"Роза"

             Машины, светофоры, вывески рекламы, в глаза лезет пыль с дорог, только отряхивайся и иди дальше по делам, глаза слепет солнце ясное – прекрасная – впервые за эту неделю – погода на улицах Питера. Протирая подошвы об асфальт с кучей луж с прошедшего в час пик дождя люди снова куда-то несутся, спешат, не замечая ничего вокруг себя и над собой. А над ними всё ещё небо без единой тучки и неверящие в это глаза устремляются в высь, а потом ухмыляются мыльным отблеском и снова укрываются, обратно надетыми очками. Рядом с дорогой, проходя мимо витрин магазинов и булочных, уверенно идя домой и не планируя никуда сворачивать, высокий молодой человек в тех самых очках для зрения отвлекается на цветастое, что не свойственное его городу, нечто и до ушей, в которые воткнуты проводные наушники от плеера – старого плеера – что в них что-либо еле слышно через шум, долетает музыка. Музыка совершенно неинтересная, и как парень бы сказал «безвкусная», но она, на удивление, кажется ему знакомой. Забыв про дорогу, маршрут и долгий рабочий день без единой идеи и рифмы в голове, петербуржц направился на место, которое, он надеется, развеет его отягощающую тоску, не дающую никакой творческой идеи, несмотря на фамилию Достоевский в паспорте парня. Оттуда, куда сменилась траектория, подул ветер прямо в лицо названному "поэту-писателю", что он, как очнувшийся, встряхнул головой.       ( Что-то знакомое... ) Тот же поток ветра залетел в развязанное бежевое пальто, что тоже было деталью смертельной грусти парня, ну или просто его стилем. Он ухватил его край и успокоил, проведя вниз по пуговицам, так же поправил короткую косу на плече, сплетённую из фиолетовых густых волос и завязанных на конце чёрной резинкой-пружинкой. Похож молодой человек был, если не на успешного владельца бизнеса, то – вторая грань – на черезчур чувствительную и творческую личность. Творческий и творческий, но чувствительным парень никогда не был. Ничто и никто не вызывал у него эмоций трепета и желания заботиться, поэтому он и считал, что с кем-то быть ему не судьба. Все девушки, что попадались ему в жизни, были требовательными до чувств и ласк – Дасту это было не интересно; они хотели про себя стихи пропитанные романтикой – парня болше влекли жестокие убийства, ну ладно, художественные преувеличения. Поцелуи, объятья – нет. Жизнь раздельно – за что его часто подозревали в изменах – деление счёта в кафе пополам и никаких исключений – щеначие глазки ему отвратительны. – Ты чёрствый! – только и слышал он перед злобным хлопком входной двери или мерным уцокиванием острых шпилек по асфальтированной дорожке в Павловском парке. Никогда, парень зарёкся, никогда он больше не будет даже пытаться быть с кем-то, как будто ему это надо. Кто-то говорил "надо" – он пытался, раз "надо", но только не ему это было и теперь он устал. Руки сами опускаются, когда слышишь километровые списки требований к себе, а сам и слова сказать не можешь. Пока его все винили в распаде очередных отношений, Даст жалел, что сам когда-то сделал себя таким, отпихнув единственного, кто его понимал и действительно любил. – Плакать – не в моём стиле. – подумал тогда парень. – Кому только нужны мои эмоции? Никому.. – нервно убеждал себя он. Повторял и повторял, пока не расписался под этими словами на подкорке, запретив себе как-либо быть чувствительным к окружающим, дабы не подпускать близко, чтобы они не узнали его настоящую ранимую душу, которая сама себя покалечила тем, что когда-то просто разучилась любить.

В прошлом – они были вместе,

И в тот день – они были тоже

Только

Встретившись сейчас – не тогда

Они друг друга лишь доуничтожат.

Это была ярмарка. Дастоевского ноги донесли до Дворцовой площади. И как он только не догадался откуда может доноситься музыка в самом центре Санкт-Петербурга. Несколько секунд парень сомневался и оглядывался по сторонам, в поисках причин не идти... Или наоборот причины подтвержающие идею переступить порог вывески "Осенняя ярмарка Мастеров" Вот молодой человек уже неспеша идёт вдоль рядов с палатками, разглядывая самодельных кукол, ажурную вышевку и даже плакаты с обнажёнными картинами Ню, ведь искусство многогранно, а любители такого будуть только за выставления такого на показ, даже среди детей. Искусство искуством, но это не то, что должно украшать ярмарку в историческом центре. Даст окинул взглядом палатку с этими шедеврами и сомнительно посмотрел на их продавца, что, как назло, многозначительно пялился в ответ, безобразно подмигнув парню, держа во рту леющую сигарету. Дастоевский тут же стиснул зубы и с лицом отвращения поспешил пройти мимо, загородив, от провожающих себя глаз лицо, прикрыв его рабочей папкой, что он всё время держал в руках. Ряды, ряды, ряды, расписные тарелки, висящие странные безделушки, украшения из минералов и драгоценных камней, травы с чарующими и усыпляющими запахами и наконец – центр всей этой аляпистости – картины. Живописные, сюриалистичные, карикатурные, эмоциональные, но, наконец, не вызывающие неоднозначные чувства: смеси стыда и недопонимания. Вдруг, из сотен полотен, из миллиона цветов и тонов красок парень замечает болшой круглый холст со всевозможными оттенками красного, розового, бордового. Глядя на него невольно начинаешь думать о чём-то тёплом, хотя сама по себе картина абстрактная и на ней особо ничего не различить, ничего не понять. Она вызывает лишь еле знакомые чувства. Цветы, объятья, горящие глаза, "Любовь" – на табличке снизу, это же было и на когда -то белом грунтовом полотне. Чем дольше Дастоевский вглядывался в работу, тем больше и больше ему не хотелось здесь находиться и тем дольше он оставался стоять на месте. Внутри был страх, было волнение и учещённый от этого стук сердца. Эмоции все были внутри – на лице ничего нового, всё то же хмурое выражение лица, за которым скрывался бушующий океан.       ( Этого не может быть. Нет, нет, нет её не должно быть здесь... ) Даже погода приняла серость обратно, хотя по факту солнце никуда не ушло, всё было так же, но не для парня. – Пик? – он вздрогнул. По спине прошлись мурашки и с приоткрытых на секунду губ слетел нервный выдох. Глаза спустились в асфальт и потупились о плитку площади, ища поддержки. Тут парень, как его окликнули по имени – Пик, наконец обернулся. – Хелен.. – перед ним стоял художник – ходожница, беловолосая девушка с косичками и красным беретом на голове. Она смотрела на давнего "знакомого" так ошарашено, что можно было подумать: ей страшно, но она была предостаточно спокойна, хотя Пик помнил её довольно эмоциональной. В мыслях сразу:       ( Это из-за меня...) И не то чтобы это было не так, просто не совсем в таких размерах, как думал парень. – Какими судьбами? – на лицо девушки натянулась рассеянная улыбка и она ладонями отряхнула белоснежную юбку до щиколоток, которую одной рукой держала повыше смятой, чтобы не запачкать о питерские дороги. Девушка была лучиком света, цветным пятном, если угодно, среди серой округи. Художники, они такие. – Я? А- ну.. – кажется – Пик всё рассматривал художницу – она не изменилась, что успокаивало его. Он так боялся испортить её. Они – разного поля ягоды, даже не так, не ягоды – цветы. Девушка – нежная Орхидея, не та, которую покупают для красоты, а та, которую дарят любимым людям, дарят вместе с ней спокойствие и безмятежность. Парень же – колючая Роза, не подпускающая к себе никого, кто мог бы её разозлить, обидеть или пораниться. Орхидея единственная, кто смогла дотронуться до розы и даже, можно сказать, приручить, но это всё равно не смогло изменить её резкий характер, ведь той никто не отрезал шипы. – Хм-хм, а ты всё такой же.. – Пик не ответил, впервые за всю свою жизнь забыв как говорить, но Хелен спасла ситуацию, не став дожидаться ответа. – А ты...тоже, – он улыбнулся. – Может быть, даже лучше... – добавил шопотом. Девушка ошибалась. Парень больше не тот кого она когда-то знала, не тот кто мог бы ей снова сказать "Я тебя люблю"; помрачневший, обозлённый, нелюдимый, но она, если не обращать внимание на лёгкую грусть в глазах, она всё ещё смотрела на него, как тогда. Как 5 лет назад...       Питер. Весна 2014 года. Прогулка по картинной галереи – обыденность для молодого, тогда 20-летнего, парня. Это была выставка неизвестных современных абстрактных художников в галереи искусств DiDi, которая проходит там каждый год.       Вход бесплатный если сам художник, но Пик был обычным поэтом, что так и не раскрылся в своём хобби, и офесным клерком. Несмотря же на это, его всегда влекло творчество. Как оно может не влечь, если твоя жизнь полна бумаг, договоров и цифр? Выставки, музеи – то что доставляло парню удовольствие, когда он, не зная куда податься в свой единственный выходной, рыщит по сети в поисках чего-то интересного и нередко натыкается на такого рода мероприятия от картинных галерей.       Искусство пусть и доставляет ему удовольствие, но сам он в этом не сильно разбирается, так что, остановившись у очередной огороженой лентой и подсвеченной прожектором картины, Пик всем своим видом говорил, что эти пятна – ему не понятны. Накренив голову набок, он было подумал, что полотно перевёрнуто, но как он не старался ему было не дано понять тот глубочайший – а иного и быть не могло – смысл сие произведёние. – Александр Николаевич! – послышалось совсем рядом, на что Пик не сразу обратил внимание. – Александр Николаевич, ну посмотрите же! – уже ближе раздался звонкий девичий голос, цокот каблуков и шарканье лёгких ботинок. Чтож теперь, окруженный двумя профессионалами, Пику не хотелось оставаться на месте и он, обогнув 50-летнего мужчину со спины уже поторопился продолжить блуждание по выставочному залу. – Ну видите же! – Да... Да, дорогая, действительно, –парень остановился, чуть-чуть не дойдя до следующей картины, и обернулся в пол-оборота только глядя на девушку, что потирала костяшки своих форфоровых, бледных пальчиков. – Ты только не волнуйся, сейчас всё решу. – мужчина, – парень вдруг вспомнил – хозяин галереи куда-то удалился, оставив молодую художницу взволнованно оглядывать картину. Не зная что произошло, ноги сами понесли Даста к ней в тот момент, когда девушка его впервые заметила. – Ваша картина? – белокурая красавица неуклюже повертелась по сторонам, подёргивая головой, как синичка, осознавая, что вопрос был адресован всё же ей. – Д-да.. я- она.. не усмотрела, как её повесили и... В общем- – между девушкой и Пиком внезапно протиснулся парень в грязном рабочем комбинезоне, с торчащей тряпкой из кармана. Неопрятная внешность выдавала работника "кулис" – так называемых людей, которые замешаны в делах, что не касаются красивой обложки, а касаются лишь того чтобы то, что сохраняет эту обложку, исправно работало. Он аккуратно снял холст с крючка и под волнующем надзором голубых глаз мастера картины повесил обратно, перевернув её, передвинув зацепку для нити. – Спасибо большое! – парень лишь отмахнулся, а тот Александр Николаевич, что незаметно пришёл вместе с ним, безмолвно попрощался, всё так же будто не замечая, кроме девушки, никого рядом с картиной. – Она всё же была перевернута.. – Да! Нелепо вышло, правда? – художница заправила локон белоснежных жемчужных волос за ухо с крававо-красной серьгой в виде свисающей капельки, будто кровь, и приветливо улыбнулась. – Меня Хелен зовут. – Приятно познакомиться.. – Пик еле сдерживал буйство мыслей в своей голове, которые легко касались его нервов и заставляли их подрагивать, что приводило к произвольным подёргиваниям. – Меня Пик. – парень хотел достать правую руку для приветствия, но во время вспомнил, что перед ним "леди", а не "джентельмен". – Я вот сколько бы не смотрел в этот разброс цветов и образов, не могу ничего понять и даже название не помогает. – Ха-ха, это проблема многих, – легонько прекрывая губы пальцами посмеялась Хелен и повернулась к своей работе. – Не важно, что имел ввиду автор и на название можно не смотреть. То что вы чувствуете, то что вам это напоминает – то и есть истинный смысл картины. Абстракция она индивидуально воспринимаема, но воспринимаема, и может быть я сейчас скажу какой-то бред, но, кто бы что не говорил, а главное в таких работах это процесс её создания, – Пик, как зачарованный, слушал и проникался тому, что говорит ему эта прекрасная девушка. И в основном он смотрел не на картину, а на её художницу. Она была главным произведением искусства, если не во всей галлерее, то в этом непонятном и немыслимом зале искуства. Картины, одна за другой, другая сменялась третьей и дальше, и дальше, пока не наступил вечер и Хелен с Пиком не вышли на Большой Проспект Васильевского острова. – Тогда, жду вас в понедельник в моей мастерской, – помахала на прощание девушка и, перекинув художественную сумку через плечо, направилась на автобусную остановку. Дастоевский же застыл на месте, не сказав ни пока, ни поблагодарив за бесплатную, можно сказать, местную экскурсию. Все слова, что были до этого потерялись в звуках бьющегося сердца и взрывающейся наружу души, которая рвалась пойти вслед за невесомой, нереальной надеждой на какое-никакое внимание и чуткость.       ( Это ли называется любовь? )

Любые мои поэмы,

Не сравняться с тобой в красоте.

Я любуюсь тобою безмерно

И виню себя в клевете,

Что так нагло, нечестно,

Лишь боясь и дрожа,

Обманываю свои чувства,

Но мне негде их больше держать.

Каждый стих о ней и не до работы совсем. Музы стали реальностью в жизни Пика. Одна. Одна стала более чем реальна, любима и ценна. Каждые встречи, звонки, прогулки сопровождались гулкими отбивами Макабра в умирающем от любви сердце. Ещё чуть-чуть и парень бы точно скончался от аритмии, остановки сердца насовсем, если бы не один день... – Ты мне предологаешь нарисовать вместе картину? – Хелен с кисточками в руках и в рабочих джинсах кивнула в ответ откладывающему свою ветровку в сторону Пику и подходящему к ней. – Напомню, я – писатель, а не художник. – уточнил он оглядев заваленный инструментами маленький столик неподалёку сегоднешнего рабочего места, который первый попался на глаза. – Это совсем не важно, особенно, когда я руковожу процессом. Рядом с большим лежащим круглым грунтовым холстом в огромной светлой мастерской стояли большие банки красок: красный, розовый, бордовый и другие похожие цвета. – Ого, куда так много? – парень наблюдал за девушкой, что открывала каждую из банок. – Моя техника требует больших объёмов. Кстати... – Хелен хитро ухмыльнулась и ухватилась двумя руками за края одной открытой краски. – Ты надел одежду, которую не жалко испортить? – Эмм, да. – белая футболка и синие джинсы вполне не жалко, ни для кого, кто хоть как-то подвержен моде 2015 года. Тогда, после ответа, художница опрокинула банку белил на холст. Краска растеклась по нему, капая с краёв, и капли разбившиеся о поверхность брызнули на одежду парня напротив смеющейся девушки. – Ясно, что ты задумала. – он улыбнулся и, взглянув на разнообразные кисти, решил, что ему они не понадобятся. Рукой Пик залез в одну из банок с красной краской и положил ладонь на полотно, после чего размазал проведя её вниз. – А что мы рисуем? – Без понятия, но это должно быть что-то такое... – девушка большой кистью с набранным на неё бордовым цветом нарисовала длинную волнистую линию, а потом скрутила её сердечком в конце. Она подняла взгляд на своего помошника, который что-то писал пальцем на белой вылитой краске. Её рука – Хелен долго думать не приходится – тоже отложила кисть в сторону, залезла пальчиками в белую краску и – девушка подступила поближе к поэту – мазнула по красным следам от чужих рук. Краска – в данном случае акрил – красиво бликовала в лучах редкого питерского солнца из под потолочных окон. В мастерской освещались им и мелкие частицы пыли, поднимающиеся с пола от ходящих туда-сюда подошв обуви. В углу – чистые, постельные, в ручную перетянутые холсты, ведь сейчас это не дешёвое удовольствие, на стены облокачиваются начатые портреты, серо выглядывающие из-за "спин" друг друга, разноцветные пятна и брызги на полу, стелладжи с разнообразными художественными материалами – так выглядит уютный, хоть для кого-то иначе, уголок творческого человека. Его владелец – аккуратная с виду на улице девушка, но на самом деле достаточно экстравагантна, чего стоит её не повседневные – праздничные наряды. Например, её недавнее платье из золота, – ясно не настоящего – что привлекало внимание людей в выставочном зале на Малой Дмитровке «КОЛОРИТ» в Москве больше даже, чем сами выставочные работы. Оно было сделано ей вручную из позолоченных и прозрачных жёлтых бусин, и золотых пайеток; недлинное, зато по кукольной фигуре Хелен, на чьи волосы в тот день была накинута тоже золотая сеточка, своеобразная "заколка" для невысоких пучков, что была популярна в 60-70-х годах у женщин. Наедине побыть с этой девушкой отдельная ценность, ведь слышать её голос, трогать её руки и наслаждаться её присутствием для Дастоевского казалось привилегией, но ему это удалось. И нет, он даже не напрашивался, она сама его позвала. Когда холст был полон пятен, отпечатков рук и красок, когда работа была в самом разгаре, её уже не хотелось заканчивать никогда. Хотелось быть всё больше и больше времени рядом, думали Хелен и Пик. Они совершенно не боялись, отдаваясь работе полностью, смотреть друг на друга без скрываемого интереса, горящими глазами изучая каждое действие, ищя подсказок и разрешения. Девушка рукой, всё ещё в белой краске, достала из стоящей недалеко вазы нежно-розовые розы и направилась обратно к работе. Пик, смотря за этим делом, был испачкан красными и розовыми цветами, как и Хелен. – Зачем тебе они? – А что? Стоят без дела, а кисточки слишком маленькие. Мне нужно больше. – художница, не боясь, отщипала от стеблей несколько листиков и макнула пять цветков в красный. Вынув, она, побив их о картину сбоку, оторвала один бутон и силой сжала в ладони. Тогда в воздух вклинился его чарующий аромат. После, кинув оставшийся букет на холст, из которого пару роз свалились на пол, размазала окрашенные лепестки по холсту, где отпечатались обрывистые пятна, разбавляющие фон. Вдруг Хелен, увлёкшись, врезалась в Пика – в его плечо – и чуть не упала, но тот её во время подхватил за талию. – Ой, чёрт, хаха, как работа меня погружает, что я и не заме- чаю.. ничего другого... – пока она неловко оборачивалась, произнося слова, её глаза самовольно оглядывали лицо молодого парня, который, как всегда, внимательно её слушал. – Я заметил) – девушка не ответила, не моргая впившись взглядом в Пика. Это была не тишина, а затишье перед бурей; ожидаемой, но всё же внезапной для этих двоих, ничего не подозревающих о намерениях и желаниях друг друга. Измазанные краской пальцы Пика боязливо, после глотка коснулись чужой руки и испачкали её в том же цвете граната и крови. Она была словно форфор, но это всё ещё была ладонь сводившей его с ума девушки. Та так же неуверенно приняла её как знак и белым цветом с руки мазнула по также испачканной в краске щеке парня напротив. Из второй руки на пол вывалились оставшиеся в ней покрашенные розовые лепестки и Хелен, быстро сбегав туда взглядом, освободившуюся ладонь тоже положила на щёку, не отводящего от неё глаз поэта. В них виднелись прекрасные древесные оттенки кариих радужек и непроглядная тьма зрачков, когда те метались в неверии к происходящему. – Хелен.. – Пик опёр руку о стол с холстом за спиной у девушки. – Ты такая смущённая. – он озарил её тёплой улыбкой, что никогда не видели у парня. Наверное, он хранил её для "той самой" и, возможно, "та самая" сейчас касается его щёк и тянется ближе, пока не касается его совершенно не сопротивляющихся губ. Белые реснички дрогнули от шквала эмоций, поразившего её до самой макушки, до отключения какого-либо понимания окружающего мира. Сильные руки опоясали её осиную талию, прижимая ближе, а алые губы целовали с такой нежностью, что не передать. У обоих вдруг зародилось чувство напряжённого внутри электричества и кожа, которую косалаись, становилась черезчур чувствительной, обдавая дрожью всё тело. Хелен вспомнила давние слова своей бабушки, что для неё в этом мире была припасена родственная душа, а когда она её встретит – сама поймёт. И девушка настолько в это поверила, что отталкивала любого хоть чем-то не понравившегося ей человека. Похоже, что теперь это её конечный человек и он останется с ней навсегда... Картина, рисующаяся теперь не по отдельности, а переплетёнными пальцами нечаянно касающимися её поверхности, – и есть причина этого момента, истинное название которой пришло в голову её автору совершенно внезапно, когда та поняла своё разбивающееся о грудную клетку сердце: "Любовь". Её оследнее письмо... Нет, не диалог, не сообщение в ВК... письмо, от руки, со словами: "Прощай, я ошиблась" и конечно оно было написано в стихах.

( Какой же я идиот...)

"Меня ограждали от мутных компаний,

Не менялась я почти никогда,

Но встретив тебя тем самым утром,

Я сама изменила себя.

Мне не нравилось, что говорили потом,

Мне не понятны их были слова,

За каждым из них стоял опыт

Я свой так и не обрела.

Я хотела поделиться с тобой,

Ты не поддержал – это зря..

Я сочла это за предательство,

Первый опыт – расстроил меня.

Я ушла по-английски,

Не став тебя ждать.

Не надейся, я болше не буду писать.

Я не маленький птенчик, забитый в углу

Я одна покоряю сталичную тьму."

Именно это нашёл Пик в своём почтовом ящике, после работы возвращаясь домой. "Ты правда, как и все остальные, думаешь, что я изменилась в худшую сторону?" – этот вопрос не требовал ответа от парня, девушка сама на него ответила. Поэт долго думал об этом и помнил, нет, знал, что зря сказал это тогда: – Ты и вправду изменилась. – Что?.. – робко произнесла Хелен на кухни у парня дома. – Так значит... Ты же знаешь, что для них это плохо? – Да. – И ты с ними согласен? – всё отказываясь верить в слова любимого, уточняла девушка. – Да, а что? Нет, может это, конечно, они друг друга не понимают, но эмоции в тот момент были сильнее здравого смысла. Она ушла. Она ушла, как сама написала, по-английски и только потом отправилв это письмо несвоевременного прощания. Это, возможно, было глупо. Возможно,.. только дело в том, что Хелен действительно поменялась, но в единственном ключе: она стала счастливие и вместе с этим смелее. Да, она одевалась по особенному, рисовала в своём стиле, несмотря на некоторые неодобрения, но так же была полна сомнений и не озвученных страхов. Один человек. Ей нужен был тот, кто её поддержит в этом, убедит, что она права в своём деле и все её сомнения бред, но.. Все видели лишь ставшую слишком вызывающей и выделяющейся девочку. Не абстрактого художника, выбивающегося в свет, а забывшегося безумием человека, кажется, не способного здраво мыслить. Пик видел, что она сияет ярче и чаще улыбается, а не растёпывает свои белокурые косы от волнения за очередную конкурсную или выстовачную работу. Так уж вышло, что столкнулись родственные души со своими недостатками дополняющими друг друга, но такие люди чаще всего оказываются не способными понять, как сложить, как всё-таки дополнить, как сравнить себя с пазлами и показать, в первую очередь себе, что можете сосчитаться вместе. Они – разные цветы. Девушка – маленькая незабудка или ромашка, или василёк, в любом случае, пока что – масленкий цветочек, у которого всё впереди. Парень же – всё та же Роза, что теперь потеряв дорогое, испытав боль, отрастила шипы и больше никого к себе не подпускает. Ставшая собой орхидея, как говорилось ранее, на самом деле не справилась в прошлом, не приручила, не смогла, она и не должна была, потому что была мала, а роза всё так же не преступна, только теперь это ещё более очевидно. Над площадью всё сильнее густились тучи, закрывая солнце. Мастера попрятали работы, собираясь уже уходить и лишь единицы упорствовали и не собирались задаваться непогоде. Парень и девушка стояли у Стеллы, смеряя друг друга взглядами и вспоминая минувшие дни. У Достоевского тряслись руки в карманах пальто и подрагивало сердце. – Хелен, я- – Помолчи, пожалуйста, я не могу... – Девушка так же сжимала в кулак ткань платья чуть выше подола. Ей хотелось плакать, но она стала сильнее и не даст сейчас пролиться хотя бы слезинке. Она наплакалась, чего Пик себе не позволил. Ей легче, в то время как парень зарос своими переживаниями и виной. Возможно, сейчас, осознавая всё это, он готов поменяться, но уже без Хелен, без её улыбки, её заботы и голоса. Самому, ведь она тоже это сделала сама.

Возьми ножницы,

Обрежь шипы,

Поплачь, после налей воды.

Проснись на утро снова в слёзы.

Снова: работа, дом и грёзы.

Через силу, через муки –

Отпусти всю боль разлуки

Закрой дороги в прошлый путь,

Отсей все мысли, всё забудь!

Ты вылечишь свою печаль,

Рискнув всё заново начать.