Терапия для Лёвы

      Лёва был ужасно тревожным, что уж поделать, а вечный стресс не щадил никого, и Бортник с этим грузом, к сожалению, не справлялся. Теперь его девизом действительно были «секс, наркотики, рок-н-ролл», но от второго и первое и последнее сходили на нет. Петь на сцене в угаре абсолютно плохая идея, это Лёва понял сразу, как только после первого раза на сцене в таком состоянии облевал весь коридор к гримёрке, а импотенция уже махала рукой, ведь тяжёлые вещества на его нежный организм действовали и впрямь очень плохо. Он же не братья Самойловы, которые крепко стоят на ногах от конской дозы. И Лёва затосковал так сильно, что сигареты стали последним, и быть может, единственным спасением.       Спасение пришло будто из ниоткуда и звали его Шура; Шура, который всегда трезв, даже если сильно пьян, даже если шатается из угла в угол. Всегда. Бортник когда-то стал его лучиком из подросткового уныния, и теперь стоило спасать такого, уже казалось бы взрослого, Льва.       — Нет, Лёва, так дела не делаются, — Шура обтер усы от пряного вина и поставил бутылку на столик в гримерке. Было душно, шумно и накурено, и Лёву снова нещадно тошнило, впрочем оно и неудивительно. Столько пить и не есть сутками — хреновая идея. Голубоглазый что-то булькнул в ответ, наматывая чёлку на палец, и только спустя пять минут размыленно посмотрел на Шуру, по-детски хмыкнув.       — О чем ты? — улыбнулся Бортник, стараясь показать Уману, что он самый сильный и у него никогда ничего не болит, ведь для Шуры надо быть самым идеальным, даже если ты в говно, вот такие бзики у Лёвушки.       — Не придуривайтесь, Егор Михайлович, вы все прекрасно понимаете, — паясничал Шура.       — Ты абсолютно не соображаешь, тебе надо мозги проветрить и у меня на этот счёт отличная идея, — Шура порылся в карманах в поисках телефона и сунул под нос Лёвы фотографию старого деревенского домика в лучших советских, а может и ещё более древних традициях. Лёва расфокусированно смотрел на покосившиеся стены домика и его пышные заросли. Таких домов Лёва не видел уже давно — как покинул родину.       — Ты привезёшь меня туда и запрешь в этом захолустье, пока я не подумаю над своим поведением? Не очень педагогично, Шура, — хмыкнул Бортник, закуривая очередную сигарету. Пачка опустела за три дня, а ведь сигареты нынче дорогие, но даже возле кровати у Лёвы стояла пепельница. Шура закатил глаза.       — А ты все паясничаешь. Тебе нужно уединение с природой, ты слишком устал от городов, богатства и своей безграничной власти. Возьмём небольшой отпуск, парни как раз разгребут все навалившиеся проблемы, а мы чуть-чуть отдохнем. Без телефонов, косяков и алкоголя, — Уман протянул ему руку, чтобы удостовериться, что возлюбленный не прям категорически против такого нестандартного для таких звёзд как они, отдыха. Лёва смотрел в телефон Шуры, на самого Шуру, на его крепкую ладонь, и в голове вспыхнули самые теплые воспоминания его детства в СССР. Да, оно было не самым шикарным, но оно было искренним.       — Черт тебя побрал, я согласен, — их руки скрепились в доверительном рукопожатии.

***

      Сумки собраны, Лёва сонный и грозный выходит из электрички. Его так утомили перелеты и поезда, что хотелось привычно выкурить косячок и не думать, но Шурик рядом напомнил, что никаких веществ и даже сигарет ближайшую неделю не будет. Лёва разочарованно вздохнул, пробурчав что-то про медленную и мучительную смерть и отдал ему телефон, ведь Уман передупреждал, что гаджеты тоже под запретом.       — Я здесь все детство почти провел. Как что дома натворю за год, так родители меня пинком сюда, чтобы не мешался. Бабушка у меня тут жила, — почесывая щетину, рассказывал разнеженный под палящим солнцем Шура, ловко шагая по покатым дорогам, поднимая пыль. Лёва давно забыл, какого это — дышать свежим и чистым воздухом. Везде он был уже не тот, даже в самых элитных садах и оранжереях он не сравнится с запахом и свежестью такого важного и саднящего в груди чувства свободы.       — А ты часто хулиганил? Был таким хорошим и тихим ушастым мальчиком, а оно вот как оказывается, — усмехнулся Бортник, подмечая для себя, что когда Шура заправляет волосы за торчащие ушки, он невероятно милый.       — Иди ты, молодой Бред Питт, много ты понимаешь в искреннем счастье, — отмахнулся Уман. Зайдя на высокий склон, их взгляду предстал небольшой синий домик. Совсем как на фотографии. В Лёве проснулась детская резвость, как будто он и не Лёва совсем, а беззаботный Егор, и схватив возлюбленного под руку, он рванул со склона вниз. Шура только смачно матернуться успел, и гремя содержимым сумки полетел за мужчиной, сжимая его тонкое запястье. Почти кубарем они скатились к калитке дома, и пока Шура отходил от неожиданного и спонтанного спуска, Лёва громко и счастливо хохотал. Он отпустил ситуацию, его подхватил попутный ветер и сценические ангельские крылья с некоторых его концертов будто снова распахнулись у него за спиной, но уже не акрабатические тросы будут держать его, а искреннее счастье. Любуясь Лёвой, Уман совсем не заметил, как певец по-хозяйски проник за ворота.       За картинным домиком и его небольшим участком был большой и дремучий лес, совсем как в старых сказках. Лес сулил им комаров и прочую кусачую живность, и Лёва прекрасно понимал, что даже эта неприятная новость не огорчит его. Он вошёл во вкус, про гаджеты и сигареты позабылось. Груз с плеч и сердца наконец-то свалился.       По внутреннему состоянию дома было очевидно, что он нежилой. Пахло старой древесной и может даже плесенью, но это не отменяло его необычную и нестандартную красоту. Стеклянные шкафы были заставлены фарфоровыми сервизами, а окна увешаны лёгкими белыми занавесками, что покрылись большим слоем пыли.       — Этот дом полность моя собственность, — гордо улыбнулся Шура, скрипя половицами и проходя мимо зазевавшегося Лёвы, который рассматривал картины, купленные явно на рынке и не за дорого, и даже рот открыл от таких родных и знакомых ощущений.       — В завещании писала, мол: «Пусть Шурочка сам решит, что с домом делать. Он мальчик умный, разберётся». Любила она меня сильно, — Лёва тут же колко отреагировал на эти слова.       — А Шурочка не оправдал ожиданий и притащил в дом любовника, да? — Шура в то время рылся в электрощите, чтобы разобраться с электричеством.       — Ну прям уж. Ты не любовник. Любовников по таким местам не водят, ты настоящая любовь, — хмыкнул Уман, от старательности высунув язык.       — Любовника я бы в ресторан повел, но уж точно не сюда, — улыбнулся Шурик, смотря краем глаза на возмущённого Леву.       — Так значит любовь всей твоей жизни ты привел в дикую глушь, а любовника бы по ресторанам водил? — не то чтобы Бортник очень хотел в ресторан, но повыкаблучиваться никогда не было лишним.       — Именно так, Егорушка, — Шура неспроста перешел на такие родные и глубокие воспоминания, как давно забытое Лёвой имя.       — Оно ведь интимнее, чем ресторан, — добродушно улыбнулся Уман, щёлкнув чем-то в щитке, и туская лампа над Лёвой зажглась с неприятным треском — Бортник аж дёрнулся. И вправду, быть здесь с Шурой намного интимнее, чем торчать в пафосном ресторане.       — Согласен. — кивнул певец.

***

      За эту неделю Лёва почувствовал себя человеком, вспомнил, что радости жизни не в алкоголе и наркотиках, их личная жизнь наладилась, что удивительно — их интимная жизнь возобновилась и забила ключом на маленькой и скрипучей кровати, а бледная кожа покрылась здоровым загаром. Лёва нашел время на себя и вспомнил, что он живой человек.       — А ведь нам завтра уезжать, — печально заметил Шура, сидя во дворе поздним и знойным вечером, перебирая струны гитары. Лёва, привыкший к тишине и естественным звукам, разочарованно дёрнулся.       — Неужели прошла неделя? Блять, Шурик, ты шутишь? — обиженно вырвалось у Бортника. Шура повернулся к нему, с теплой улыбкой наблюдая за искренне растроенным голубоглазым.       — Нам правда завтра уезжать, Лёва, зачем мне тебе врать? Но мы будем приезжать сюда, и цветы твои будут ждать тебя так верно, как я жду тебя домой, — ласково басил Уман, протягивая Лёве крепкие руки для объятий.       За эту неделю Лёва и правда научился много чему, огород стал не детской травмой и пыткой, а вполне приятным местом и даже посаженные Бортником цветы, давшие только первые ростки, до жути радовали мужчину.       Но им пора уезжать, их маленькая кровать снова приняла два мокрых и жарких тела, что крепко сцепились в любовных объятиях. Ветхие стены снова слышат нетерпеливые стоны, пол снова скрипит от движения кровати и соседский кот, видно застыдившись от такой картины, спрятал морду в лапах, засыпая на их подоконнике.

Им завтра уезжать,

Но Лёва будет очень скучать

По этой деревне.

По их с Шурой деревне.