Волшебные истории

Она всегда так четко присутствовала перед моим мысленным взором, что мне не нужно было делать набросок, чтобы увидеть ее. Поэтому сегодня, когда я вошел в кафе и увидел ее, сидящую над остывшим кофе, смотрящую вдаль рассеянным взглядом и что-то быстро строчащую в блокноте, я был почти уверен, что грежу наяву. Не могло быть такое, что из всех лондонских кафе я выбрал именно то, где конкретно в этот день и в этот час сидела за столиком она — моя невозможная лохматая кареглазая любовь. Но это была она — Грейнджер — сидела и писала. Я подошел к столику и заглянул в тетрадь. Видимо она так торопилась, что слова почти сливались в стенографическую скоропись. Я подивился, как она будет расшифровывать свои записи. Я еще больше поразился, разобрав отдельные слова, это явно не были учебные записи. Гермиона, которая тратит время на записи не ради оценок, это было какое-то новое, непривычное зрелище в стабильной картине мира. Мне нужно было к этому привыкнуть. Я попытался привлечь ее внимание, она на миг оторвала взгляд от тетради, окинула меня отсутствующим взглядом, сказала: — минуту. И отключилась от мира на два часа. Я выпил кофе, заказал еще один. Съел кусок шоколадного торта. Кстати, он оказался вполне съедобным, что большая редкость в наше время. А Гермиона все так же писала. Я рассматривал ее и думал: осознает ли она, что является моею мечтой? Я улыбнулся, было бы так странно сказать ей: «Грейнджер, а ведь ты чья-то мечта». Поверила бы она мне? Вряд ли. Моя гриффиндорская греза до отвращения практична. Вся ее романтичность переродилась в жертвенность. Вот если нужно кого-то спасти, она тут как тут. Но поверить в то, что она может быть для кого–то настолько необходимой и важной, что от одной ее слабо мелькнувшей улыбки хочется делать добро (а для слизеринца, напомню, любое добро не подкрепленное прямой выгодой — это нонсенс!), этого бы она не смогла признать. Я задумался, что ей с ее желанием защитить весь мир вполне подошла бы сказка про Красавицу и чудовище. Вот кого нужно было спасать. Ей бы понравилось. Я разглядывал Грейнджер, прикидывая, сойду ли на роль чудовища, и приходил к выводу, что вполне. После победы Поттера над Темным лордом состояние моей семьи значительно уменьшилось, да и положение пошатнулось. Отец предпочел под видом «путешествия для поправки здоровья» увезти мать во Францию. Зная нашего министра магии, я был уверен, что отец поступил единственно правильно. Под горячую руку и ради громких публикаций в газете наш «фигляр с полномочиями» вполне мог засадить в Азкабан не только отца, но и матушку. Так что теперь я был сам по себе, единственный законный представитель семьи Малфоев на земле Великобритании. И за меня давно бы уже взялись, но Поттер почему-то защищал меня перед министерством. До меня дошли слухи через третьи большие и любознательные уши, что Гарри верит мне, потому что верил Дамблдору. Но все равно мое положение было крайне нестабильным. Что могло добавить мне шарма нечастного и нуждающегося в помощи, т.е. — более привлекательного объекта заботы по мнению нашей матери Терезы, она же — Гермиона Грейнджер. Тут как раз наша спящая красавица очнулась. — Малфой, — она подняла глаза, удивленно рассматривая меня, — ты давно здесь? -Часа два, — я смотрел на нее с явным удовольствием. Она смутилась: — прости, когда я пишу, не могу отвлекаться, они уйдут. -Кто? Гермиона смешалась: — Не важно. Ты хотел о чем-то поговорить? -Вообще-то я хотел посоветоваться.- Я замолчал, потому что просто еще не придумал, что бы такого интересного ляпнуть, чтобы она не ушла сейчас. — Так вот, о чем я. Ты же знаешь, что у нас в имении осталось много книг, которые я был бы не против продать. Гермиона удивленно подняла брови. Я смотрел на столешницу и крутил чашку вправо-влево. -Родителям нужны деньги, они теперь живут во Франции, а активы под арестом. Антиквары и букинисты мне в помощь.- Я криво улыбнулся. — Не поняла, я-то тебе зачем? -Ну, Грейнджер, ты же умная, столько знаешь, — решил я польстить, но похоже, ожидаемого эффекта не добился. Она смотрела все так же удивленно и непонимающе. Я продолжил: — Я подумал, может ты поможешь мне отобрать наиболее ликвидные книги. Если ты свободна, — неуверенно закончил я. Вообще-то это была и вправду хорошая мысль, свободные средства родителям не помешают, хотя мой предусмотрительный отец и вывез в «увеселительную поездку» саквояж фамильных драгоценностей. Я ожидающе уставился на Грейнджер, та задумалась: — Хорошо, у меня свободны две недели, можно заняться книгами. -Отлично.- Я встал. — Пошли? -Куда? — Гермиона выглядела ошарашенной. Я задрал бровь: — К тебе за вещами. -Прямо сейчас? -А чего тянуть-то? Гермиона заморгала: — Ладно…. Квартирка у нее оказалась маленькая, но уютная, хотя и находилась в каком-то жутком обшарпанном доме. «Кто у нее здесь в соседях?» — с опаской представил я. Воображение сразу же услужливо подкинуло парочку вариантов, после чего я приказал ему заткнуться и пообещал себе, что в эту квартиру она больше не вернется. Гермиона собрала сумку, большую часть составляли книги, тетради. Я подивился, что никогда не встречал еще девушки настолько легкомысленной или самоуверенной, чтобы так беспечно пренебрегать женскими хитростями: косметикой и изящной одеждой. Я рассмотрел Гермиону повнимательнее и понял, что, похоже, и вправду влюблен. На трезвый взгляд она выглядела не только несколько лохмато, но и одета была, будто натягивала на себя первую попавшуюся одежду, причем в темноте и из кучи сваленного в углу барахла. Хотя, справедливости ради надо заметить, что дома у нее было довольно чисто, и куч тряпья я нигде не наблюдал. Хотя, я не был в спальне. При мысли о спальне я смутился и покраснел. Щекам стало горячо, а я внутренне развеселился. «Малфой, ты крупно попал, если начал чувствовать себя как застенчивая барышня наедине с Невилом Долгопупсом». Я фыркнул. -Что ты сказал? — в дверях стояла Гермиона. -Я думаю, тебе стоит захватить эту музыкальную шкатулку, думаю, она тебе дорога.- Я указал подбородком на маленький деревянный восьмиугольный ящичек. -Да, — Гермиона улыбнулась и легко погладила шкатулку по крышке, — это бабушкина… С ней связана одна история… Потом расскажу, — она подхватила шкатулку и, бережно завернув в шаль, уложила поверх записей в сумку. А я стоял, ждал ее и радовался, что она обещала мне рассказать что-то таинственное, что-то, связанное с ее семьей. По крайней мере, меня больше не ждет одинокий ужин в огромной столовой, уже от одной этой мысли становилось теплее на душе. У меня был портключ, так что в Малфой Мэнор мы были буквально через пару минут после того, как запихнули последнюю из «очень нужных книг», о которой она вспомнила в последний момент, в сумку. Я проводил Гермиону в ее комнату и оставил распаковывать вещи. Хотя я и сам бы с удовольствием остался. Мне не хотелось расставаться с ней ни на минуту, но нужно было отдать дополнительные распоряжения по поводу ужина и прошерстить библиотеку, вытянув навскидку те из книг, что могли бы заинтересовать Грейнджер настолько, чтобы она не захотела уезжать и через две недели. Я хорошо подготовился, но просчитался. В смысле — ужин прошел хорошо. Но вот вечером в библиотеке она едва взглянула на книги, быстро отложила в сторону те, что на ее взгляд представляли наибольшую материальную ценность, но даже не заглянула ни в одну из них. А я-то надеялся, что она увлечется чтением и забудет обо всем на свете. Раньше это всегда срабатывало, но не теперь. -Малфой, эти можешь продать, они редкие и дорогие. Завтра посмотрю еще, а сейчас, спокойной ночи, — Гермиона поднялась и пошла к двери. -Грейнджер, ты что-то рано ложишься.- Я чувствовал себя брошенным и преданным, в общем, зайцем, которого хозяйка жестоко бросила под дождем. -Малфой, мне надо писать, до завтра, — Грейнджер ушла какая-то рассеянная. Я смотрел ей вслед. Взгляд уперся в закрывшуюся дверь. Чего-то я видимо не понимаю. Грейнджер, которую не волнуют книги, это как-то даже подозрительно. Но что делать. Я пошел спать. Наивный. Уснешь, как же. У Гермионы полночи горел свет и играла тихая музыка, я ворочался с боку на бок, изо всех сил подавляя желание встать и отправиться «в гости». Почему-то мне казалось, что мне не будут рады. Утром гриффиндорка вышла к завтраку бодрая и веселая. Я с кислой миной пытался жевать столь ненавистную овсянку. Не выспался, и это мягко сказано. А почему она после четырех часов сна была такой бодрой, это было интересно. -Малфой, — Гермиона заглянула мне в тарелку через плечо и оценила расстроенный взгляд, которым я изучал обилие каши, — выкинь овсянку в окно! -Что? -Я изумленно воззрился на Грейнджер. -Завтрак должен радовать и поднимать настроение.- Гермиона наставительно подняла палец, накладывая себе ассорти сладостей.- Вот ты что любишь? «Не что, а кого, тебя я люблю», — хотелось ответить мне. Гермиона ждала ответа, я чуть не ляпнул «овсянку», потому что под ее пристальным взглядом умудрился позабыть даже вопрос. Вдруг она улыбнулась: — Шоколадный торт! Точно, я помню, в школе ты не мог от него оторваться. Я порадовался, что она помнит какие-то мелочи о нашем школьном периоде жизни, значит я был ей небезразличен? Хотелось бы надеться. Я приструнил верещащий в восторге полный оптимизма внутренний голос. -Займемся книгами, или лучше погуляем? Погода хорошая, — неуверенно предложил я. -Погуляем.- Гермиона была как-то непривычно уверена и решительна.- Я только накину мантию. Она вышла. Потом мы гуляли, она расспрашивала меня о семье, не с жадным любопытством, каким отличались репортеры, а спокойно и доброжелательно, как будто на самом деле хотела знать. Я рассказывал ей о том, как мы спокойно жили, пока я был маленьким, о том, что в Имении заливали каток, и на Рождество был полон дом гостей. Поэтому, поступив в школу, я знал почти всех моих однокурсников. Даже Лаванда и Долгопупс с удовольствием проводили у нас время. Потом все изменилось. Отец поверил Темному лорду, ему хотелось все больше власти, все больше влияния. Мать пыталась уговорить его отступить, он не слушал. Я вдруг осознал, что стою, уставясь, на озеро, и прижимаясь щекой к шершавой коре дуба, а Гермиона успокаивающе гладит меня по спине. -Вот так мы оказались там, где сейчас, — неловко закончил я. Вот тебе и Красавица с Чудовищем. Все получалось по сценарию, но я вдруг осознал, что не желаю быть объектом ее сострадания. «Жалость» и «Малфой» — два слова антагониста. Они не совместимы. Я был глуп, пытаясь таким образом заинтересовать Гермиону, мне не нужна была жалость, я хотел ее любви. -Забудь, — я резко выдохнул, отвернулся и зашагал к имению. -Драко, не надо, — Гермиона догнала меня у ворот и взяла за руку, — не сердись. -Не буду, если расскажешь, о чем ты все время пишешь. Она смутилась и покраснела, — тебе будет неинтересно. Я засмеялся: — Ты даже преставить не можешь себе насколько мне интересно. Она улыбнулась, — хорошо, я расскажу тебе вечером. Я раздраженно вздохнул: — Опять вечером? А потом ты сбежишь, как Золушка с бала? Гермиона успокоительно улыбнулась и похлопала меня по руке: — Но ты же знаешь, где меня найти, и тебе для этого даже туфелька не нужна. «Это точно, — подумал я, — туфелька мне не нужна». Я и так знал, кого люблю. Жаль, что я не принц, теперь даже не слизеринский принц и претендовать на любовь моей кареглазой принцессы — неслыханная наглость для разорившегося неудачника с подмоченной репутацией. Я встряхнул головой, отбросил хандру и отправился вслед за Гермионой в библиотеку. Остаток дня мы провели за разбором и оценкой книг, отобрали для продажи редкий справочник лекарственных растений и календарь Якова Брюса. Гермиона сказала, что на деньги, вырученные от продажи одной только из этих книг можно будет спокойно жить во Франции полгода. Я не стал огорчать ее, что с запросами моих родителей этой суммы вряд ли хватит и на неделю. Но, в конце концов, главной целью моей работы в библиотеке были отнюдь не книги, и уж точно — не деньги. Вечером после ужина Гермиона поднялась. Я уже ждал «спокойной ночи», но она сказала: — Пойдем. Что я себе нафантазировал, пока она вела меня в спальню, вам лучше не знать. Мне и себе-то признаться во всем стыдно. А она усадила меня в кресло у камина, принесла тетрадь и шкатулку. -Вот, — начала Грейнджер, — я обещала тебе рассказать. Это бабушкина шкатулка. Она писала сказки для детей, и когда она работала, эта шкатулка всегда наигрывала ей мелодию. Я раньше думала, что это был такой ее способ дать нам понять, что ее не следует беспокоить. Я точно помню, что, только услышав мелодию под дверью кабинета, уже знала, что мешать бабушке нельзя. Теперь, — она улыбнулась и погладила бок шкатулки (мне показалось, что та тихонько заурчала как кошка), я знаю, что все совсем не так. Шкатулка действительно нужна, но она не ограждает, нет, она навевает образы. Когда я слушаю ее, в голове рождаются истории и все что нужно: просто записывать. Главное — успеть. -Так вот почему такой стенографический почерк, — я смотрел на открытую страницу ее тетради, — ты тоже пишешь сказки? Гермиона улыбнулась: — В некотором роде. Я пишу истории о любви, со счастливым концом. Я поднял брови: — Что, все умерли в один день? -Нет, — она рассмеялась, — чаще всего они заканчиваются свадьбой. -Ну, естественно, — я скептически смотрел на нее, — ведь после свадьбы начинается реальная жизнь. Куда уж там сказкам. Два года женаты, потом развод, раздел счетов, ребенка отдают матери, на тебе алименты до совершеннолетия, но видеться со своим сыном ты можешь только под присмотром адвоката.- Я сам удивился злобности, прозвучавшей в моем голосе. -Малфой, — Гермиона огорченно смотрела на меня, — у тебя что, какие-то личные воспоминания? Я смутился. Да. Личные. А что вы хотите. Я был женат. Конечно, на слизеринке. Конечно, на Астории Гринграсс. Родители были в восторге: большое состояние, старинная чистокровная семья, отличные связи в министерстве. Все это не помешало моей идеальной женушке свалить от меня при малейшем ухудшении положения моей семьи. Потом я узнал, что она умудрилась за эти два года закрутить с грумом, поваром и дворецким. Ха: «идеальное воспитание, «отличные связи». И вправду связи были хоть куда и все — на стороне. Но суд все равно оставил Скорпиуса с матерью. И теперь мы виделись только по выходным. Все это я рассказал Грейнджер, меланхолично глядя в огонь камина. Хорошо, что она все это никак не комментировала, хотя взглянув на нее, я увидел в ее глазах горячее сочувствие. Опять жалось! Да что ж такое! Хотелось побиться головой о подлокотник кресла или разбить пару вазочек. «Но я не истеричная барышня», — напомнил я себе. А потому встал и церемонно откланялся. Гермиона проводила меня внимательным взглядом. Утром все было хорошо. Овсянку я с ходу отправил в окно, а явившемуся рассерженному эльфу-повару заявил, что если еще раз найду не столе овсянку во время завтрака, то одену всю кастрюлю каши ему на голову. Эльф проникся и обещал больше каши не готовить. Гермиона сегодня выглядела особенно уютно в темно-синем шерстяном платье и бархатных пантуфлях. Я помечтал, что вот бы мы поженились, и она всегда так выходила к завтраку. Заглянув в мою чашку, она заявила, что пить эспрессо по утрам — нонсенс и принесла мне большую чашку мокко с шапкой пены. Решительно отметая любые возражения, заставила меня сделать большой глоток этой странной смеси кофе и какао. Как ни странно — мне понравилось. Похоже, Грейнджер задалась целью то ли подсадить меня на сладкое, то ли — сломать стереотипы моей жизни. Я был не против, пусть делает что хочет, только бы задержалась подольше. Сегодня я придумал катание на лодке в лес на той стороне озера. Она отказалась, сказав, что не особенно любит воду, ей все кажется, что лодка перевернется, и она утонет. Я сделал мысленную заметку — научить ее плавать, когда потеплеет. И улыбнулся: «Строишь планы, Малфой? А почему бы и нет, — сам себе ответил саркастично, — это лучше, чем рыдать по несбыточному». Хороший тост: «за сбычу мечт» — пора бы его возвести в ранг девиза Малфоев. Мы отправились в парк. Прошли по старинной лестнице, ступени которой успели основательно зарасти сорняками. Я попытался смущенно заявить, что завтра же все здесь приведут в порядок, но Гермиона, успокаивающе взяв меня под локоть, сказала, что так ей нравится больше. «Ну что ж — прощай лестница, не видать тебе скребка и метлы, раз Гермионе ты нравишься в запущенном состоянии». Я прижал руку Гермионы к своему боку и довольный потопал дальше. Днем мы вновь разбирали книги, а вечером она согласилась почитать мне. Я слушал с удовольствием не столько текст, сколько тембр и ритм ее голоса. Хвалил. Она улыбнулась и пояснила, что каждая история касается какой-то знакомой ей пары или человека -иносказательно. Она описывает их отношения, иногда что-то добавляя или убирая, а потом после того как рассказ написан и прочитан, в реальной жизни персонажей происходят изменения, такие, как в книге. -Поэтому, — добавила Гремлина, — я пишу сказки только со счастливым концом. Она задумалась, посмотрела на меня и добавила: — Я напишу про тебя. -Не надо, пожалуйста, — я и правда, испугался, — я не хочу мириться с Асторией. -И не надо.- Гермиона лукаво улыбнулась, — обещаю, Астории не будет. -Хорошо, — я успокоился, потом задумался, — а о чем ты тогда напишешь? Сам же хотел спросить: — О ком? -Узнаешь, — гриффиндорка встала, чмокнула меня в висок и ушла. До поздней ночи из-под двери ее комнаты неслась мелодия музыкальной шкатулки, а я мечтал, что же она напишет. Утром овсянки на столе не было, а в кружке был горячий шоколад. «Жизнь налаживается», — отметил я. Гермиона вышла сонная, но какая-то светящаяся. Я любовался ею, когда раздался звонок в дверь. Явилась Астория. Я возмущенно воззрился на Грейнджер: «Ты обещала!» Та выглядела удивленной, но не испуганной: «Честное слово, это не я». Астория с усмешкой оглядела уютное домашнее платье Гермионы. -Я вижу, ты тут не скучал, дорогой, завел себе «мамочку». Так она всегда презрительно именовала девушек с неидеальной на ее взгляд внешностью — т.е. не похожих лицом на лошадь, а фигурой на фонарный столб. Я, молча, поднял брови. -Срок выплат по алиментам через десять дней, что еще могло привести тебя в мой дом, дорогая? — яду в моем голосе позавидовала бы и королевская кобра. -Дались мне твои алименты.- Астория гордо поправила манто из бежевой норки.- Я выхожу замуж, он граф, поэтому, — движение за спину, — вот, забирай. Она выпихнула вперед маленького светловолосого мальчика с испуганными серыми глазами. -Скорпиус, — я шагнул вперед. -Папа, — ребенок уткнулся лбом мне в колени. Я поднял его, он крепко уцепился мне за шею. -В общем, мне некогда им заниматься, да и Патрик против чужих детей, так что пусть он поживет у тебя. -Нет. От решительного голоса Грейнджер я остолбенел, она что — против ребенка? Мне показалось, я сейчас рухну где стоял, но Гермиона продолжила: -Сейчас мистер Малфой вызовет адвокатов, и вы составите нотариально заверенный отказ от прав на ребенка в пользу его отца. Голос Грейнджер был арктически холоден и спокоен. Я хлопал глазами не хуже Скорпиуса. Астория удивленно окинула Грейнджер взглядом: -Была не права, ты не ромашка, а вполне себе щучка. Ладно, давайте вашего поверенного, только быстро, у меня еще маникюр. На этих словах Грейнджер поморщилась. Я понял, ее перекосило от того что Астория оценила отказ от ребенка делом менее важным, чем маникюр. Я не удивился. За два года я успел отлично узнать Асторию. Отказ был составлен и подписан. Астория ушла из моей жизни, зато вернулся Скорпиус. Теперь — навсегда. Я не мог поверить своему счастью, но нервничал, как воспримет ребенка Гермиона. А та уже серьезно о чем—то болтала с моим мальчиком, он вел ее за руку, они шли по саду поминутно останавливаясь, чтобы рассмотреть травинки и жуков. «А может все будет хорошо?» — мне хотелось поверить в сказку со счастливым концом. Вечером, поужинав втроем, мы пошли укладывать Скорпиуса. Гермиона читала ему сказку о принцессе на горошине, а я слушал, смотрел на нее и посапывающего сына и думал, как же я в свое время умудрился попасть на удочку к такой вот мнимой принцессе Астории. Она правда всегда была не довольна: постель ей была не ортопедическая, шубка не того оттенка, ужин не на том фарфоре и т.д. и т.п. Вылитая «принцесса на горошине». «Хотя, — философски подумал я, — не будь ее, не посапывал бы сейчас в своей кроватке маленький Скорпиус. Воистину — все что ни делается — к лучшему». Сын уснул. Гермиона закончила сказку, поцеловала Скорпиуса в лоб и подоткнула ему одеяло. Я смотрел на ее действия, и мое сердце переполняла нежность к моей смелой и решительной гриффиндорке, которая как львица бросилась на защиту прав моего сына. Может быть — нашего сына? Я опять размечтался. Из нее вышла бы хорошая мать, я был в этом уверен. А потом она позвала меня в свою комнату. Я уже и не мечтал. Просто сидеть у камина и слушать ее голос было замечательно. Она усадила меня на диван, сама устроилась здесь же, вытянув ноги и подсунув под меня холодные лапы, и принялась читать. Она читала, а я узнавал: приезд Астории, возвращение Скорпиуса, прогулку по саду и сказку на ночь. Но она — продолжила. Она рисовала перед моим мысленным взором картины нашего будущего: свадьба, еще дети, большая семья, каток зимой и полон дом гостей на Рождество. Она читала и читала, о том, что нам никогда не дадут выспаться в выходной, потому что чьи-то маленькие ножки будут протопывать по коридору имения в сторону нашей спальни, и чаще не одни, а сразу несколько пар. Мы будем просыпаться от тихого шебуршания под дверью, пока дети будут решать: можно ли разбудить маму с папой или все-таки нет. Она читала, а я видел, как отворится дверь и маленькие разбойники возьмут штурмом родительскую постель, порядком оттоптав при этом мне ноги. За ними ворвется ретривер Пушок и тихо просочится кошка с очками вокруг глаз, вылитая Макгонагл. Она читала, а мне слышались наши разговоры по утрам — кто ведет детей по магазинам (к школе надо купить учебники и мантии), и наши с ней вечерние беседы (как там дети в Хогвартсе), и чтение писем от Скорпиуса, Розы, Драко младшего и малышки Лили. За Лили я больше всего буду переживать, она так похожа на Гермиону — сплошная ответственность и жертвенная любовь. Но все будет хорошо. Альбус Северус Поттер за ней присмотрит, ради этого я даже подружусь с Гарри, и да, когда-нибудь мы с ним породнимся. Все это видел я, когда моя радость и будущая жена читала мне свою историю из тетради в цветочек, и я радовался, что она так любит сказки со счастливым концом.