Together we'll rule our world

             Небоскребы выглядят грандиозно, исчезая где-то в редких облаках, особенно на закате, и только в душе проскальзывает что-то ностальгичное. Пустые квартиры, слепые разбитые окна — вот все, что осталось от прежнего Токио. Улицы пустынны, потому что жизнь дороже, но здесь, около дома, куда поселили его, еще горят фонари, окна целы, поэтому, если постараться, можно найти кого-нибудь. Именно поэтому Гето больше по душе заброшенные здания. Внутри этого номера, конечно, включен кондиционер с автоматическими освежителями, или что там еще могли предоставить им американские друзья, находясь на прогрессивном пути развития, когда Япония погрязла в междоусобицах и прочих внутренних склоках, но снаружи, снаружи непрерывно пахнет гнилью.       Эта гниль везде. На изредка подающем звуки желудке, на корне языка, в его крови, и Гето залпом опустошает бокал красного вина какого-то там года и никогда не может насытиться. Вкус проклятий не перебьет ничто: ни дешевый фастфуд, ни самая изысканная пища, включающая в себя лягушачьи лапки или вовсе человечину. Ей в последнее время часто торгуют, и Гето знает, о чем говорит, когда приводит сравнения.       Этот шепот не перебить. За последние десять лет он погрузил в себя тысячи новых проклятий, совершил несколько центральных ошибок: не стоит есть тех, что способны складывать слова в целые предложения. Они имеют душу, и нескольким душам тесно в одном теле. Бормотание. Участившиеся кошмары. Что-то вроде мухи, решившей найти пристанище около твоего уха, которая никогда, блять, не прекращает жужжание. Гето, потирая переносицу, изредка их выслушивает, иногда даже вызывает к себе не для кровавой бойни, а просто так, чтобы подышали свежим воздухом.       Но сегодня он говорит только:       — Заткнулись.       Шепот в его голове умолкает. Обозленные, но слишком слабые для восстания проклятия особого уровня прячутся под его рёбрами, потому что знают, что иначе рот самых болтливых будет зашит, и избавиться от нитей можно будет, лишь вспоров их отросшими ногтями. Гето не раз практиковал, не раз экспериментировал. В конце концов, если он не вызовет проклятия, они не смогут выйти, значит, жалобы послать можно лишь напрямую к обидчику. Иным способом встретиться с обитателями чистилища, похороненного в его разуме, можно только при расширении территории: территория Гето — сущее кладбище, невероятно просторное, в котором проклятий кишмя кишит и в котором им становится тесно, потому что он переусердствует и переедает.       Приказ тем, кто находится в его желудке, эхом разносится по пустынным коридорам и наверняка заставляет услышавших выпрямиться, проснуться, судорожно выдохнуть и спрятаться в тени, чтобы ненароком не убило. Собственно, среди обитателей коридора ничего интересного не найти: несколько приближенных и с сотню обезьян-охранников, которые, трясясь коленями, мало на что способны, потому что, очевидно, обезьяны. Гето не неженка и эгоистично считает, что может справиться без охраны; обычно он предпочитает оставаться в полном одиночестве, разве что уступая пространство другим магам, но уровень угрозы для его жизни вынуждает подпускать к себе остальных, причём так близко, что он даже отсюда чувствует их зловоние.       Он запирает дверь, отходя от окна с видом на тесные-тесные стены мертвого города, и обводит глазами свою ночлежку на сегодня. По большей части он предпочитает заброшенные храмы, и никто не против, потому что мало кто может пойти против слова Мастера, потому что в храмах тишина и благодать, злые духи туда не проникают, и даже те, что хранит Гето в своем животе, затихают ненадолго без его приказов.       Нынешняя ночлежка — мзда. Высокие окна, в которых видно мертвый Токио, который, стоит признать, с этого этажа таковым не кажется. Массивный стол прямо напротив окон с креслом, обитым кожей, позолоченные ножки, витиеватые оборки и прочие изыски роскошного прошлого. Квартира, что ему выделили, включает в себя два этажа, и сохранила она вид достойный, наверное, принадлежала какому-нибудь наркобарону или магнату до точки невозврата, когда Гето пришел к власти.       Этот вид угнетает. Разнести его на части не дает только опасность нападения и забитый алкоголем мини-бар, треть которого Сугуру уже опустошил за прошедшую неделю, тоскуя в ожидании новостей, способных порадовать его. Увы, это чувство, когда остаёшься в тени и избегаешь драк, невозможно ничем перебить, потому что все причины и следствия давно изучены. Название ему — скука. Алкоголь его не берет, не убивает, а исчезает только, как и все остальное, в глубине его рта, через протоптанную дорогу, чтобы потешить недавно проглоченные проклятья редко попадающими в рот каплями.       Красные, как кровь, которой бы они питались, если бы Гето, пристрастившийся к вину — единственному напоминанию о их жалком существовании, не поместил бы их внутрь себя.       Он знает, что проклятия его терпеть не могут, если способны на чувства.       Он знает, что его не может терпеть большая часть Японии.       И он ненавидит их в ответ настолько же.              Его шаг уже нетвердый. Корпус качается из стороны в сторону, и он, бросая бокал куда-то в угол и уже не слыша, как тот разбивается о пол, снова проходит к окнам. Вид сверху — еще ничего, но снизу шастают обезьяны, не поднимая головы. Наверное, чувствуют его взгляд и теснее только прячутся в посеревших накидках, пытаясь спрятать метки осквернённых.       Масса.       Серая масса.       Люди второго сорта: знать не знают о демонах под кроватью, о призраках наслышаны только из мифов и легенд, которые сами распространяют. Их, конечно, выделяет в толпе пустая голова, но как более выразительный знак — метка. Где придется: на лице, на руках, на бедрах. Изображение обезьяны, выжженной на коже, на кости, чтобы смотрящий не обманывался. Эти метки распространили уже десять лет назад, но привыкнуть к ним еще придется всему остальному миру, а не только вдоволь настрадавшейся Японии.       Гето выдыхает. Ему невдомек, что больше вызывает омерзения — сами проклятья или их создатели, но на сегодня он устал от компании обоих. Он закрывает глаза, чтобы не видеть этот опостылевший город, и вовремя: за спиной как раз слышится внезапный хлопок, и пол содрогается под весом грузного тела, появившегося из ниоткуда.       Он оглядывается через плечо, поежившись. Мантия не согревает, если даже сквозь слои ткани на тебя надвигается арктический лед, а он, безусловно, уже готов столкнуться с попутным кораблем. Фигура статная вне сравнения с высокими потолками: широкие плечи, обтянутые плотной черной тканью, пропитанной кровью, невозможно длинные ноги, грузное туловище, состоящее из мышц и только. Годжо Сатору — чистой воды зверь, и возраст вкупе с волчьим образом жизни не пошел ему на пользу. Он стал шире везде: в лице, в плечах, в груди, и от плотного питания, смешанного с тренировками, опух до невероятных размеров.       Но важнее его лицо.       Из-под белой ткани, окропленной кровью, выглядывает только кончик ровного носа и четко очерченные губы. Линия челюсти — острие бритвы, челка небрежно откинута вверх, точно от разряда тока. В лунном свете он весь белый-белый, как на кинопленке пятидесятых, и почерневшая ткань формы ничуть не помогает добавить красок в лишенное румянца изображение. Единственная краска — чужая кровь. Его одежды черные, но бинты на лице имеют главный минус, и этот минус позволяет обезьяньей крови впитаться в повязку, осквернив лицо существа самого чистого в городе, в стране, в мире и далее по накатанной, куда дальше, куда больше.       Он делает неустойчивый шаг, тоже пьяный, но от безумия и чужой крови, и вот Гето уже оказывается рядом, заключая его в объятия. Шелковая ткань мантии пропитывается черт знает чьими жидкостями, потяжелевшее от них тело откидывается на подставленное плечо, а сам Сатору утыкается губами в его лоб. На ощупь он — мертвенно-ледяной.       Охота прошла по плану.       Гето просовывает запутавшиеся в длинных рукавах руки ему под мышки и утягивает к креслу, обитому кожей. Сил хватает, несмотря на то, что он предпочитает отсиживаться в тылу и болтать-болтать, речами завлекая в свою паутину угодных себе мух и не очень. Впору позвать служащих-обезьян, но он, уставший от нечленораздельных криков, оставляет затею и помогает Годжо устроиться удобнее, аккуратно, почти нежно расправляя его напряженные ноги. Тот поддается, точно марионетка. Охота на время ослепила его, потому что все знают, по слухам или посмертно, на что способен пойти Шесть Глаз ради Мастера Гето.       Мастер Гето собственной персоной достает из ящика пачку влажных салфеток и начинает нежно оттирать бледное лицо от засохшей крови.       — Ты снова испачкался, Сатору, — мягко говорит он.       В первый раз это произошло в две тысячи восьмом, прямо на центральном телевидении. Что в магическом мире, что в обычном оплакивали два события. Первое: массовое убийство, произошедшее по причине резкой вспышки, прижавшей целую толпу людей к стене и раздавившей их до сломанных костей и органов вперемешку. Это случилось в день смерти Рико Аманаи. Никто не мог объяснить массовое убийство, и обезьяны, глупые обезьяны нарекли этот день траурным, потому что природа до того не изучена, что все еще может их удивить. Глупцы. Их доступ — меньше трех процентов знаний, которые никаким пределом вроде уровня моря не ограничивается, но они все равно считают себя высшей расой.       Второе событие произошло полугодом позже, когда весь магический мир обыскался наследника рода Годжо, по подозрениям и совершившего массовое убийство, в конец обезумевшего от переизбытка силы, и Сугуру Гето, второй по силе шаман, отправился на задание, перебив в два раза больше людей, разозлившись из-за брошенных в карцер сирот, впоследствии усыновленных им.       Одна причина, несколько следствий. Гето Сугуру не остановил Годжо Сатору. Годжо Сатору не остановил Гето Сугуру. Они, два самых сильных шамана своего поколения, были заодно, когда объявили войну всему роду человеческому и выпустили пар, хранившийся в молодых телах, на тех, кто пытался помешать им вершить справедливость любыми средствами, оправдывающими цель.       Вот так, в две тысячи восьмом году двадцать четвертого декабря на центральном телевидении раздался мощный хлопок. Действующего премьер-министра, дающего в этот момент интервью, убило ударной волной, а в поле зрения камер с попавшей на щеку кровью вошел молодой человек, облаченный в мантию. Выглядел он впечатляюще: доброжелательная улыбка, прищуренные глаза, голос — гортанный, движения — механические. Он упал в кресло, где только что сидел премьер-министр, не побрезговав размазанными по нему кишками, и закинул ногу на ногу, хотя под мантией этого не было видно.       Ведущая программы — симпатичная девушка лет двадцати — открыла рот в приступе шока, едва-едва не потеряв сознание от того, что органы высокопоставленного лица попали ей на белую юбку и кофточку, и молодому человеку пришлось самому вырвать из ее окаменевших рук микрофон. Он сказал с активной жестикуляцией, за которой с другой стороны экрана люди следили, словно заколдованные:       «Пришла новая эра».       (Впоследствии его слова разбирали на цитаты, поместив те в утренних газетах).       За его спиной стояла фигура, угрожающе грузная. Стоит признать, она привлекла внимания больше. В сравнении с залетевшими в комнату охранниками, которых через мгновенье показательно разорвало на несколько кусков, он был выше на голову-две, и на его глазах располагалась белая маска. Чуть позже люди поняли: это было благословением. Никогда нельзя было позволять Шестиглазому снимать повязку, потому что иначе — смерть.       Он действовал не в полную силу, но все равно вынуждал всех, кто находился перед экранами, дрожать лишь от того, что находился в их поле зрения. С белыми волосами, широкими плечами и аурой, не подпускающей к себе (так, по крайней мере, они называли безграничность, суть которой была слишком тяжела для обезьяньего мозга, остановившегося на какой-то там стадии развития).       Молодой Мастер сказал:       «Пришло время раскрыть секрет. Вы — обезьяны. Вы слепы, потому что зло уже рядом: оно находится на ваших плечах, в спальнях и детских, оно имеет под собой человеческую природу и должно быть уничтожено».       Он сказал:       «Я — своеобразный мессия, и я пришел спасти вас».       Фигура сзади него не двигалась. Угроза была осязаема, чувствовалась в воздухе, хотя её никто не произносил, угроза — как немой крик, ультразвук, лопающий барабанные перепонки. Не то чтобы без этой угрозы Мастера бы проигнорировали. В тот день много людей присягнули ему добровольно, потому что эффект был несоизмерим, дьявол оказался целителем: пропали головные боли, младенцы перестали кричать по ночам без очевидных причин, сошли на нет необъяснимые человеческие пропажи, а Гето Сугуру встал во главе Японии.       Только сейчас власть не имеет для него никакого смысла. Он выбрасывает в мусорную корзину очередную грязную салфетку, а Годжо окидывается на спину, его рот приоткрыт и делает выдохи-вдохи. Гето ласкает его лицо, и аккуратно, словно царскую корону, снимает повязку, стягивая ее до шеи, содрогающейся от нервных глотков. Отходит на пару шагов назад, чтобы увидеть картину с жирным намеком на трагичность, века так семнадцатого, где рты искривлялись в крике, глаза слезились, а лица приобретали выражения вроде зловещей долины задолго до того, как этот термин появился.       Но это лицо намного лучше.       Его можно увидеть только в темноте, когда Гето стоит напротив. Распахнутые небесно-голубые глаза, слишком большие, чтобы быть реальными, обитые паучьими белыми-белыми ресницами; прямой нос, красиво очерченные губы и частое-частое дыхание.       Это лицо — самое прекрасное из проклятий, что бы Годжо ни говорил там о любви.       Гето проводит по нему кончиками пальцев, изучая. Чувствуя тепло его руки, но ничего не осознавая, Годжо жмется к его ладони и наконец прикрывает глаза, до этого не моргавшие. Становится чуть спокойнее, точно спадает напряжение в комнате. Взгляд Годжо — как у слепца. Зрачки не меняют положения, суженные, подернутые пеленой, направленные строго прямо.       Эти глаза можно видеть только Гето и приговоренным к смертной казни. Возможно, поэтому атмосфера мрачная. Возможно, атмосфера мрачная потому, что Гето осознает, что кровь на одежде Годжо пролита по его просьбе.       Предположений много, но, боже, как же неисповедима человеческая голова, человеческий разум.       Гето делает шаг назад, выпуская Годжо из рук и осматривая его на наличие травм. Смешно, если говорить о человеке, обладающим безграничностью, но эта больная любовь не перестает удивлять, да и перестраховаться надо. После очередной охоты его разум находится на перепутье, перегруженный постоянным применением техники, и теперь ему следует отдохнуть. Видимо, он был на поле боя достаточно долго, что снял бесконечность под конец и испачкался кровью. Благо — чужой. Такая небрежность нежелательна и редка, но Гето не отрицает, что Шестиглазый мог просто увлечься, очарованный чужими страданиями и внутренним протестом, ведь какая-то часть его неизведанной души все еще против.       Придет в себя он не скоро, но Гето ждать не может и опускается на колени прямо между невозможно длинных ног, соскучившись по великолепно вылепленному телу. Руками себе не помогает, только пуговицу расстёгивает. На губах остается металлический привкус, вполне ожидаемый, по восприятию — грязный и мерзкий. Форма Годжо не всегда удобна, но он вполне в силах поддеть молнию зубами и стянуть плотно прилегающие штаны до расставленных по две стороны от него щиколоток.       Тяжелая ткань падает на пол. Перед лицом Гето он уже напряженный, и тот не выдерживает: проводит по внутренней стороне бедра пальцами, сжимая член, наполовину возбужденный, контрастно теплый, и поджавшиеся яички, как бы намекая проснуться и получить удовольствие в благодарность от повелителя.       Снова распахиваются голубые, невероятно голубые глаза, разъединяя ресницы — крылья мотылька.       Пустой взгляд. Абсолютно пустой. Гето цокает, понимая, что, чтобы привести Годжо в себя, придется повозиться, и снова обхватывает его член ладонью. Стоит опустить вниз нижнее белье, и красная-красная головка бьет его по щеке, вынуждая отвернуть лицо. Ощущение мокрое, склизкое, точно брызги крови. Сатору все еще тяжело дышит, и перед его глазами, распахнутыми и отведенными к потолку, — мертвецы-мертвецы-мертвецы. Его охота заключается в выслеживании обезьян, отбившихся от рук, и его мозг перегружен от беспрерывного удержания техники в течение… сколько там прошло с момента разлуки, месяц, неделя? Кому-то другому это дело Сугуру отдать не может, потому что подрастающее поколение еще не готово, а те, у кого за плечами есть опыт, не заслужили доверия.       Они пришли в токийский колледж на следующее утро. Люди уже расступались перед ними, пришедшими пешком до школы, все еще отдающими зловонием расчлененного тела. Лестница — бесконечно длинная, знакомая по школьным временам, — встречала их с объятиями, не очень распростертыми. Против них ополчился весь магический мир, а не только техникум.       Но куда им там против Шестиглазого и Мастера Проклятий?       Секо сдалась первой. Она вышла из морга, слишком уставшая для спора, пожала плечами, точно не удившись выступлению, о котором уже болтал весь свет, и выудила из кармана халата очередную сигарету, настолько равнодушная, что было очевидно: перед ней объясняться не придется, в морге она достаточно видела. Некоторых удалось подкупить деньгами, других — угрозами. Нашлись и те, кого пришлось убить или заточить в темницу. Таким был Яга, дотошный до принципов, такими были старейшины и некоторые маги первого уровня.       Несколько крышесносных битв, и они у цели.       Но кому она нужна, эта цель, когда Сатору наклоняет голову, словно в замедленной съемке, и смотрит вниз, туда, где губы Гето плотно обхватили его. Смотрящий сверху, с расслабленным лицом и поднятыми бровями, нескрытыми повязкой, и растрепанной челкой, спадающей на глаза, он как никогда похож на себя семнадцатилетнего, хотя с момента их триумфа лет десять миновало.       Он говорит, с невероятным усилием поднимая руку, чтобы заправить выпавшую темную прядь Гето за ухо:       — Сугуру?       Вопрос поставлен так, словно он не уверен, что именно здесь находится. Галлюцинации не редко тревожат его — проклятие всевидящего. Чтобы ответить ему, Сугуру приходится выпустить член изо рта, испачкавшись собственной слюной и предэякулятом, и откинуться на пятки. Ответ не заставляет ждать:       — Я здесь, дорогой.              Тошнотворно приторно. Только за стенами, где они остаются в одиночестве.       Оно стоит того: лицо Годжо становится чуть спокойнее. На место приходят мимические морщинки, пятерню он запускает в волосы, убирая их с обзора и тем самым прибавляя себе эти тяжелые десять лет размером с ношу, несоизмеримую. И вот ему снова тридцать. Периферийный возраст.       Приковав к себе все его внимание, Сугуру приподнимается с колен, и вездесущий взгляд Годжо — вслед за ним. Маяк посреди океана. Полярная звезда. Все, что угодно, лишь бы не потеряться в собственных мыслях, где трава сохнет, а все, что может двигаться, умирает.       Узловатые пальцы начинают кружить над полами мантии, и Гето задирает ее. Напоказ, как любит. Вначале видно только стройные ноги, потом — узкую талию, ведущую к широкой груди и плечам. Его тело почти безупречно, потому что нет новых шрамов: он предпочитает отсиживаться в стороне и только выпускать на людей гончих-ищеек во главе с самым опасным, в крови которого течет кровь волчья, намешанная. Его тело безупречно, потому что он все еще держит себя в форме, на всякий случай, и не брезгует проводить часы в отведенном под спарринги зале.       Под мантией ничего нет. Она падает ему в ноги неизящно, темным комком сминаясь у ступней, а сам Гето делает шаг, все еще слегка неустойчивый от выпитого, чтобы выпутаться из нее, и вот он в белом-белом лунном свете, призрачно блеклый, словно моргни — и исчезнет. Годжо не отрывает взгляд от него. Мышцы его лица все еще расслабленные, словно он под значительной дозой кайфа, но в глазах, в глубоких глазах трескается что-то. Его живот делает тихие толчки, и это является единственной реакцией от него. Нет, не единственной: член, побагровевший, дергается, и Гето позволяет себе сократить расстояние между ними, наклониться и прижаться губами к чужим.       Бесполезно. Точно целуешь труп на прощание, прежде чем опустить в выгребную яму и засыпать земляной горстью. Он действует в одиночку, сминая губы, погружая внутрь язык и проводя им по внутренним стенкам, проходясь по знакомым местам, давным-давно изученным. Кислый привкус. Ровные-ровные зубы. Мягкий язык, стекающая слюна.       Ничего не отталкивает, ведь любить Сатору — легче легкого. Он любит его любым: в кровавых одеждах, полумертвого, неотзывчивого или наоборот — страстного и дикого, вбивающегося сзади с желанием выбить душу, которая давно продана и которой они и без того придают слишком много значения.       Он поднимает ноги, чтобы опустить их по каждую сторону от бедер Сатору и прислониться своим членом к чужому. Тело под ним — все еще невероятно расслабленное. Стоит запрокинуть голову, обхватив чужой член вездесущими пальцами, и пристроиться.       Благо все еще растянут. Благо думает о нем каждую ночь и готовится, чтобы встретить и привести в себя. Такой Сатору — с суженными зрачками, нескоординированным взглядом, иногда улыбкой, растянутой по острой челюсти, иногда с печально распахнутыми глазами, воняющий опасностью, резкий, — такой Сатору воспринимает только животное обращение, на грани инстинктов.       Это — белое, это — черное.       Этот — свой, этот — чужой.       Добиться его внимания можно через боль и, как бы пошло ни звучало, секс, быстрый или долгий, с кем угодно.       Глубоко внутри он наверняка спокоен, потому что понимает, что это — образ Гето, пусть и размытый, пусть затемненный, его запах, его пальцы, его энергия, гнилая, та, что снесла бы с ног, если бы он стоял.       Гето приподнимает бедра и кривит губы, потому что смазки и слюней не хватает, и трение неприятно. Движения размеренные, точно под водой, с запрокинутой назад головой, поджимающимися пальцами на ногах. Ногтями он впивается в плечи Сатору, все еще закрытые тканью. Громкий стон вырывается из его горла. Из приоткрытых губ Годжо — тихий, едва-едва слышный.       Гето всегда слышит его, потому что привык прислушиваться — к бормотанию в голове, к истошным крикам снизу.       — Сатору, вернись ко мне, — просит он и наклоняется, чтобы поймать следующий звук себе в рот. Спрятать глубоко-глубоко, посреди кладбища. — Где же ты, Сатору?..       Входная дверь хлопает, хотя Гето помнит, что ее запер, и он замолкает, вздрагивая. В комнате достаточно темно, чтобы уловить только два тела, прижатых друг к другу, на фоне окон, но он реагирует незамедлительно: впивается пальцами в макушку Сатору и прижимает его к своей груди, чтобы скрыть леденящие душу голубые глаза от смертника, кем бы он ни был.       Слухами земля полнится: посмотришь в любой — будешь проклят.       Гето проклят достаточно, чтобы не горевать о совершенном. Не желая, чтобы вошедшего настигло горе, он оберегает его, слушая размеренное дыхание Сатору прямо у своей груди, лаская запутавшиеся белоснежные пряди рукой, согревая его собственной задницей в тисках.       Перед столом, скрывающим то, что внизу, замирает Юта Оккоцу собственной персоной. Прямой, как тростник на китайских плантациях, собранный, с глубокими мешками под глазами, растрепанной челкой — один из лучших, любимый ребенок. С момента захвата власти они приватизировали все магические школы, начали искать детей с задатками к магии по всей земле и ссылать их на специально отведенные территории. Сатору нашёл Юту несколько лет назад, едва-едва не забитого камнями за разговоры с самим собой.       Он вырос стойким под их протекторатом, и ни одна мышца на лице не выдает его недовольства. Если понадобится, он подождет, пока они закончат, но Гето, сохранивший остатки стыда, только выдыхает раздраженно и откидывает назад бедра, из-за чего его волосы, струящиеся по спине, невероятно длинные, колышатся в воздухе. Этих волос, густых и темных, достаточно, чтобы скрыть его собственные плечи и спину, так что некая цензура присутствует, если брать в толк, что Юта — несовершеннолетний по устаревшим меркам.       Ему двадцать. Он воспитан и обучен сильнейшими нынче магами. Воспитан настолько хорошо, что ни звука не роняет, и начать неприятный диалог приходится Гето:       — Что произошло, Юта-кун?       — Отчет за неделю, — сохраняя лицо, объясняет он. Точно. Малец повышен месяц назад, после своего дня рождения в качестве презента, и Гето сейчас об этом жалеет, потому что иные не могут позволить себе вломиться к нему в кабинет посреди разгоряченной ночи и начать болтать, словно ничего не смущает. — Срочный — иначе бы не пришел. Если позволите, начну.       — Валяй, — бросает Гето своим мягким-мягким голосом, почти не путаясь в словах (хотя Юта наверняка слышит смесь ароматов крови, алкоголя и разложения, при этом не кривясь), и, чтобы выдержать это, начинает перебирать белые волосы под своей рукой. Выслушивать муторные лекции его приучили еще в техникуме, Сатору же, находись в сознании, исчез бы отсюда в мгновение ока, вероятно, вместе с Сугуру, чтобы закончить начатое.       Но сейчас он способен только делать выдохи-вдохи через рот, опаляя теплым дыханием грудь Гето и то и дело заставляя его незаметно вздрагивать.       — Отрыт еще один родильный дом для первосортных. Из рожденных за месяц — десять, наделенных проклятой энергией. Репродуктивный план выполнен сверхурочно.       Конечно, это грубая ошибка.       План-максимум: населить землю волшебниками. Для этого приходится проводить эксперименты, чуждые этике, скрещивать магов с обычными людьми и с людьми, родившимися от того же союза, но по какой-то причине без проклятой энергии. Через сотню лет, а, может, раньше, план будет выполнен, но пока повышенная рождаемость среди шаманов и радует, и угнетает. Среди знакомых остепенились Кенто, Утахиме и прочие. Повезло, что азиатская кровь в принципе позволяет распространяться быстро, но вот проблема — они с Годжо не хотят делиться друг другом, а, выходит, мир теряет несколько сильных детей, и пока приходится придерживаться плана-минимума.       Гето разочарован, но спрашивает только:       — Хоть один Зенин?       — Ни одного.       — Слава богу. Не переношу Зенинов.       — Так вот… — переминает слова Юта, не желая вдаваться в подробности. — Основная проблема — повстанцы, на которых мы выйти не можем. Годжо-сан уже здесь, выходит, избавился от некоторых, но другие…       — Не можете справиться с группой отщепенцев? — цокает Гето, однако без очевидного недовольства. — Какой позор.       — Вы не сердитесь?       И вдруг Годжо дергается и издает стон. Грудью Сугуру чувствует подозрительную влажность и, к сожалению, по консистенции на слюни это не похоже. Он плачет часто, но всегда отдельно, скрываясь от чужих глаз в объятиях Сугуру. Но не настолько же буквально. Не настолько откровенно. Большие и теплые руки наконец приходят в движение и перемещаются прямо к затекшим бедрам Сугуру, хватая за ягодицы, вынуждая подпрыгнуть сначала от неожиданности, потом — от примененной силы.       Годжо Сатору силен, и Сугуру в таком состоянии не способен сдерживать его. Он глотает стон, пока Годжо дает передышку и перестает насаживать его на себя насильно, и выплевывает:       — Нет, не сержусь. Закончил?       — Нет, но самое важное сообщил, — пожимает плечами Юта, все еще собранный, ничуть не удивленный.       — Тогда проваливай, — огрызается Гето, потому что его подбрасывают вверх на расставленных бедрах, а член Сатору, далеко не маленький член, впивается в прямо в самое нежное местечко и отдает выстрелом в спине.              Юта кланяется низко-низко и выходит за дверь.       — Кто-то нетерпелив? — спрашивает Гето, и его голос — снова нежный, он расслабляет тиски, позволяя Годжо самому задавать ритм, и поднимает его голову, обхватывая осунувшиеся щеки. Его взгляд все еще не здесь, подернутый пеленой, щеки мокрые от слез, глаза покрасневшие, и снова этот контраст — арктический лед, потерянный в красном море.       Страшно красив.       Страшно.       Гето снова откидывает голову, позволяя себе отдаться в кольцо родных рук, и теперь его стон — провокационно громкий, потому что темп Сатору достигает невероятной скорости, и приходится кончить, чтобы не разорваться на молекулы. Сугуру заканчивает с криком и разворачивающейся перед глазами воронкой, смутно осознавая, что глубоко внутри разливается что-то живое и теплое, и это что-то — сперма Сатору, который приходит в себя ненадолго.       Он прижимает к себе сильное тело невероятно крепко, словно желая слиться, и Гето готов поклясться, что слышит хруст костей, когда Сатору говорит:       — Снова болят глаза, Сугуру, снова…       Плакать Сатору физически больно, но он этим делом не брезгует. Вот цена за грехи и силу: Сугуру кашляет черной кровью, когда не может переварить очередной сгусток проклятой энергии, из глаз Сатору льются такие же черные слезы, и это всегда сопровождается болью.       Остается только прижать его голову к груди снова, чтобы отвлечь ненадолго. Годжо Сатору потерял часть рассудка в семнадцать, когда умерла Рико Аманаи, и пусть Токио со всей страной Восходящего Солнца находится у их ног, их души прокляты и никогда не будут спокойны.       Бесконечные предательства. Бесконечные проблемы. Бесконечные цели. Жизнь — один сплошной побег. Уничтожить бы человеческую расу и восполнить ряды шаманов, привести мир, пусть и не весь, к процветанию, и править там, а потом отойти в мир иной, и все это — за руку с Сатору.       Но Гето знает, что им осталось жить два понедельника, и Сатору скоро ослепнет от боли.       Гето знает, что скоро его собственный организм перестанет воспринимать инородные тела и отвергнет их.       Но они вместе идут навстречу своей идее — яблоку раздора. Так много «но». Так много сомнений. Все это стоит идеи, когда идея, конечно, авторства Гето, но что уж говорить о праве в мире, где закон не действует уже много веков?       Годжо пошел за ним, а он пойдет за Годжо.       Если будет, куда идти, ведь вокруг — вечные снега и льдины, а рядом — человек, с которым иногда получается укрыться от холода.       

Come over here and let me tell you something:

Nothing ever comes of nothing,

We pay a price for all our choices made.

Come along now and take my hand,

I'll lead you to a promised land.

(London After Midnight, Spider And the Fly)