ведьмы танцуют в огне

бамберг ‐ город королей и екископов, расположившийся на берегу реки регниц. по всему городу скалились дома, а между ними петляли узкие улочки, готовые наполниться кровью. закатное солнце соскребало черепицу с рыжих крыш, в воздухе стоял запах гари, небо медленно заволакивало тучами и туда-сюда сновали каменные мосты, собирая город словно огромный пазл. над бамбергом возвышался имперский кафедральный собор, протыкая своими башнями небеса. он не выглядел, как место соприкосновения с богом, скорее то, которое он давно покинул. бабмерг. город террора, город страха, город истошных воплей, город, заставляющий уверовать. бамберг – огромный кипящий котёл, забирающийся иглой под ногти, заставляющий глотать кипяток и молить о пощаде, которую он обеспечить не сможет. бамберг не знает слова "жалость", потому что его не знает олег. олегу плевать на всхлипы и крики, он распивает кровь за завтраком, обедом и ужином. прощения бога заслужить легче, чем прощения волкова. голубые глаза, ни капли души в них. уголки губ изгибаются в дьявольской улыбке, руки шершавые и изредка непроизвольно дёргаются. епископ. посланник бога, адвокат дьявола. ребёнок кромешной тьмы и крика ужаса, застревающего перьями чёрного ворона в горле. ведьмы. олег сбрасывает головы с плеч, будто это иссохшаяся листва с деревьев. ведьмин дом, ненависть, пытки, слёзы, вой. он не верил в искупление, не водил диалогов с ведьмами, не верил, не слышал, не слушал. знал, что он прав, что он избавляет мир от тьмы, так быстро поглощающей его. цепи ударились об досчатую "сцену". волосы серёжи были растрёпаны, на щеках засохли слёзы, на руках и ногах виднелись синяки. парень стоял на коленях. позади за другую цепь его придерживал мужчина раз в 7 его больше, а впереди разглядывала толпа безумных глаз и отвратительных бород. ненависть. она смешивалась с запахом чего-то палёного, придушивала серёжу, вычерчивала на нём глубокие раны. эти суки ещё поплатятся. как домино, толпа рассыпалась и вперёд прощёл он. серёже хотелось вцепиться в эту глотку зубами, прогрызть, а сквозь дырки просыпать соли. ему хотелось плюнуть в это мерзостное лицо, втоптать его в грязь, заставить скорчиться от боли. олег подошёл к серёже, взял за подбородок, посмотрел в глаза, а затем отвесил звонкую пощёчину. -прошло ровно 10 суток, тебя хорошо кормили в друденхаусе? – язвил олег. разумовский молчал. он смотрел в глаза волкова и пытался найти в нём хоть частичку его олега. осознание раскалёнными вилами ударило в грудь. волков всегда был такой тварью. он был ей, когда играл с серёжей в догонялки. был ей, когда помогал рыжеволосому вылавливать шляпу из реки. был ей, когда собирал ему букеты. был ей, когда отдавал свой обед. он был этой тварью, когда защищал серёжу от тирана-отца, когда показал место, ставшее их секретом. был тварью, когда помогал обессилевшему серому с работой, когда читал ему вслух. олег был тварью даже когда оставляла на теле разумовского поцелуи и уж тем более, он ей был тогда, когда за серёжу отправил какого-то парня на самую скорую встречу со всевышним. руки, когда-то нежные и тёплые, сейчас больно сжимали лицо серёжи. -ну что, ты не хочешь наконец упасть мне в ноги и помолиться богу за свою жизнь? – спросил епископ. плевок на обувь олега. а затем ещё одна пощёчина. -маленькая сучка. посмотрите, насколько глубоко в нём засел дьявол. бедный парень даже не понимает, что ведает. его уже не вылечить. его уже не спасти, дети мои. олег прошёл из стороны в стороны, а затем произнёс "хотя". -не хочешь занять свой рот чем-то более полезным? быть может, у меня и получится излечить тебя, демоническое отродье, если ты хорошо выполнишь свою работу. – ухмыльнулся олег. -а мамаше своей ты такое предлагал перед сожжением? – бросил серёжа. кольнуло. олегу эта фраза задела самые жизненноважные органы, прошлась у горла, а затем и у висков. серёжа знал, насколько сильно олег был привязан к матери. потому и сказал всё это вслух. -она была таким же блядским существом как и ты, раскрывающим ноги перед теми силами, от которых нас всех так старается уберечь бог. вы и все вам подбные будете гореть, вы будете плавить в наказание за содеянное. когда это произойдёт, ты будешь кричать "олег, умоляю, прости меня", но будет поздно. – комком выплюнул олег слова из себя. больно. больно. олегу безумно больно. он не хотел этого слышать, не хотел говорить. но голос бога твердил и твердил, он говорил, что волков всё делает верно, что светлое будущее уже рядом и мир будет благодарить олега. и олег слушался, всегда. даже если иногда дрожали руки. олег наклонился над серёжей. -прости. – прошептал он парню на ухо, а затем отошёл подальше. тучи загрыхли последний луч соднца как маленькую дворняжку. город накрыла тьма. гарь сменилась сыростью, небо рычало десяткой тысяч волков. лезвие гильотины прожигало в серёже дырку. ещё немного и всё кончится. ещё немного и серёжа не вспомнит ни об этом проклятом месте, ни об олеге. -разрубите гадёныша как можно быстрее, а затем мы пойдём отмечать это дело. – крикну олег. "палач" потянул серёжу за цепь, заставив парня подняться. минуты. нет, секунды. остались считанные секунду. ветер крепчал, стали виднеться всполохи молний, регниц был готов выйти из берегов, смывая с каменных дорожек кровь, накопившуюся там за все века существования. снова запахло дымом. -лучше бы сожгли, идиоты. – улыбнулся вдруг серёжа. толпа оглянулась по сторонам. бамберг горел. он таял, будто восковая свеча, он завывал, царапался, рассыпался и снова пытался собраться воедино. бамберг выплясывал причудливые танцы в огне, натыкался на углы, падал, ощущал все те страдания, которые он так смело раздаривал своим жителям. в безжизненных глазах олега наконец-то замелькал страх. он снова повернул голову. серёжи уже не было. огромный ворон растворялся в черноте неба. ночь уносила с собой все грехи.