Чёрное на чёрном

      Среди множества ответвлений Фатуи, заведующих делами самыми разнообразными, Дворец стоял особняком.       Предвестники не вечны (мало ли было их в Снежной?), и будь хоть поголовно бессмертными светочами, всё же не ровня Царице — парагону стабильности. По крайней мере, в глазах общественности.       Людям, обременённым в лучшем случае веком мирской жизни, их божественная правительница казалась существом вечным и бессменным. И Заполярный Дворец был негласным оплотом спокойствия. Могли расти цены на хлеб, брать ружья в руки сироты и ругаться иностранные послы — но рассвету надлежало случиться, пока Дворец населяли музыканты и дворяне, давно позабывшие, за какие заслуги их пра-пра-пра-прадеду был пожалован титул.       Во Дворце всё было одинаково хоть сто лет назад, хоть сегодня.       Конечно, все удивились, когда в нём закипели страсти.       Прошлый управляющий занимал пост несколько десятилетий, но внезапно получил в два раза больше в заключении. И прихватил с собой достаточно. В административном крыле дворца потухло с десять окон разом: товарищи и прихлебатели, словно следуя древней традиции, отправились за ним в тартарары.       Обвинения сложились в список, которому позавидовал бы любой рецидивист. Подвиг вскоре был повторён с временно исполнявшим обязанности управляющего. Бедняга не служил и полугода.       Только тогда всё наконец устаканилось, настали мирные времена, и во главе дворца встала Ярослава Георгиевна Белозёрская. Молодая, исполнительная и покладистая настолько, что сказать о ней было решительно нечего.       Исключая тот факт, что это она собрала папку компромата на своего же начальника.       Панталоне тогда только обживал кабинет предвестника. От прошлого Дельца ему остались книжная полка и разваленная экономика, получить в наследство ещё и чужих подхалимов было очень некстати; хорошо, что он лишился необходимости разбираться с ними. «Финансовые преступления» — дальше он уже не читал.       На момент ареста Белозёрская была помощницей распорядителя.       «Я сожалею о работе с этим человеком, но не вправе закрывать глаза на его злодеяния». Можно было поверить, что это далось ей «с тяжёлым сердцем», как она утверждала; в любом случае, старые чеки, чужие письма и найденная «креативная» документация окончательно очистили Фатуи от прихлебателей прошлого Дельца.       Новый руководитель, новые люди, новый курс.       — У вас уже есть план дальнейших действий?       Назначение Белозёрской на должность было объяснимо хотя бы её скрупулёзностью.       Панталоне отвык ждать так долго. Мелкий шрифт невидим, как служанки во дворцах — редкий хозяин обращает на них внимание, пока не пропадает серебро. Белозёрская читала контракт уже полчаса без стеснения тратить время предвестника и, казалось, хотела поднять лист на свет. Иронично. Из многочисленных посетителей Банка подводные камни искали те, в чьих договорах их не было.       — Да, господин. С вашего позволения, я расскажу подробнее, когда закончу изучение.       Она вернулась к чтению, к строчке, которую прижала предварительно пальцем.       — Я вас, должно быть, задерживаю?       — Что вы, — Панталоне сомкнул пальцы с усталым прищуром, — читайте.       За окном просыпался город. Будто нарисованный гуашью, совсем плоский в утренней мгле. Он выглядел похоже и утром, и вечером, и вообще будто жил где-то в сером безвременьи.       Только возможности и могут привести кого-то в страну, любить которую сложно даже собственным жителям.       — Благодарю за уделённое время, господин, — Ярослава сложила бумаги в стопку, наконец нарушив тишину. — Я согласна со всеми положениями договора.       Авторучку Панталоне достал, как из воздуха. Рука Ярославы проскользила по бумаге; стержень оставил уходящую в сложный росчерк фамилию, почти нечитаемую.       Чернильная печать с эмблемой бледной звезды глухо опустилась на лист.

***

      На грязновато-сером потолке темнело пятно.       Почти как часть Мондштадта. Или остров Иназумы. Обвести мелом, дорисовать и…       Нет, это просто протечка.       В комнате было холодно. Укутанные в тяжёлые одеяла сироты в тусклом свете луны походили на мешки с зерном, бесформенные и неказистые.       Железная коробка, виновник её пробуждения, беспрерывно шипела над дверью. Соня села и пнула пяткой соседнюю кровать.       — Поднимайся, — вместо ответа соседка накрылась подушкой. — Эй, — Соня вновь пихнула металлический каркас, уже с раздражением. — Поднимайся. Учебка будет.       Из-под серой ткани выглянуло злое лицо.       — Когда будет, тогда и поднимемся. Заткнись и не мешай спать.       Безнадёжная дура.       Соня легла на одеяло и лежала, пока пальцы ног не онемели от холода.       И всё-таки, Мондштадт или Иназума?       Четырнадцать её соседок мирно сопели. Железный ящик продолжал шипеть, напоминая то ли мышиную возню, то ли журчание подтекающего крана.       Мармелад, наверное, скоро начнёт сахариться. В боковом разрезе матраса, сделанном с неподдельным ужасом перед возможным наказанием, его ещё немного осталось. Кусочков семь, быть может. Соня потрогала пальцами шов. Нет, не время, съест завтра.       В валенках стало теплее. Соня сложила постель, пригладила волосы («да когда ты перестанешь возиться?» — «умолкни, неженка») и взглянула в окно. Слой льда по краям уже пора было скалывать, за индевелым стеклом не разобрать было вида.       Она царапнула пальцем; иней остался под ногтем.       Сирена всё не звучала. Соня злобно посмотрела на ящик, будто могла его этим заткнуть. Будь здесь её винтовка, она бы… нет, она ничего бы не сделала, правила есть правила, но точно представила бы, как стреляет туда раз-два. Как же действовало на нервы.       Полы в коридоре скрипели. Соня шла аккуратно, огибая половицы; если шуметь слишком сильно, кто-то непременно выйдет ругаться, а она непременно ответит. Влетит.       Дверь, дверь, дверь. Одинаково высокие. Уснувший дежурный у лестницы не поднял головы, и она прошмыгнула мимо.       Мутные окна промёрзшей галереи выходили во внутренний двор. Из них можно было разглядеть хозяйственные пристройки — тёмные, сложенные будто из спичечных коробков. Лёд, посеревший, утоптанный, припорошило снегом.       — О, цветик. Я думал, уже не придёшь.       Данила стоял, прислонившись к кирпичной стене. Хотел, наверное, заработать простуду или чего похлеще; он даже толком не оделся.       — Я и не думала идти, спалили бы. Я их на учебку будила, думала, тогда бы и встретились, но система с ума сходит.       — Вот и кто тебя просит их будить? Если мы договариваемся встретиться, не создавай себе проблем, Сонечка. Сами проснутся. А систему меняли недавно. Сменили не к лучшему.       Рука Данилы по-хозяйски обхватила её за плечи.       — От тебя опять табаком несёт, — Соня скривилась. — Мерзость.              Он только рассмеялся.       У сушильной снова никого не было. Данила всегда знал, где пусто, а где разболтаны двери; на такое могли настучать, но ни разу не стали. Может, никто и не в курсе был. Соня перестала удивляться.       Сухой тёплый воздух: лицо закололо.       — Ты чего? — он изогнул бровь, глядя, как она скривилась. Соня молча подняла вверх ладонь, сгибая алые пальцы. — А, размораживаешься, — Данила ухмыльнулся. — Неприятно, да. Ты не волнуйся. Скоро всё поправить обещали, я слышал.       — Подслушал.       — Слышал, подслушал, не всё ли равно? Отопление скоро наладится, вот и всё.       — Скорее бы, — хмыкнула Соня. Она устала спать в дублёнке. — Мне жаль Отца. Если бы на неё столько не сваливали, она бы давно всё решила.       — Бедная леди Арлекино, — он согласно кивнул. — Я ручаюсь, она в Фонтейне только о том и думает: ну как там её ребятки? Не мёрзнут ли в женском крыле?       Тон покоробил её до желания врезать, и внезапно она разозлилась.       — Заткнись, — прошипела Соня, — это неудачная шутка. Веди себя как неблагодарная дрянь, и я не посмотрю, что мы друзья.       Данила примирительно поднял руки.       Тепло скоро её разморило. Сидя на перевёрнутом ящике, Соня неохотно уткнулась лбом в плечо Данилы, провонявшее дымом.       Тусклая лампа почти не светила. Развешенные на проволоке пальто сливались в единую массу. Запах мыла, пыли и мокрой шерсти стоял в носу.       Глаза закрывались; её убаюкивали духота и низкий гул в трубах.       — Так о чём ты сказать-то хотел?       — Помнишь, я тебе про учения говорил? — он откинул светлую прядь у неё с носа; Соня вздрогнула, но не отстранилась. — Некоторых отправят в Февраль.       — Февраль?!       Военная база «Февраль», конец зимы, надежда страны. Оттуда дороги две — или к Капитано, или в отряд особого назначения; третья — только для дезертиров. Выходцам оттуда в подмётки не годится и королевская академия.       — Как встрепенулась, цветик.       — Это точно?       — Мне сказал приятель, у которого есть приятель, брат которого служит с человеком, который кое-чего смыслит в делах Арлекино… Леди Арлекино, — исправился под её взглядом, — с другими предвестниками.       — Ясно, вилами по воде.       — Ты каждый раз так говоришь, и я каждый раз прав.       Ей суждено было принести пользу стране. Она принесёт её больше, попав туда; а Соня попадёт, потому что кто ещё?       Многие в Доме трусливы и порой забывают, что тем, что не сдохли от голода, обязаны только Отцу. Если влезаешь в долг, его надо отдать; в Фатуи и так беспорядок, но Соне, к счастью, балластом не стать.       У неё нет глаза бога, но она отлично стреляет.       — Если правда в Февраль, — в горле пересохло от духоты, слова царапали горло, — то надо постараться.       В приоритете будут ребята постарше, но разве Соня была хуже тех, кто не попадал с трёх метров и родину за сапоги бы продал? Даром, что ей пятнадцать. Если она будет достаточно упорна…       — Ты правда туда так хочешь?       — Глупый вопрос.       — Какая же ты патриотка, Сонечка. Никто не заставит тебя, ты же знаешь. У тебя есть время пока и вовсе об этом не думать.       — Заткнись. Я говорила: поедем вместе. Ты только уж постарайся.       Данила хохотнул и поднял глаза к потолку, всему в серых разводах. Побелка давно потемнела.       — Постараюсь, — ящик скрипнул, он сел поудобнее. — И что бы я без тебя делал?       Его дыхание обожгло макушку. Наверное, это казалось; здесь было очень тепло.       — У меня ещё новости есть.       — Валяй.       — О твоей сестре.       — О ком?       Ярославу она после их разговора не видела.       И слава Царице. Ей не хотелось. Она бы с радостью не видела её больше никогда. Соня о ней не вспоминала; наверняка Ярослава, повздыхав для приличия, вернулась обратно на орбиту светской жизни, которой без сомнений жила. Интересно, было ей стыдно? Или она испытала облегчение?       Отражение спички в полных ужаса глазах вспомнилось очень некстати.       Соня скривилась. Позорище.       — Сонечка, не будь такой бу—       — Да заткнёшься ты уже наконец? — рявкнула Соня, внезапно взбодрившись. — Ты достал. Ты делаешь это специально, и это по-скотски. Я знать ничего не хочу. Пусть живёт, как живёт. Забудь, что она существует.       Семью не выбирают; по счастью, семья Сони — Дом. О Ярославе у неё не было ни одного хорошего воспоминания.       Привязанность, существовавшая по малолетству, казалась теперь унизительной. Таких людей стыдно любить. Это было так жалко; слёзы, перештопанная игрушка — она так наивно искала утешения; но она была просто ребёнком.       — Ты прекрасно знаешь, какие вещи она делала. Ты же сам мне рассказывал. Так зачем продолжаешь?       — Сонечка, её дом…       Его слова проглотил визг сирены. Соня подскочила, поправляя дублёнку.       — Ну наконец-то сработала. Пойдём. Надо первыми отметиться.

***

— Только съешь тихо, ладно? И мальчикам не говори.

— Ты не будешь?

— Нет, Сонечка. Ешь.

***

      За последние недели её лицо вернуло немного цвета. Ночи стали спокойнее, а страх перед бесславной смертью — ниже.       Обстоятельства вынудили Ярославу заняться делегированием. Пришлось понадеяться, что дворец простоит без её беспрерывного надзора; будь в сутках больше часов, она бы ими непременно воспользовалась.       Столица немного затихла, но тут и там появлялись сообщения о поджогах. Кто-то смелел и устраивал беспорядки, хоть и масштабом не более пьяной драки.       Беляев всё так же хранил молчание.       Это беспокоило лишь Ярославу; людей беспокоило, что молчала Царица.       — Всё на сегодня?              Матвей, назначенный ей в качестве помощника и телохранителя, лениво курил. Ему нравилось проявлять свою скуку, но в той степени, которой не хватило бы для его замены. Ярославу это устраивало, пока обеспечивалась её сохранность.       — Да, — на улице было безветренно. Застёгивать пальто она не стала. — Сопроводите меня и можете быть свободны.       Сигаретный дым её раздражал. Иногда она демонстративно кашляла. В другие дни сожалела, что сама не курила — будь табак вполовину таким целительным, как некоторые трепали, ей бы он пригодился.       Алиса Гришина была немногим полезнее своего благородного друга. Из разговора Ярославе удалось лишь понять, что она скучала по Нику — Нику-Николаю, как там он, милый, так потанцевать хочется, мы правда, честно ничего не хотели, простите, пожалуйста?       К сожалению, ей в это верилось. В девчонке не было ни гордости, ни упрямства. Только пылкость, рождавшая импульсивность. Может, она её и сгубила.       Раньше она танцевала. Ярослава помнила, потому что приглашала их однажды с выступлением во дворец. Народное творчество Снежной: звонкая музыка, красота сильных, выносливых тел, которые, как волчки, могли крутиться почти нескончаемо. Вальс был тоской на их фоне. Мелькала пёстрая вышивка, Савельев и Гришина двигались так, будто рождены были в танце. Ярослава вспоминала, что любит свою страну.       Потом девчонка перепутала коридор. Ярослава попросила её удалиться.       Сколько они подслушали и стащили у тех, кто этого не просил?       Ярослава устало пригладила волосы. Ситуация сошла бы за шутку: при всех обстоятельствах ни один из тех, кто содержался в камерах, не казался способным перевернуть уклад хоть деревни, не то, что страны. Неужели тот самый, пятый, был личностью настолько масштабной, чтобы представить угрозу? Незадачливых юных мечтателей пришлось ловить, как мышей, вытравливая их из подполья; в то же время один человек сумел поставить столицу на уши и без товарищей.       В том, что пятый был так или иначе связан с банком, она больше не сомневалась. Однако как выяснить, кто?       Своим положением Ярослава почти злоупотребляла, но связи всё равно не нашла. Связь, вернее, была: полупрозрачная нить, сплетавшая неожиданные детали, но куда же она вела?       Господин Панталоне пока был терпелив, но надолго ли, сказать было сложно.       — Вон, гляньте, — Матвей закусил сигарету, потакая привычке цедить сквозь зубы, — это кто ошивается там?       Она не заметила, что они почти пришли. Когда Матвей обратил её внимание на чёрную фигуру, неподвижно глядящую на тёмные окна гостиницы, та уже развернулась.       — Понятия не имею.       Прогулки законом не запрещены, а жаль; в такое время лишь идиот мог не понять, как могло быть расценено наблюдение за государственным зданием.       Стало слишком много вещей, о которых следовало разузнать. Всё было бы проще, будь она спокойна за Соню.       Неизвестный зевака, немного выше Ярославы, поравнялся с ними. Под опущенным капюшоном не было видно лица. Проходя мимо, они столкнулись плечами; Ярослава выронила часы.       — Извините, — равнодушно отчеканил голос — неожиданно, женский.       — Всё в порядке. Постойте, — краем глаза Ярослава успела отметить, как напрягся Матвей, — позвольте спросить, вы кого-то здесь ждёте?       Под капюшоном обнаружились серые, очень светлые глаза. Девушка не ответила.       — Что вы здесь делаете?       — Вы из Фатуи?       — Вы не ответили на мой вопрос, — спокойно ответила Ярослава. — Если вам нужна помощь, вы можете обратиться к охране.       Глаза серые, а лицо обрамлено шапкой ярких, огненно-красных волос.       Ярослава поняла, что ей не нравилось. Ей не нравился запах дыма.       — Я прогуливаюсь.       — Позвольте порекомендовать вам другие места. Вас могут неверно понять.       — Приму к сведению. Как вас зовут?       — Достаточно, — рука Матвея легла на оружие. Вот потому-то люди не любили Фатуи; ещё ничего не случилось. — Идите, дамочка.       — Пф.       Нельзя хватать людей на улице. Нельзя хватать людей на улице. Нельзя, а то будет лишь хуже; беды не минуть, когда и так идут толки о беспределе.       По возвращении в номер Ярослава отправила Матвея осмотреть здание. Указала не пропустить ни кирпича. Он посмотрел на неё, словно она сошла с ума.       Всё было чисто.

***

      — Когда кошка приносит котят, это признак доверия.       Маленькие комочки пищали почти как птенцы. Они легко помещались в сухой ладони господина Белоусова и казались такими беспомощными, что Яре хотелось заплакать.       — Возьми, не бойся.       — Где их мама?       — Может, охотится. До того она от них не отходила. Заботилась, как и любая мать.       Интересно, как понимала кошка, кому можно верить? Говорили, животные чувствуют. Но как это? Откуда уверенность, что человек, получивший доверие, предпочтёт прокормить котят, а не отправить в сугроб?       Тонкие коготки зацепились за рукав безразмерной дублёнки. Яра заботливо отцепила один за одним.       — Они очень хорошенькие.       Господин Белоусов был добрым. В его доме было тепло и красиво, как в лавке волшебника, хотя и тесно. Яра бегала по его поручениям или убиралась, а он разрешал ей любоваться на кукол. Вообще-то он держал ювелирную лавку; она не знала, как они здесь затесались, но не могла оторвать взгляд.       Жаль, что недолог побег. Помогать здесь было приятно, но задерживаться нельзя; Яра уйдёт, получив мору или хлеб.       Её тоже ждал кто-то беспомощный.       — Ты пока не подумала? — она мотнула головой. — Жаль.       Наверное, отсутствие преемника в ювелирном деле приносило ему страдания.       Яра была бы и рада, но…       — Мне пора, господин. До свидания.       Пора в лабиринт переулков с заплёванным снегом и развешенным на морозе тряпьём.       Сонечка встретила её всхлипом. «Ну же, держи-ка, поешь» — хныканье ребёнка ей досаждало, но вот сестра пристраивалась под боком, отламывала от булки кусок неумелыми пальцами, чтобы дать ей, и Яра стыдилась. Соня ни в чём не была виновата.       У них было укромное место. Яра до смерти боялась оставлять Соню одну при товарищах.       Она отняла пухлую ладошку сестры от лица, когда та протянула ей булку. «Я совсем не голодная» — там выпечки с кулачок, хватило бы младшей наесться; господин Белоусов всегда давал ей хоть что-то, но Яра знала, что жил он нынче ремонтом, что руки уже были не те.       — Доедай скорее и пойдём.       Все в их компании бродили, кому где угодно, но пропадать из поля зрения надолго было не принято. Как и есть в одиночестве: за такое полагалось бить. Яра получила однажды — она многим не нравилась.       Они ей не нравились тоже. Но на улице сложно прожить неприкаянной. Посягни на хлебное место и тебя утащат за шкирку; хочешь здесь наживаться — уважай правила, или добро пожаловать к Матери, может, тебе там понравится больше, а, барыня?       Соня, невинный ребёнок. Понимала ли она, что вокруг?       — Я придумаю, — Яра клюнула Соню в макушку, облупившиеся губы зацепились за волос. — Что-то я точно придумаю.       Соня, понятия не имея, о чём речь, кивнула и прижалась к сестре.

***

      В казённом хранилище было холодно, как в лавке мясника. Сухой неподвижный воздух пропах металлом.       Господин Панталоне предпочитал решать важные вопросы лично. Ярослава убедилась в этом, когда поняла, что взаимодействовать они будут часто. Согласно договору, о результатах она доносила ему напрямую. И лишь в его сопровождении ей был открыт доступ в казну.       Она не казалась величественной, отнюдь. Но в первом же из бесчисленных коридоров Ярослава чувствовала себя воровкой.       Опечатанные ящики и опломбированные мешки не представляли для неё интереса; уже второй раз она оказывалась в архивном хранилище.       На днях стало известно, что метки на зданиях были сделаны с помощью особого материала. Минерал с нераскрытыми свойствами, которого не было в Снежной и, насколько можно было судить, ни в какой другой стране — искать его происхождение следовало в снежном аду, лежащем за горной цепью.       Судиев Хребет был отрезан от Снежной долгие годы назад — раньше, чем родилась её бабушка. В этих далёких, жестоких местах не было ничего, кроме скверного климата и богатых месторождений — подходящее место для ссылки. Когда внезапная катастрофа уничтожила дороги, перевалы и возможность для сообщения, каторжные поселенцы остались в ловушке стихии. О восстановлении речи не шло.       Долгое время он был позабыт.       Но сменились поколения, и теперь господин Панталоне прокладывал туда железную дорогу.       В ничтожный срок из пары столетий случилось невиданное. Предоставленные собственной участи люди не только не вымерли, но образовали целое общество с иерархией, традициями и валютой. К моменту, когда кто-то решил туда добраться, времени прошло достаточно, чтобы вместо заброшенной каторги там обнаружился неконтролируемый, недружелюбно настроенный, но крайне прибыльный регион.       Сообщение было нелёгким, на нескольких видах транспорта. Прокладывание железной дороги занимало годы, было опасным и требовало баснословных вложений.       Благодатная почва для махинаций.       — Это лишь предположение, однако есть вероятность, что это место — источник всех бед.       Господин Панталоне держался равнодушно. Пока она изучала бумаги, он молча крутил между пальцев мундштук.       — Почему бы вам туда не отправиться?       — Что? — Ярослава растерянно опустила бумагу.       — Это ведь ваша часть договора — помощь в расследовании. Если следы ведут туда, вам надлежит их проверить, не так ли?       Мысль об отъезде из столицы ей не нравилась.       — Боюсь, я не могу оставить дворец на такой срок.       — Даже у предвестников бывают командировки.       Арлекино так и не ответила на её письмо. Видимо, была слишком поглощена делами, требовавшими присутствия где угодно, но не в стране. Впрочем, Ярославы это уже не касалось.       — Я понимаю, однако…       — О, Ярослава, — господин улыбнулся, — неужели вы боитесь оставить сестру?       Упоминание Сони вытянуло её по струнке.       Разумеется, господину были известны некоторые детали её жизни, возможно, даже из тех, которые она успешно уберегла от фиксации.       Ярослава расслабила плечи.       — Мы совсем не близки. Она последняя из моих забот.       — Славно. В таком случае мы, полагаю, договорились?       Путь обратно по тусклому коридору прошёл в тишине. Когда закрылись последние двери, он к ней вновь обратился.       — Мой подчинённый, Валентин, хорошо знаком с этой местностью и как раз туда отправляется, — связка ключей исчезла в его одежде. — Вы отправитесь туда с ним.       — Вероятно, мы с ним не знакомы.       — Не могу утверждать, однако вы бы его запомнили. Он очень… амбициозен.       — Я поняла вас.       Теперь стало ясно. Он просто не доверял ассистенту.

***

      Она поймала себя на мысли, что хочет огненной воды.       Матвея за ней не послать, и сама не пойдёт. И должно быть, пора отучаться — не дать сестре ещё поводов для презрения. Но как же хотелось.       Ярослава смотрела в потолок. Ночь принесла нежеланные мысли.       Вся эта череда выборов в жизни — где бы она оказалась, не сделай их? В ювелирной лавке, за карточным столом, где-то за морем. В могиле. Где?       Когда Ярослава впервые увидела леди Синьору, то на секунду подумала, что мама воскресла и отрастила себе позвоночник — так похожи они были внешне. Она сразу поняла, что сравнивать их смешно.       Что было причиной — это чудное сходство или происхождение Леди — Ярослава не знала, но уважение и восторг вспыхнули в ней в равной мере. Было бы замечательно, она думала, тоже пойти в дипломатию — сопровождать предвестницу в далёкие страны, представлять интересы Снежной. Ярослава уже догадывалась, что снежнянам нигде не рады, и все же грезила. Общалась, училась.       Когда возможность представилась, она отказалась. Как отказала в своё время господину Белоусову.       Столько жертв было сделано из страха оставить сестру.       Вины Сони, конечно, здесь не было. Ярослава была наивна, полагая, что нахождение в одной стране не считалось разлукой; сейчас это казалось смешным, ведь по итогу будь она хоть в Иназуме, итог был бы тот же. Но…       Пусть бы они стали чужими, пусть, Ярослава пережила бы; только бы не армия, только бы не самоубийство во имя ничего. Арлекино ведь ей обещала. Ярослава делала всё и немного больше, забыла о принципах; так почему тогда обнаружила, что сестре, вопреки обещанию, привили любовь к Царице и научили стрелять?       Возможно, Арлекино просто было всё равно с самого начала. Фонтейн нравился ей куда больше, не так ли? Какая разница, что будет здесь?       Десять лет — и всё без толку. Она ждала момента выдоха, но снова надела ярмо равноценного обмена, чтобы всё не пустилось по ветру, как рыхлый снежок.       Но сделанного не воротишь. Выбор нужно делать без сожалений, а проблемы решать. Только так можно к чему-то прийти. Ярослава не станет бежать.       Она не похожа на мать.