'cause no one's listening

      — Я постараюсь, но ничего не обещаю, — Ёнджун говорит по телефону, игнорируя озадаченный взгляд женщины за стойкой регистрации, и старается аккуратно заполнить анкету гостя, из настоящей информации указывая, разве что, только имя. — Да помню я, что было в Мёндоне, ты мне теперь до скончания дней это припоминать будешь?       Он вскидывает бровь, видя графу «цель пребывания», словно он не приехал в малоизвестный отель на отшибе на недельку, а собирается выезжать за границу. Но следом идёт «семейное положение» и все вопросы моментально отпадают. Ёнджун с чистой совестью пишет «туризм», и уже готовится с горящими глазами уверять особо любопытных, насколько он в восторге от местной флоры, и вообще, если бы не нудная работа в офисе, давно бы переехал жить в тайгу.       Это всё правда, но только отчасти — свою работу Ёнджун действительно считает нудной. Особенно когда по пять раз на дню ему звонят с жалобами на скрежет под потолком (это точно призраки!) и головные боли, а в итоге оказывается, что причина в мышах и недосыпе хозяина квартиры.       Поэтому парень указывает не свой, а номер наставника Ян, перекладывая ответственность разбирательств с рекламными предложениями и социальными опросами на него, и забирает ключ от комнаты из рук администратора, женщины средних лет. Но задерживает внимание на ней, специально выдерживая неловкую паузу.       — Мне сказали, что тут водятся призраки, — это должно было прозвучать испуганно, но Ёнджун даже не пытался, и в итоге его интонация скорее похожа на плохую постановку «Однажды в этом районе», если бы у главной актрисы была зарплата в один конфетный фантик в неделю, который разве что на стену приклеить и порадоваться. — Мне так страшно.       Впрочем, вторая фраза не лучше.       — Нет, никаких призраков тут нет, — женщина сохраняет профессиональную улыбку. Видимо, ей строго наказали всё отрицать.       — А это разве не вы Джиён, которая звонила мне по поводу полтергейста?       — Нет, — стоит отдать ей должное, она не показывает ни единой эмоции на лице, даже когда Ёнджун косится на бейджик с именем. «Джиён». Кто бы мог подумать, Джиён.       — Видимо, обознался.       — Видимо, обознались.       В коридорах настолько тихо, что слышно даже собственное сердцебиение, сливающееся с гулкими шагами по кафельному полу. Люстры стилизованы под викторианскую эпоху, а от количества картин на стенах с людьми, которых Ёнджун даже не знает, рябит в глазах. И хочется сказать, что поделом хозяину, раз у него завелся призрак — а не надо было делать настолько мрачное местечко — и уехать сразу же, но Чхве идёт дальше.       По телефону Джиён полушёпотом говорила очень мало, и в основном обо всём, что не помогает: крики по ночам, летающие предметы, моргающий свет и сталкивание людей с лестницы.       Ёнджун расстроенно подмечает, что ему стоило узнать немного больше информации, но теперь, видимо, придётся выпытывать либо у двух с половиной гостей, которые ещё не выселились в ужасе, либо у самого призрака (без насилия, конечно, мы же не хотим как в Мёндоне).       Когда Чхве всматривается в номера, свет начинает моргать. Из ближней двери тянет чем-то кислым, а отвратительный скрежет впивается в слух, словно кто-то искренне и целеустремлённо пытается написать вилкой признание на этой кафельной плитке.       — Кем бы ты ни был, — уставше тянет Ёнджун. — Ради бога, я ехал сюда шесть часов по пробкам, можно я хотя бы вещи разложу? Замолчи к чертям собачьим.       На всём этаже выключается свет.

***

      Ёнджун включает телефон, чтобы с прискорбием отметить, что сейчас два часа ночи, а потом переводит взгляд на картину перед собой. Его вещи произвольно кружатся в воздухе — всё, что плохо лежало, от зубной щётки до бутылька с чем-то непонятным, и кружатся уже около двух минут, привлекая внимание хозяина. Чхве включает настольную лампу, чтобы хоть как-то осветить комнату, и смотрит укоризненно, когда вещи с грохотом опускаются на землю.       — А убирать кто будет?       — Ты, — вещают откуда-то со шкафа, и Ёнджун поворачивается, чтобы увидеть растрёпанную макушку и заинтересованный взгляд. — Твои же вещи.       Ёнджун здесь уже несколько дней, и он смог понять несколько вещей.       Первое: этого полтергейста зовут Бомгю. Ну, звали при жизни, теперь его никто не зовёт, в основном вскрикивают «твою мать!» или визжат, когда видят неподвижный силуэт в конце коридора или томные завывания. Эти завывания Бомгю симулирует специально, насмотревшись дешёвых шоу про экстрасенсов и действительно полагая, что призрак так должен звучать.       Имя же его никто не знает, исключая Ёнджуна и маленьких детей гостей, которые, стоит отметить, в полнейшем восторге от неугомонной натуры Бомгю.       Второе: полтергейст очень счастлив от того факта, что Ёнджун его видит, пусть и отрицает это. Даже не смущает тот факт, что его, как бы, пришли изгонять — не обязательно из-за плохого поведения (хотя старший любит говорить в таком духе), а скорее из-за того, что призраку просто не стоит оставаться в мире живых. Живые — рядом с живыми, а мёртвые лежат прахом в погребальной урне и не включают новости на телевизоре каждый раз, когда их что-то не устраивает.       Из-за этого Бомгю обосновался в комнате Ёнджуна, забирая его снэки скорее из вредности, потому что призракам не нужна еда, и вкусов они не чувствуют. И он липнет. До ужаса сильно липнет, но оно не удивительно — дети могут его видеть, но не касаться, а обычные люди даже не замечают, поэтому экзорцист, так легко взявший его за шкирку вызвал восторженный взгляд и был выбран основной целью.       Третье: Бомгю не хочет уходить.       — Бомгю-я, ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? — Ёнджун прокашливается, стараясь убрать сонную хрипотцу в голосе, но всё тщетно.       — Не-а, у меня нет часов, — тот свешивается со шкафа настолько, что задаёшься вопросом, как он ещё не упал.       Ёнджун тяжело выдыхает и смотрит укоризненно, встречаясь со взглядом, ни на толику не обременённым раскаянием.       Однажды Бомгю спутал слова и назвал его не экзорцистом, а экстрасенсом, и Чхве сейчас действительно мечтает о возможности читать мысли.       — Спускайся, — Ёнджун смягчает тон голоса и отодвигается, освобождая место на кровати, а призрак интенсивно отрицательно мотает головой, разбрасывая частички пыли в воздухе.       — Ты сказал, что нельзя.       — В какой момент тебя начало это останавливать? Спускайся, всю пыль соберёшь. В таком виде я тебя точно не пущу.       Бомгю мнётся с полминуты, всматриваясь в чужие глаза, а Ёнджун гадает, откуда эта нерешительность могла взяться. Беззвучно спрыгивает и с горящим взглядом скользит на предложенное место, даже не ложится, а сидит рядом.       — Если ты нацелился отобрать у меня часть одеяла — оставь дурные мысли, потому что призракам не нужны одеяла.       — Нет, не часть. Я хочу всё, — Бомгю растягивает губы в улыбке и тянется к мягкому пледу, но останавливается на полпути, осекаясь. — Джуни-хён.       — Что такое?       Ёнджун не получает ответа, получает только точно такой же нерешительный взгляд из-под ресниц, словно выжидающий идеального момента. Старший ждёт, давая время, но в итоге ничего не добивается даже спустя долгих пару минут молчания, строит недовольное выражение и раскрывает руки в приглашении к объятиям.       От Бомгю пахнет книжной пылью и дешёвым одеколоном, одним из тех, что продают на вокзале рядом с сувенирами и дорожными закусками, а в волосах запуталась паутина. Он льнёт ближе, а Ёнджун — только мысленно, потому что гордость не позволит — отмечает, что это не так уж и плохо ощущается.       — Я хочу остаться, — порывистый шёпот срывается с губ, а Ёнджун треплет того по волосам.       — Ты не можешь.       — Но я хочу.       — А ты не можешь.       Бомгю разочарованно сопит, но тем не менее не отодвигается.       — Я могу всё, Ёнджун, — имя отчеканивает по слогам, и только одному богу известно, что он хотел этим передать.       А Ёнджун только удивляется этой детской упёртости, за которую, тем не менее, владелец мышления готов драться до усталости в плечах и измотанности противника.