Палата 24

— Итак, — прочищает горло мистер Дотсон, обращаясь к ученикам. — Как вы уже знаете, это неделя добра, и вы группами будете распределены по разным местам, но все с одной, благой целью. Это может быть дом престарелых, больница, детский дом или любое другое учреждение, людям из которого вы сможете помочь. Распределение пройдёт после уроков, и вы начнёте помогать людям уже с завтрашнего дня, так что просьба не спешить домой сразу со звонком. После уроков Стайлз и Скотт делились своими догадками, куда они будут направлены. — Чувак, не знаю как ты, но я молюсь, чтобы меня определили в больницу, — недовольным тоном заявил Скотт, поправляя лямку рюкзака на плече, — хоть с мамой чаще видеться буду. Стайлз окинул друга критическим взглядом, изгибая брови в немом вопросе. — Нет, ты серьёзно сейчас? Скотти, какая больница? Я сам там себя, Ей Богу, покойником чувствую, — мурашки пробегают по телу Стилински, откликаясь электрическим зарядом. — Пф, — фыркает Скотт и теперь его очередь критиковать лучшего друга, — И куда же ты тогда предпочитаешь попасть? — В детский дом, там… — прежде чем Стайлз успевает прояснить, Макколл разрывается от приступа смеха. — И ты ещё говоришь, что я странный? — хохочет парень, хватаясь за живот. — Ты меня, конечно, прости, чувак, но детский дом? Не подумай, но… Там ведь дети. — Кэп, Скотт! — рычит Стайлз, вскидывая руками. — «Там ведь дети?» А вдруг тебя, в твоей больнице, посадят с психопатом каким-то? Или еще с кем-то. — Ладно-ладно, у тебя явный талант ладить с детьми, — поднимает Скотт руки в примирительном жесте. — Ага, «В отличие от меня», ты забыл добавить. Скотт кидает руку за шею Стилински и ведет его к кабинету мистера Дотсона. — Не обижайся ты, сейчас и узнаем кто-где будет. Чувак, я готов с тобой хоть на край света, ты ведь знаешь. И даже в детский дом. — Так уж и быть, если с моим бро, то и больницу потерплю. Может, буду развлекать там детей. Из кабинета выходит Лидия и держит в руке карточку с объемной надписью «Библиотека». Стилински и Макколл таращатся на неё, ожидая пояснений. — Да нечего говорить. Библиотека, как библиотека. Ничего особенного, — повторяет она в который раз. — А что делать-то там будешь? — подаёт голос Стилински, недоумевая. — Ну, я так поняла, что там будут ещё два человека со мной, — Скотт и Стайлз переглядываются на этих словах и каждый думает о своем: Скотт — «Интересно, кто же это будет?», а Стайлз — «Бро, это будем мы», — и надо будет пыль протирать, книги сортировать, короче, мрак кромешный. Парни пришли к выводу, что Лидии достался не худший вариант, и следующей из класса вышла Эллисон, улыбающаяся во все тридцать два зуба. — Я буду в доме престарелых! — радуется она, не переставая улыбаться. — Мне предложили читать пожилым людям, поэтому надо подготовить список книг. Всё-таки пять дней надо будет приходить. — Могу одолжить «Заводной Ап-» Ммм, — продолжает мычать Стайлз в макколову ладонь, — убери от меня свои грязные руки. — Давайте обойдёмся без заводных апельсинов и других фруктов? — она одаривает парней странным взглядом и уходит. Они сидят ещё несколько минут в коридоре, прежде чем постучать в дверь кабинета. — По очереди, мальчики, — оповещает мистер Дотсон, наблюдая за двумя учениками на пороге. — Скотт, проходи. Друзья некоторое время смотрят друг на друга, прежде чем Стайлз выходит из класса. Остаётся только Скотт. Выходит Скотт избитый, покусанный и оплеванный со всех сторон. На немой вопрос Стайлза он так же немо поднимает свою карточку, на которой написано «Детский Дом» и координаты. Стайлз смеется, но не долго. Сцена повторяется, но только на его бумажке проблескивает слово «Больница». — Чувак, там из нормального в больнице только твоя мама! — вопит он в плечо друга. Оба хотят рыдать. Домой Стайлз приходит уставший, чуть не разбившийся в аварии на джипе (намеренно), и на вопросы отца «Как прошёл день?», отвечает простое «Все как обычно, меня избила и изнасиловала фортуна всего мира, а челюсть Скотта сегодня под ещё более странным углом. Все хорошо». Однако шерифу так не кажется. Он стучит в комнату сына, который прикладывает все усилия, чтобы подобрать подходящие книги. Он подсмотрел (не украл!!!) эту идею у Эллисон и теперь хочет подобрать интересные книги, чтобы читать их… кому? Он не знает. Может, какому-нибудь ребёнку, а, может, и бабульке. Как получится. Поэтому Стайлз закидывает в рюкзак «Антиутопию», «Колобка», «Портрет Дориана Грея», все сказки, в которых хоть раз упомянули репку и, на всякий случай, «Заводной Апельсин». — Ребёнок, мне стоит ожидать новое преступление в Бейкон Хиллс? — Да, шериф. В школе Стайлз думает о том, как лучше себя вести с пациентами. Стоит ли заводить разговор или просто почитать и уйти? Будет ли он каждый день ходить к одному и тому же человеку? Согласны ли на это вообще больные? Выживет ли он? Ладно, предпоследний вопрос правда глупый. Сразу после школы он со всей скоростью (сорок километров в час, детка) мчится в больницу, где его встречает Мелисса. — Стайлз, неужели ты будешь читать здесь? — слишком радостным тоном интересуется она. — Нет, просто решил спросить, какую дозу Адерралла необходимо принять, чтобы биться в эпилептических конвульсиях, — он ловит странный взгляд медсестры. — Да. — Хм, — наверняка многозначительно хмыкает она, — Тогда пойдём, я покажу тебе нужную палату. И она ведёт Стайлза в палату номер 24, и Стайлз думает «О, мой номер на поле» и уже строит конспирологические догадки, кто же за дверью. Дверь открывается, но Стайлз не видит ни малейшего движения. Он заглядывает глубже в комнату, и его сердце пропускает несколько ударов. Его поместили в комнату с чертовым. человеком. в коме. Стилински сглатывает ком, когда теплая женская рука касается его плеча. — Хей, Стайлз, — тихо зовет она, будто тоже чего-то опасается. — Книги, вот они. Она указывает на отдельно стоящий стеллаж с грустным количеством книг. Хотя вряд ли кто-то, кроме подростка, до этого читал пациенту сказки. — Если что-то пойдёт не так – спустись, если что-то серьёзное – зови меня, если экстренный случай – жми кнопку на его подлокотнике. Стайлз даже не стал спрашивать, что такое «Экстренный случай», списав все на то, что врачей заставили объяснить каждому ученику ход действий при ЧП. — Как мне к нему обращаться? — немного неловко спрашивает Стайлз, осознавая, что у этого человека лично спросить не может. — Питер Хейл, — Стайлз открывает рот в немом шоке. — Да, Стайлз, он самый. — Но… но… — пытается возражать Стайлз, но Мелисса перебивает его, не желая слушать. — Слушай, Стайлз. Ты умный мальчик, ты общительный и ты всегда говоришь. Когда я говорю «Всегда», я имею в виду «Всегда», — её тон становится требовательным. — У меня предчувствие, что я могу доверить тебе это. Именно тебе. Вообще, у тебя изначально был семилетний мальчик с конъюктивитом, но я отдала его Джексону. Так ведь его зовут? Какая. Нахрен. Разница. Как. Его. Зовут. Стайлз расстеряно смотрит на Мелиссу, но та уверена в своем решении. — Вы пожалеете. — Может быть. Мелисса выходит из палаты и оставляет Стайлза наедине с Питером Хейлом. Однако Стайлз говорить пока не собирается. Он медленно расхаживает по палате, облизывает каждый её угол, просматривает все книги и решает, что это просто какой-то сборник историй принцесс Диснея. — М-да, — и вздох — это единственное, что Стайлз произносит за десять минут тишины. Рот болит от молчания (так бывает только у Стайлза Я-Не-Могу-Долго-Молчать-Стилински). — Питер Хейл… — не верит он. Он хочет жадно вглядываться в лицо напротив, но это слишком смущает. Играть в гляделки с Питером Хейлом — так себе затея. Особенно, когда он совсем не моргает. Он не может не обратить внимание на правую часть лица мужчины, полностью сожженную в огне. — Тебя никто не навещал, поэтому пришёл я, — поясняет он, укладываясь на больничную койку неподалёку. — Я знаю, что мы оба не в восторге от пребывания здесь. Эй, тебе не скучно смотреть в стену? Стайлз подходит к инвалидной коляске и медленно разворачивает ее в сторону окна. — Так лучше? Не стоит, не благодари, — Стайлз чувствует, что все, что сейчас льётся из его рта звучит ужасно неправильно, но остановить это он не в силах. — Я ведь знаю, кто ты такой. Тебя никто не навещает, но это не страшно. Ещё пять дней ты от меня не избавишься и не остановишь мой поток слов. И Стайлз вспоминает, что забыл спросить у Мелиссы будет ли он все это время ходить к Питеру. Хотя теперь он знает, что ответ ему ни к чему. — Знаешь, я всегда любил страшные кровавые истории, но не когда они происходят на самом деле. Я знаю кучу способов возможной смерти, и сгореть заживо, как по мне, самый мучительный и ужасающий из всех. Он выдерживает паузу и вздыхает. — Я бы не смог жить после такого, и, может, ты тоже не захочешь, когда вернешься телом в этот мир. Воспоминания не сотрешь. И я даже представить не могу, какую боль ты испытываешь и будешь испытывать, вспоминая о семье. Стайлз слегка опирается на инвалидное кресло, продолжая говорить. — Ты, бесспорно, герой. Типа, ты не спасаешь ничьи жизни, как Бэтмен, ты не стоишь на страже порядка, и ты не Человек-Паук, но будет геройством, если ты спасешь свою жизнь. Стайлз пилит затылок мужчины взглядом, стыдясь своего интереса. — Я читал Википедию, но, честно, не знаю, который год ты в таком состоянии. Года три, наверное? Хотя, наверняка больше. Я читал это года два назад и тогда было написано, что ты уже три с половиной года в коме. Лет шесть, получается. Сесть обратно за койку — то, что остаётся сделать Стайлзу. — Дай мне потом знать, что ты прекрасно слышал все, что я тебе тут плету, хотя, знаешь, я могу разговаривать долго и много. Очень много. Поверь, так много, что ты не хочешь знать этого, — Стайлз улыбается и даже посмеивается. — Не против, если я сниму этот ужасный, школьный пиджак? Спасибо. Стайлз вешает пиджак на стульчик около двери. — Не думай, что я настолько больной, что специально пришёл к тебе в пиджаке, не-а. Во-первых, я не знал к кому иду, а во-вторых, у нас сегодня в школе фотосессия была. Кстати, так совпало. Стайлз хмурится, когда вспоминает, что надо читать, но быстро забывает об этом вновь. — Тебе вообще объяснили, кто я, и что здесь забыл? Я бы на твоём месте был бы в ярости от такого, — прыскает от смеха парень, складывая руки на коленях. — Меня зовут Стайлз Стилински, ну, точнее, Стайлз – это прозвище, которым меня все зовут, даже мой отец, а настоящее имя – Мечислав. Язык сломать можно, да? — он делает недолгую паузу, позволяя Питеру осознать, что он думает по этому поводу. — Ну, теперь ты знаешь, почему Стайлз. Мне шестнадцать лет, и я учусь в старшей школе, в общем, все как обычно, и я даже не Супермен, не оборотень, не вампир и ничего подобного. Скучно жить простой жизнью шестнадцатилетнего Стайлза. И, кстати, здесь я из-за этой старшей школы. У нас новый учитель, и он гребанный добродетель. Задал нам добродетельное задание на неделю добродетельной добродетельности. Опять же, дай мне знать, если захочешь или уже хочешь перегрызть мне глотку, и я постараюсь помолчать или, в крайнем случае, почитать. Но ничего не могу обещать. Ты сейчас будешь смеяться, но для меня «молчать» — это как для тебя «не молчать». Ну, ты понял. Миссия невыполнима. Хотя, только в моём случае. У тебя, конечно, ещё много времени впереди, и ничего страшного, если тебе понадобится поверх ещё шесть лет, чтобы прийти в себя. Стайлз вдыхает аромат больничной палаты, и это ощущается, как резиновые перчатки стоматолога во рту. — Тебе прочитать все ненатуральные моменты из Портрета Дориана Грея или просто Золушку? И заканчивает Стайлз свой визит на объяснении почему Лорд Генри — идиот, испортивший Дориана, а Бэзил — жертва его нравоучений. — Почему-то уверен, что Лорд Генри твой любимчик. На следующий день Стайлзу так не терпится рассказать о новом знакомстве Скотту, что он отрывает его от Эллисон и в ее же присутствии вопит: — Ско-отти-и, — тянет гласные он, — угадай, кому я читаю. Ни за что не угадаешь! МакКолл на слово верит обещанию лучшего друга и даже не пытается предположить, стискивая зубы. — Даже не знаю, — закатывает он глаза, недовольный наглостью Стайлза. — Питеру Хейлу, — немногословно говорит Стилински в непривычной для себя манере. — Да-да, тому самому, которого сожгли в пожаре. И да, тот, который в коме уже шестой год. У Скотта отвисает нижняя челюсть, и он уже не думает, что его новость о том, что он читает довольно милой девочке, удивит Стайлза. Они так и стоят возбужденные, пока не звенит звонок. После уроков Стайлз заставляет джип ездить быстрее, чем сорок километров в час, так уж ему не терпится попасть в больницу, в 24 палату. Он открывает двери и моментально встречается с Мелиссой. — Ну, я пришел, — неловко бубнит парень, улыбаясь и надеясь, что медсестра не подозревает, какое огромное шило сейчас в его заднице. — Привет, Стайлз, — и он вспоминает, что не поздоровался. — Отлично, пойдём, проведу тебя в палату. — Это необязательно, я прекрасно помню, второй этаж, налево, 24 палата, красная кнопка на правом подлокотнике инвалидного кресла и все такое, — тараторит от нетерпения подросток, припрыгивая на месте. — Оу, — лицо Мелиссы выглядит сожалеюще, и Стайлз успевает напрячься. — Сегодня твоя палата — 15. — В каком смысле? — недоумевает он, глупо моргая. — А как же 24? — Больных много, Стайлз, а из твоего класса сюда приходят только четверо, включая тебя. Надо за пять дней успеть посетить как можно больше людей, — она смотрит на разочарованное лицо лучшего друга сына. — Прости, Стайлз. — Но… — он качает головой, — Но я же могу иногда приходить… в 24 палату? Да? — Мне жаль, Стайлз, — отвечает женщина на возгласы подростка. — Мы пускаем только родственников, а их у него… — Мелисса вздыхает. — Известно только про его племянника, Дерека Хейла, но ты не он. — Мелисса… — Стайлз уже готов умолять, но женщина останавливает его поднятой ладонью. — Нет, Стайлз, — чеканит она. — Пойдем, провожу тебя. На этот раз в палате лежит женщина, пережившая инфаркт. — Эм, здравствуйте, — неуверенно здоровается Стайлз, прикрывая за собой дверь. — Если что, я Стайлз. Вот. На протяжении всего визита Стайлз только и делает, что читает басни, лежащей... бабуле? Женщине? Стайлз не знает, сколько ей лет. Но уже под середину встречи его мозг начинает кипеть, и он начинает свой обиженный рассказ. — И потом маленький мальчик говорит, что они не смеют так с ним поступать и заставлять его делать то, чего он не хочет, или запрещать делать то, что он хочет, но это никого не волнует. Если мальчик просто хочет ещё раз встретиться с одним человеком, то это его воля и не надо её пресекать, понятно? Может, если разрешить ему сделать то, что он хочет, то он успокоится и отстанет, неужели это так сложно? Понимаете, о чем я? Резко в комнату вбегает медсестра, не Мелисса, и Стайлз подскакивает на стуле, чуть ли не падая с него. — Что-то случилось, миссис Пак? — встревоженным голосом спрашивает врач, озираясь по сторонам. — Зачем жали на кнопку экстренного случая? — её голос звучит спокойнее, когда она видит, что пациент в порядке. — Уберите его, прошу, — она тычет своим старческим пальцем на Стайлза, хмурясь. Уже на выходе из больницы Стайлза останавливает Мелисса. — Ты уже уходишь? — удивленно спрашивает она, проверяя свои часы. — Эм, да, — он отводит взгляд, убирая ладонь с ручки двери, — меня попросили «убрать». Буквально. — Эх, Стайлз, — она качает головой и вздыхает, после чего берет подростка за локоть и ведёт за угол. — И что же ты натворил в этот раз? — Я… Я просто говорил, наверное, — он пожимает плечами и старается сделать этот жест наиболее беззаботным. — Ты сама говорила, что я всегда разговариваю, цитирую, «Когда я говорю «Всегда», я имею в виду «Всегда»». — Ну Стайлз, — ее лицо становится воплощением нежности, и Стайлзу кажется, что такой улыбкой умел улыбаться только один человек девять лет назад. — Ты… Ты правда так переживаешь из-за мистера Хейла? — Не знаю, нет, наверное? Просто… шесть лет — это слишком много, чтобы вернуться к нормальной жизни. Скажи, Мелисса, сколько раз его навестили за эти шесть лет, не считая меня? — Три раза, Стайлз, три. Дважды его племянник и один раз племянница. — Он сейчас сидит в палате, на кресле, которое вы даже не думаете повернуть в сторону окна, а не стены! — Стайлз повышает голос, зная, что не имеет права злиться на Мелиссу. — Извини… Мелисса некоторое время выглядит смущенно, но все-таки она берет ребёнка за руку и ведёт на второй этаж. — Ты- Ты правда? — Стайлз обнимает Мелиссу, пока они поднимаются в лифте. Дверь с числом 24 манит, заставляет себя открыть, и Стайлз поддаётся. Он оставляет Мелиссу за дверью и оглядывает палату. — Привееет, — тянет он, улыбаясь во все зубы. — Скучал? Знаешь, меня еле впустили, пришлось заминировать правое крыло больницы на первом этаже. До нас долететь не должно. Стайлз ставит свой, да, он уже присвоил его себе, стул прямо перед Питером, садится и открывает свой рюкзак. — Так, у меня есть несколько новых книг, и у меня точно будет грыжа, если я буду таскать их с собой весь день по школе, а потом еще и здесь. Так что, думаю, ты не против, если книги я оставлю на этом замечательном, пустом, книжном стеллаже. Ты ведь не против? По взгляду вижу, что нет. Пока складывает книги в своём порядке, Стайлз активно ведёт разговор. — Знаешь, ставлю сто баксов на то, что когда ты выйдешь из комы, ты терпеть не сможешь больницы. Я бы поставил больше, но боюсь, что ты разоришься, — Стайлз задорно подмигивает и улыбается. — Я уже девять лет избегаю больницы. С тех пор, как умерла моя мама. До сих пор с трудом даются эти обязательные медосмотры, но Мелисса и мне не делает поблажек. Ну, это мама моего лучшего друга, Скотта. Она здесь работает, и, наверняка, ты её знаешь. Это она впустила меня сюда, так что перед тем, как перегрызть мне глотку, вспомни это. Кстати, хочешь расскажу, как я сюда попал? Этот рассказ обещал быть огромным по объёму, с красочными описаниями и интересными иллюстрациями, но Стайлз избавил несчастного Хейла от страданий и начал: — Я думал, что я все эти пять дней буду к тебе ходить, а оказалось, что нет. Я, конечно, расстроился, но не обольщайся, нетушки-нетушки, — он вытягивает указательный палец вперёд, — Мелисса отвела меня к какой-то бабульке, я начал ей читать, а потом просто рассказывать что-то. Она, видимо, нажала на кнопку экстренного вызова, и прибежала медсестра. А потом эта бабушка сказала: «Уберите его, прошу», ну и я, конечно, просто обалдел от такой наглости. Но я даже рад, что так получилось. Думаю, не будь ты… — Стайлз, на удивление, старался подобрать слова, — заключен в своём теле, ты бы тоже вызвал экстренную помощь. На самом деле, я понял кое-что из этого. Ты… Ты умеешь слушать. Я уверен в этом. И, наверное, благодарен за это. Ох, мужик, я бы похлопал себя по плечу, но… Сам понимаешь. Стайлз посмеивается, а затем выпрямляет спину. — Жуть, как устал. Надеюсь, ты не против, если я здесь немного посплю? Спасибо, я ни на секунду не сомневался в твоём ответе. Стайлз уснул, задумываясь о том, что он сам придумал характеристику этого человека. Вдруг он грубый, злой, нетерпеливый. Вдруг его голос хриплый, как у курильщика и слушатель из него не очень. Но Стайлз не сомневался ни в себе, ни в нем. Это был первый случай, когда он в чем-то беспрекословно уверен. Проснулся Стайлз через минут пятнадцать от того, что кто-то дёргал его за плечо. Словив несколько инфарктов, он открыл глаза и успокоился. Это оказалась Мелисса, к его счастью или сожалению. — Стайлз, сейчас сюда придут врачи, тебе стоит поторопиться. Жду внизу через две минуты. Стайлз бросил на неё взгляд, когда она закрывала за собой дверь и принялся объяснять Питеру, как будто он не может слышать никого, кроме болтливого подростка. — В общем, мне надо валить, как можно быстрее, понимаешь, мою заминированную бомбу в правом крыле первого этажа нашли, и я первый и самый главный подозреваемый. Был рад поболтать — «с тобой» — так и вертится на языке, но Стайлз почему-то не произносит это, — но мне пора. Покеда! Он долго машет Питеру рукой и скрывается за дверью. Домой Стайлз приезжает в пять часов дня, греет себе пиццу с ветчиной и сыром в микроволновке, наливает стакан апельсинового сока и поднимается в свою комнату, сопровождая действия мычанием песен под нос. Он жадно поглощает еду и звонит Скотту по видеосвязи с компьютера. Машет рукой, когда связь налаживается и начинает говорить с набитым ртом. — Короче, я только вернулся из больницы. — Ну и как? — обеспокоенно интересуется Макколл, складывая руки на своем столе и устремляя взгляд на друга через экран. — На удивление, все хорошо. По крайней мере, с Питером, — добавляет Стайлз, считая, что так сказать будет правильнее. Он рассказывает ту историю, что приключилась сегодня в больнице, периодически откусывая кусок от пиццы или отпивая от стакана сока. — И ты чувствуешь себя нормально в больнице? Если тебе некомфортно, мы можем попросить мистера Дотсона поменять нас местами. — Скотти-бой, ты чем слушаешь? — усмехается Стайлз и вытирает жирные руки о заранее подготовленную салфетку. — Я так хорошо себя не чувствовал уже давно. Наверное, с тех самых пор. И… понимаешь, это только второй день, а я уже буквально зависим от разговоров с ним. Никто меня больше не может слушать так долго и терпеливо, как он. — Стайлз, он в коме, он не может тебя заткнуть, он даже не моргает, и все его лицо покрыто ожогами, конечно, тебе кажется, что он тебя слушает, — слишком ядовито отвечает Скотт, и Стайлз хмурится. — Ты ревнуешь? — улыбается подросток, беря на слабо. — Ну-ну, Скотт, не переживай, ты мой лучший друг навеки, даже не сомневайся, — через секунду его лицо погружается в задумчивость. — Если честно, мне бывает… жутко, не знаю, смотреть на него. Его глаза сквозь душу смотрят, это стремно, правда, я понимаю, почему ты так говоришь. Но у меня такое чувство, будто он все понимает. Всё, что я говорю. Что он может обрабатывать информацию, которую я рассказываю, и что он мысленно отвечает на мои вопросы «Нет», но я все равно делаю по-своему. Скотт, у него никого нет, и мне кажется, что я — единственное, что ему не даёт сойти с ума от одиночества и скуки. — Он был один шесть лет, ты думаешь, что его все еще это волнует? Ты ни разу не подумал, что он хочет, чтобы ты ушел или замолчал, но ничего не может сделать? — Скотт выдыхает прямо в микрофон наушников, и по коже Стайлза бегут мурашки. — Стайлз, лучше все оставить, как оно есть. Кто знает, как он отреагирует на какие-либо изменение, а ты, прости меня, одно сплошное изменение. — Во-первых, мне не нравится тон, в котором ты говоришь. А во-вторых, ты действительно думаешь, что я не должен к нему ходить? Поверь, если бы ты увидел эти потускневшие глаза, ты бы под дулом пистолета так не сказал, — Стилински зло хмурится, не глядя на экран компьютера, нервно ковыряя ногти. — Я хочу туда ходить. Там я чувствую себя собой. И там я могу сказать всё, что я думаю. — А ты не думаешь, что это эгоистично? Чувак, он не подушка, которой можно перед сном излить чувства и слезы. Он такой же человек, и ты не должен использовать его как инструмент. — Я- Ты… Ты, должно быть, прикалываешься надо мной, Скотт. Инструмент? Я не плачу в его парализованное плечо и не ною о том, какие все плохие, хотя мог бы. Я не хочу делать ему ещё больнее, не хочу нагружать его, я просто хочу делиться с ним событиями дня или рассказать, что изменилось в Бейкон Хиллс за эти шесть лет. Я просто хочу… Хочу дать ему почву для размышлений, чтобы он наконец-то заставил себя думать о чем-то, а не просто пялился в окно, который год подряд. — А хочет ли он этого? — Его жизнь еще продолжается, и если он хочет жить, как нормальный человек, то… Что ты сказал?.. — А хочет ли он этого, Стайлз? — повторяет вопрос Скотт. — Ты просто… Просто… — Стайлз несколько секунд молчит, а затем злобно выпаливает, — Вали уже к своей Эллисон. Стайлз ещё несколько раз жалеет о сказанном, пока делает уроки, и так наступает поздний вечер. Парень засыпает до того, как приходит его отец, поднимается в его, Стайлза, комнату, целует сына в лоб и заботливо накрывает одеялом, пока подросток об этом и не подозревает. Утро не кажется таким замечательным, ведь первое, что встаёт перед глазами — это Скотт, а фраза, сказанная вчера в жарком споре, отдается многоголосием. Уже в школе Стайлз старается не встречаться со Скоттом, но тот наступает на горло прямо у входа в школу. — Привет, Стайлз. — Привет, Скотт. Они проходят несколько шагов до своих шкафчик в гробовой тишине, и Стайлз начинает первый: — Прости, Скотт, — он пытается спрятать стыдливо краснеющее лицо за открытой дверцей шкафчика, — Я не хотел говорить это. — И не должен был, — парирует Макколл. — И не должен был, — подтверждает подросток. — Я тоже должен извиниться, — очередь Скотта краснеть. — Думаю, ты прав, это ревность, наверное. И если ты захочешь выговориться, а к Питеру ещё долго не попадёшь, то можешь рассчитывать на меня. — Спасибо, бро, — они некоторое время стоят друг напротив друга, прежде чем Скотт накидывается на Стилински. — По глазам вижу, ночь была долгая, — констатирует МакКолл, шагая в кабинет экономики. — Это не важно, когда впереди ещё более длинный день. После уроков, в больнице, Стайлз уже поджидает отошедшую Мелиссу около стола, нервно барабаня по нему. — Не думал над походом к неврологу? — она появляется так же неожиданно, как и сегодня появился её сын. — Если сегодня снова запрете меня с бабульками, которые считают меня нечистой силой, то задумаюсь. — Это не тебя заперли с ней, а её с тобой. — Мне становится обидно, когда гениальные фразы звучат не моим голосом, — делится Стайлз. — И еще кое-что… — Да, Стайлз, — улыбаясь, подтверждает Мелисса, — я договорилась, и теперь можешь ходить к нему оставшиеся три дня, но на большее я не договаривалась, Стайлз. Три дня. Считая этот. — Божечки, Мелисса, — он почти напрыгивает на женщину с обниманиями, прежде чем приходит в себя. — Я обещаю, что ты не пожалеешь. А обещания Стилински держат. С каждым разом Стайлз заходил в любимую палату с бóльшим чувством безопасности, чем в предыдущие. И каждый раз палата казалась комфортнее и роднее, чем обычно. — Два дня, Стайлз, это слишком короткий срок, чтобы назвать что-то родным и безопасным, — он стоял, облокотившись на подоконник, глядя на скучный пейзаж. — Ты ведь так не думаешь, да? Человеку, прожившему здесь шесть лет, вряд ли известен ответ на этот вопрос, но я хочу, чтобы ты подумал об этом. Они сидят минут десять в тишине, пока Питер думает. — Не копай слишком глубоко, не погружайся на дно, иногда ответ прост и лежит на поверхности, и мой ответ таков: Нет, два дня – это не слишком короткий срок, чтобы считать что-то по-настоящему родным. И я – прекрасное тому подтверждение. И наоборот, кстати, тоже так работает. У меня есть лучший друг Скотт, я тебе рассказывал уже, и у него есть отец, как не странно. Не думаю, что за шестнадцать лет он начал считать его родным. Или взять тебя к примеру: ты здесь шесть лет, но считаешь ли ты эту больницу родным местом? И палату тоже нет. Стайлз чувствует себе ужасно, отвратительно и очень-очень грязно, что никакое мыло не отмоет, когда поднимает такие темы при Питере. Он не может говорить Питеру такие вещи в лицо и поэтому ложится на больничную кровать, утыкаясь лицом в потолок, как будто это должно спасти. — Эм… я должен тебе сказать кое-что, что сказал мне вчера мой друг. Сегодня мы поговорили и решили, что это было сказано лишь из… ревности, но у меня такое чувство, что этот разговор должен был произойти, чтобы я рассказал тебе это. В общем… Не знаю почему, но меня тянет к тебе, к этой отвратительной больнице, в которой умерла моя мама и умирают десятки людей. Я чувствую долг рассказывать тебе все, что происходит со мной или не со мной. И это тяжело объяснить окружающим, хотя бы Скотту, и… просто дай мне знать, что когда я тебе ною, ты все понимаешь. Он сказал, что я использую тебя как инструмент, чтобы излить чувства, что тебе это надоедает, но я не смогу перестать приходить к тебе. Лучше… Лучше я буду болтать, чем часы тикать в этой тишине. Я просто хочу сказать, что ты стал мне по-настоящему дорог, только не смейся. К сожалению, Стайлз не видит, как уголок губ Питера приподнимается в ухмылке.