Ты же будешь рядом?

Середина ноября подкралась незаметно — и вот уже первый снег не просто пролетает за окнами «Радуги», а крепко хрустит под ботинкам и таять до самой весны совершенно не собирается.

Сереже такая погода нравится — еще не слишком холодно, но уже можно лепить снеговиков и кататься на коньках. Но больше всего ему нравится закидывать маленькими снежками Олега, который в свою очередь, зиму не жалует, да и все эти снежные развлечения терпит только ради счастья Разумовского. Когда тот убегает вперед, чтобы набрать снега, а потом заливисто смеется, забрасывая им друга с ног до головы, Олег понимает, что больше ему в жизни ничего и не надо — лишь бы это рыжее чудо всегда вот так бегало рядом, что-то щебеча и смеясь. Сережина улыбка вообще для Волкова стоит целого мира, и он каждый раз думает о том, что готов сделать все, чтобы он улыбался всегда. Сам Разумовский старается не думать, но иногда по ночам он не может уснуть — и вот тогда начинает анализировать. До появления Олега в детдоме и в его жизни мальчик, со времени, когда он сам оказался в «Радуге», вообще не улыбался. Никогда. Он знал, каково плакать каждый день, не имея возможности спрятать слезы ото всех и предоставить этот момент лишь самому себе. Он прекрасно понимал, что такое боль — и физическая, и моральная. И несмотря ни на что, он в свои теперь уже девять лет оставался наивным ребенком, которому нужна защита. Защита нашла себя сама — Олег каким-то невероятным образом ворвался в его жизнь и за считанные месяцы стал самым близким человеком, доверие к которому крепло с каждым днем и обещало вот-вот стать безоговорочным. Если бы не одно но…

◢◣

Утром в понедельник Сережа проснулся и не обнаружил в комнате никого. Рюкзака Олега тоже не было, как и его школьной формы, спортивной сменки, верхней одежды и пижамы. Никакой записки он своему тревожному чуду не оставил, о своем уходе не предупредил. Воспитатели на вопросы Разумовского не отвечали — либо пожимали плечами, либо просто меняли тему. Но Сережа практически чувствовал: они знают, что происходит, но почему-то молчат. Доверие дало первую трещину. Первый отличник 3 «А» класса впервые сам решил прогулять уроки, никому об этом не сообщая. На завтраке он поковырял ложкой отвратительную серую массу, которую почему-то назвали пшеной кашей, хотя больше она напоминала клейстер. Сделав пору глотков утреннего какао, он почувствовал подступающую тошноту, и пулей вылетел из столовой. Дойдя до своей комнаты, он остановился — подумал, что вот сейчас он откроет дверь, а Олег сидит на своей кровати и ждет его. Или зайдет в комнату и увидит, что все вещи друга вернулись на свои места. Ну или заметит там хотя бы что-то, что укажет на возращение Волкова. Выдохнув, Сережа толкнул тяжелую дверь вперед и прошел вовнутрь. Там ничего за пятнадцать минут не изменилось. Из глаз невольно покатились слезы, и вот Разумовский уже не стесняясь во весь голос рыдает, заливая слезами свежую бело-зеленую наволочку. Ему, конечно, обидно. А еще очень больно, ведь Олег обещал его никогда не бросать, не подводить и всегда защищать. Получается, слово свое он не сдержал. «Такой же, как и все», — набатом стучит в голове у Сережи. Он не хочет и не может в это поверить, но реальность оказывается суровее, чем его желания. Казалось, что Олег не может так поступать. Он всегда будет рядом, никогда не предаст и не позволит Разумовскому вновь биться в панических атаках, вспоминая самый страшный момент в его пока еще совсем короткой жизни. Маленький Сережа пока еще не задумывается о том, сколько тревог, огорчений и трагедий его может ожидать в будущей взрослой жизни. Но здесь и сейчас он засыпает, не прекращая плакать.       Во сне мальчик бродит по длинному темному коридору, который более всего похож на заброшенный подвал большого старого дома. Свет тусклый — кое-где встречаются моргающие лампы в железных решетках, а больше свету пробиться неоткуда. Стены из красного кирпича обшарпаны, ближе к полу на них виднеется то ли мох, то ли плесень. Пол — бетонный и холодный, неровный и сырой. Иногда Сережа спотыкается о гвозди, деревянные палки и торчащую местами арматуру. Ботинки изорваны — хочется снять их и пойти пешком. К тому же, эта обувь неудобная, тяжелая и размера на три больше, чем надо. Заворачивая за очередной угол, Сережа слышит впереди неясный гул, а за спиной — тяжелые, как у него самого сейчас, шаги. Он ускоряет шаг, направляясь в сторону того самого гула, но он будто отдаляется, а шаги становятся все быстрее. Природа гула становится ясной, когда Разумовский переходит на бег: перед собой он видит дверь, из которой струится теплый белый свет. По полу тянутся клубы дыма, а гул — это, видимо, ветер, который свистит из-за этой двери. Сережа пытается открыть ее, но тяжелая конструкция не поддается. Шаги позади становятся совсем отчетливыми, а затем обретают форму, превращаясь в большой темный силуэт без лица. Он возвышается над мальчиком, тянет к нему руки, а Сережа, не желая становиться его жертвой, отмахивается, как может. Когда руки охватывают его собственные запястья и тянут их на себя, Разумовский начинает громко визжать, а из-за двери, что в таком положении оказывается за его спиной, разносятся громкие крики. Бывший только что белым, дым обретает красно-серые оттенки. Откуда-то сверху начинают агрессивно стучать, и Сереже кажется, что он сейчас потеряет сознание. Все звуки смешиваются в единую какофонию, от которой ужасно кружится голова. Страшный силуэт, темный подвал и дым смешиваются перед глазами в огромную воронку, которая затягивает его самого в эпицентр. В реальности Сережу сковывает сонный паралич — причем такой силы, которую победить он не может. Он хочется проснуться, вырваться из этого ужасного жуткого сна, но его будто кто-то держит и не дает пошевелиться ни единой мышце. Борьба в итоге становится бессмысленной, и он засыпает. Воронка становится все больше, и он летит с ее края вниз — практически как с обрыва. В самом основании звук чуть тише, он скорее напоминает скрежет камня по стеклу, только очень звонкий. Сережа видит, что вверху над ним на разных уровнях кружатся люди со знакомыми и незнакомыми лицами. Прямо над собой он вдруг замечает Олега — точнее его лицо. Он смеется, кричит какие-то гадости и — неожиданно — открывает рот, разверзающийся до масштабов планеты, а затем съедает все, что находится перед ним. Разумовский летит в бездну, звуки вновь обретают силу и поглощают его. Сережа резко садится на кровати и открывает глаза. Отдышаться сразу не удается и он резко заходится в приступе кашля. Ощущение, что он не дышал несколько часов, проходит не сразу. В ушах еще громко звенит, картинка перед глазами отказывается фокусироваться — комната просто плывет. Пальцы покалывает, а жар разливается волнами по всему телу. Осознав, что это сон, мальчик прикрывает глаза, приваливаясь спиной к изголовью кровати. Он обнимает подушку, глубоко дышит, пытаясь прийти в себя, и медленно начинает думать. Олег его панические атаки обычно проживал рядом, держа за руку и успокаивая, насколько это возможно. А когда Сережа начинал приходить в себя, он давал ему воды и обязательно находил какую-нибудь конфетку или шоколадку. Сейчас ему пришлось справляться со всем этим самостоятельно. Кое-как совладав с собой, Сережа накинул подаренный Олегом на день рождения свитер, взял свежее голубое в крапинку полотенце, и отправился в умывальную комнату — или попросту «умывальник», как ее здесь называют. Ополоснув лицо под ледяной водой, он почистил зубы и придирчиво осмотрел себя в зеркало. Опухшие от слез глаза сейчас были не кристально-голубого цвета, а скорее красно-серого, как дым в его недавнем сне. Лицо оказалось бледным, практически зеленым, а губы казались обескровленными, зато кожу на них сильно искусали — местами до уже подсохших кровоподтеков. Войдя в комнату, Сережа наткнулся на куртку Олега, его рюкзак и форму. Не обнаружил он только пижаму — и самого Волкова, собственно. Сердце застучало быстрее обычного. Быстро сбежав вниз по лестнице, Разумовский, не думая, постучал в кабинет заведующей, и, не дожидаясь ответа, влетел в приоткрытую дверь. — Ирина Васильевна, где Олег? Утром его вещей не было, потом тоже не было, а теперь они все на месте, ну, кроме пижамы… А Олега вот нигде нет. Вы же знаете где он? Вы же должны знать! Почему мне весь день никто не отвечает на этот вопрос? Проговорив все, будто это — одно слово, он тяжело выдохнул, а затем еще притопнул правой ногой — то ли от нетерпения, то ли показывая таким образом свою настойчивость. Заведующую такая картинка насмешила, но вот внешний вид любимого воспитанника совсем не порадовал. — В лазарете твой Волков, не переживай! Глаза Сережи округлились. Как это так — в лазарете? Неужели что-то серьезное? — Да что же ты так нервничаешь? — Ирина Васильевна обошла свой массивный деревянный стол и встала около Сережи. — Олег сломал руку и получил растяжение ноги. Поскользнулся утром, когда в столовой дежурил, и неудачно упал. Мы возили его на рентген, а теперь Ольга Петровна забрала его к себе — в третьей палате он. Кивнув и кинув скомканное «спасибо», Сережа выбежал в коридор и направился в лазарет. Улыбчивая Ольга Петровна — местный врач — удивилась гостю. Наскоро объяснив, что ему жизненно необходимо вот прямо сейчас увидеть Олега, Разумовский получил разрешение и рванул в третью палату. Волков спал. Увидев его загипсованную руку и перебинтованную ногу, Сережа чуть не заплакал снова. Он готов вот прямо здесь, около больничной койки, лечь рядом, и пролежать столько, сколько потребуется, лишь бы Олег не оставался один. Сережа садится на табурет напротив кровати, приваливается спиной к стене и прикрывает глаза. Наступает спокойствие: Олег ни в чем не виноват, он его не бросал, а предупредить о том, что случилось, просто не мог. Воспитатели, видимо, молчали, потому что не хотели волновать самого тревожного ребенка в мире. Он выдыхает и постепенно погружается в сон. Сидеть, конечно, не очень удобно, но его это сейчас не слишком волнует. Главное — что он рядом с другом, которому сейчас абсолютно точно в десятки раз хуже. Разумовскому не хочется думать о том, как больно было Олегу получать утренние травмы. Он не хочет вспоминать, как ему самому, тогда еще маленькому и щуплому пятилетке, Костик Цветков и его «червяки» заламывали руки и ставили подножки в темноте детдомовских коридоров. Он не хочет, но невольно вспоминает о том, как сам оказался с загипсованной ногой через полгода после приезда в «Радугу». Память старательно прятала от него в своих закромах этот эпизод жизни, но сейчас он сам собой всплывал перед глазами — то ли во сне, то ли наяву. — Серый, просыпайся! — открывать глаза отчаянно не хотелось, но его настойчиво звал знакомый голос. — Серы-ы-ы-ый! — он на пробу разлепил правый глаз, прищурился, и, поняв, что свалился с табуретки, резко соскочил с пола. — Олежек, ты как? Тебе больно, да? — Сережа легонько касается забинтованной лодыжки и тут же одергивает пальцы, как от огня. Волков только смеется. Обезболенная нога, которая и без того онемела из-за сильного растяжения, прикосновений не ощущает совсем — но вот вставать на нее действительно очень больно. — Когда ты трогаешь — совсем не больно. Но вот ходить я пока могу с трудом. — Ты не волнуйся, я тут с тобой поселюсь, ладно? Я тебя здесь одного не оставлю, буду помогать! Сейчас я сбегаю, договорюсь. Олег понимал — не вариант. Нужно отправить его в комнату, но для этого придется как-то успокоить и эту суету, и накатывающую на друга панику. Аккуратно подбирая слова, Волков объяснил Сереже, что оставаться в лазарете — идея не очень хорошая, а еще ему надо как следует выспаться и завтра сходить в школу, чтобы сдать домашку и взять новые задания для себя и для Олега. В ответ Разумовский покивал, а потом понял: сдерживаться больше невозможно. И рассказал Олегу про то, как утром его потерял, как уже почти убедился в том, что друг его бросил, как школу прогулял и проснулся из-за панической атаки. О разговоре с заведующей умолчал — пусть Волков думает, что он сам его нашел. Конечно, переживаниями он поделился, но и погордиться иногда можно.

◢◣

После школы и обеда младшие классы вывели на прогулку до торгового центра. Есть на фудкорте им сегодня не разрешили, зато потратить карманные в киосках и на островках можно было запросто. Первое, что Сережа увидел, когда поднялся на третий этаж — маленькие брелочки, где плюшевый лис обнимал такого же волка. «Беру два!», — сразу же решил он и практически бегом направился к островку с игрушками. Один брелок он сразу повесил на свой рюкзак. Не очень надежно, конечно, ведь недоброжелателей у него много, а в отсутствие Олега — еще больше. Второй брелок он вручил Волкову, как только вернулся в «Радугу». Пускать в лазарет вечером его не хотели, но большие глаза в стиле кота из «Шрека» сделали свое дело, и Ольга Петровна разрешила ему посидеть с другом полчаса. — Серый, так это же мы! — глаза Олега, полные восторга, Сережу обрадовали даже сильнее того факта, что его сюда вообще впустили. Конечно, это они — именно с таким посылом мальчик и купил эти игрушки. И Олегу, похоже, сейчас это было важнее и дороже всего на свете. — Ну, да. Ты ведь Волков — значит, настоящий волк. И так же, как он, защищаешь меня, дерешься с плохими ребятами и всегда предан своему другу. Правда же? — Сережа даже как-то растерялся, когда заканчивал фразу. — Конечно, Серый. А ты — мой лис, рыжий, хитрый и самый лучший на свете! Олег присел на кровати и раскрыл только одну — здоровую — руку, призывая друга срочно обняться. Чмокнув Разумовского в рыжую макушку, Олег провел большим пальцем по щеке, с которой уже совсем сошли веснушки. А Сережа, скорее как кот, чем как лис, прижался к его руке, как бы требуя еще больше ласки. Он уселся около Олега и положил голову ему на плечо. Волков обнял Сережу свободной от гипса рукой, а носом зарылся в длинные и сильно спутавшиеся волосы. От них пахло яблочным шампунем, улицей и чем-то таким необъяснимым, но родным. Не сумев сдержать чувств, Олег приподнял лицо рыжика и чмокнул его в обе щеки. Сережа потянулся сделать ответный жест, как вдруг в палату заглянула Ольга Петровна. Отпрянув от друга, он потупил взгляд: понимает, что она пришла его отправить в комнату. Правильно — уже практически отбой, а он сидит здесь. — Разумовский, пора спать. Давай бегом к себе в комнату, и завтра не вздумай прийти! Олегу надо отдыхать. — Но я ведь от него не устал, — Волкову, если начистоту, тоже не хотелось никуда отпускать это рыжее чудо. — Ничего слышать не хочу! Вам обоим пора спать. Разумовский, на выход! Пожелав друг другу спокойной ночи, они еще пару минут не могли оторваться друг от друга. Так бы и сидели рядом, если бы врач во второй раз не зашла в палату и не вытолкала Сережу самостоятельно.