Recueil.

Маринетт была измотана как загнанная лошадь, её страх сковывал её быстрее, чем ледяные оковы. Она бежала сквозь мрак пещеры, и её силы постепенно иссякали, как вода в засушливой пустыне. Нервозность переросла в апатию, и, возможно, даже в депрессию, как тень, накрывающая душу в сумерках. Холод известняка и пристальный взгляд Джодаха казались ей чем-то нереальным, как призраки в тумане. Нежное прикосновение к её щеке и лёгкий поцелуй в лоб вызвали у неё лишь лёгкое удивление, словно капля дождя на раскалённом песке. Она махнула рукой, позволяя Джодаху делать всё, что он хочет, как птица, устало взмахивающая крыльями в поисках укрытия. Джодах издал тихий вздох, полный печали, словно осенний ветер, проходящий через пустую долину. Он не искал близости ради удовлетворения своих желаний, это было что-то большее, как тихая мелодия в ночи, которую хочется слушать снова и снова. Его сердце сжалось от нежности, как будто он держал в руках хрупкий цветок. Но несколько безуспешных попыток возбудить Маринетт не погасили в нём желания дарить любовь, как огонь, который продолжает гореть, несмотря на ветер. Он тоже был измотан и хотел оказаться в безопасности и согреть её под собой, как путник находит убежище в холодной ночи. И если у них не сложится симпатия, если Маринетт почувствует дискомфорт, он клянётся, что будет страдать, как узник, освобождённый из тюрьмы. Юбка стягивалась легко, а гусиная кожа покрыла её худющие голени, словно тонкая плёнка льда на озере. Джодах надавил ладонью на её колено, заставляя её раздвинуть ноги шире, как открываются лепестки цветка навстречу солнцу. Маринетт откинула голову в сторону и замерла, оставаясь совершенно равнодушной, как луна в безветренную ночь. Он припал губами к её шелковистому бедру, пробуя на вкус её кожу, словно исследователь, открывающий новый континент. Вкус её кожи отдавал прогорклыми лекарственными травами и чем-то сладковатым, душистым, как аромат цветов после дождя. Он облизнулся и шумно сглотнул слюну, как путник, измученный жаждой. Его руки ласкали её бёдра, скользили по внутренней части, вызывая еле заметную дрожь, как лёгкие волны на поверхности воды. Напряжение разлилось по её телу свинцовой волной, тяжёлой, но немного приятной, как мягкий плед в холодный вечер. Он уткнулся носом в её розоватый цветок, горячо выдохнул, согревая её нежную, чуть смуглую кожу, как тёплый ветер в морозный день. Маринетт сомкнула челюсти, борясь со странным трепетом в груди, как птица, пытающаяся взлететь после долгого заточения. Он, гад, шумно вдыхал её аромат, пытаясь сохранить в памяти каждую нотку, каждый оттенок этого сложного запаха, как художник, рисующий картину в тёмной комнате. Она вздрогнула, когда он невесомо поцеловал её укромное местечко, как лёгкий летний дождь. Его шероховатый язык скользнул внутрь, и она почувствовала лёгкую щекотку, которая резко переходила в дурманящую остроту, как вспышка молнии в ночном небе. В её голове было радостно-пусто, пальцы покалывало так, будто невидимые искры вспыхнули, а живот согревался в предвкушении чего-то совершенно нового и манящего, как далёкий горизонт в пустыне. Его язык старательно водил по её пульсирующей плоти снизу-вверх, а его пальцы раздвигали её, чтобы он мог лучше испробовать солоновато-сладкий вкус её смазки, как исследователь, пробующий новый деликатес. Он коснулся маленького уплотнения сверху, вызывая крупную дрожь, словно волна пробежала по её телу, как по глади озера от лёгкого ветерка. Её дыхание сбилось, а щёки окрасились в прелестный красноватый румянец, как будто на лепестках розы появились капли утренней росы. Её тонкие ноги сжали его так крепко, что он не мог отодвинуться, словно корни дерева, которые крепко держат его на месте. Для него её реакция стала долгожданной наградой, вызывающей желание сильнее надавливать на стенки её лона языком, продолжая медленные и нежные ласки, как музыкант играет на струнах арфы. Но он в последний раз засосал её плоть и выбрался из её крепкой хватки под её разочарованный стон, словно птица, покидающая своё уютное гнездо. Терпение лопнуло в его голове с шумным хлопком, а под его животом чувствовалась болезненная тяжесть, как камень на сердце. Он коснулся её губ по-детски невинно, и удивлённо выдохнул, когда её слабенькие ручки обняли его за шею. Она, дерзкая, немного жуткая, но драгоценная, желала быть ближе, не скрывала своего влечения и смотрела прямо в его глаза, как солнце, пробивающееся сквозь тучи. Он снял штаны быстро, и, совершенно не соображая, откинул их куда-то вбок, как старые листья осенью. Она вздрогнула, ощутив внизу его крупную и довольно горячую «лягушку», словно горячий источник в холодную ночь. Её возбуждение, казалось, усилилось в разы, чувство наполненности, тепло, напряжение и отчётливое ощущение его твёрдой мускулатуры сводили её с ума, как мелодию, которая захватывает душу. Небольшая боль и стекающая горячая жидкость слегка отвлекали её, и она вжалась ногтями в его спину, дыша тяжело, шумно, как зверь, загнанный в ловушку. Он задвигался медленно, чувствуя, как её пальцы на его спине сжимались сильнее, наверное, оставляя царапины, как следы на песке от волн. Он дышал часто, периодически гортанно стонал, наслаждаясь процессом, как музыкант наслаждается игрой на своём инструменте. Она облепила его, целовала его лицо, шею, направляла его, о чём-то просила, как путники просят воды в пустыне. Он был внимательным, насколько это возможно, старался физически продержаться как можно дольше, как солдат на поле боя. Она, кажется, впервые в полной мере осознала красоту его лица. Замутнённые ярко-фиалковые глаза, смотрящие на неё невидящим, но очень довольным взглядом, прямой нос, тонкие губы… Её не впечатляли смазливые парни, но Джодах, очевидно, стал исключением. Самоуверенный, хитрый, немного жадный, привередливый и по-своему заботливый — все эти качества манили её неимоверно, казались чем-то правильным и дорогим сердцу, как драгоценный камень в кольце. Почему она отталкивала его, гнала и бранила? Быть с ним так естественно, приятно, почти необходимо. Как они раньше жили без друг друга, без близости, ласки и волнующих слов? Она уже забылась, растворилась в нём, готовая вечность смотреть на родное лицо, такое любимое, вызывающее приятную злобу. Он положил её себе на грудь и сжал её в крепких объятиях, как птица прячет своё гнездо. Сегодняшние действия, к счастью, не оказались чередой болезненных ошибок, а напротив, были нужными, явно склоняющими к каждодневному повторению, как восход солнца каждый день.