Головная боль

      День, который у простых обывателей наверняка начался с головной боли.       Висевшие в воздухе плотной дымкой предзнаменования, застилающие взор сильнее тумана, что окутывал деревню вот уж сколько лет, забивали лёгкие, не позволяя спокойно дышать. Беспокойство в грудной клетке только нарастало, хоть и чуждо было тому, кто, казалось, уже ничему в жизни земной удивиться не мог.       Знал.       Всё неспроста.       Ещё и девчонка, дочь скотовода, — или чья она там, — так беззаботно расхаживающая по селению, так глупо и беспечно бредущая пасти́ своих овец, нарушила вдруг единение.       Последний день весеннего равноденствия.       Туман убьёт. Туман задурит, заморочит, проглотит и не выпустит. А она к нему — лицом.       Не с вызовом, а с детским любопытством, или… Отчёта в действиях себе не отдавала, что ли?!       Такой глупой — туда и дорога.       Но что-то в шею толкнуло, и из горла вырвалось грозно:       — Что ты хотела сделать?       Притягательные изумруды забегали, пока не спрятались за каймой пушистых, прям как у коров, ресниц.       — Не знаю. Просто прикоснулась.       Глупая.       Оставаться стоять, продолжать беседы, отчитывать, как маленькую, — дела и поважнее были.       А с неё — как с гуся вода. Сейчас отряхнётся, свой посох поднимет, да неуклюже в пляс перед парнокопытными пойдёт.       И Боги с ней.

***

      Гнело сильнее.       Праздник. Шепнули, что не только Равноденствия, но и рождения двух сестёр. Одна из которых — та самая, что в тумане чуть не сгинула.       Искры костра, танцы и ночь.       Дурное предчувствие продолжало выкручивать кости, а зубы сводило до тризма.       Девица эта, Лада, казалось, стыд и страх окончательно растеряла. Ещё и к танцу присоединилась. С той, рыжей, Татой, словно бы соревновалась. Или с Вереей, двойняшкой своей. За место под солнцем с которой и так всю жизнь негласно боролась.       Нерасторопная и неуклюжая, куда ломилась?       Восемнадцать исполнилось. Не на сватовство ли надеялась? На сына старейшины украдкой пялилась, вздыхала томно, да белокурые волосы, венком обрамлённые, то и дело дрожащей рукой поправляла.       — Отойдём, — коснулось слуха, и я послушно отступил, прерывая наблюдение за глупой девчонкой, которое и самому казалось глупым.       От столь долгого созерцания голова чуть не разболелась.

***

             Щит деревни. Сторожевой пёс. Палач.       А девушку не уберёг.       И этот груз — прям вместе с гробом — обрушился на плечи.       Процессия прошла без происшествий.       Потерянная и будто бы сама убитая, Лада брела, не разбирая дороги. Спотыкалась, замирала, чуть не падала.       Я отделился от деревенских жителей и тенью проскользнул за ней. А то и утопиться могла вдруг ненароком.       Споткнулась, вскрикнула от ужаса, будто от самого Морока вырвалась.       — Дыши, — произнёс неровно, благодаря мироздание, что тон сгладился под бычьей маской.       Ускорилась, определённо испугавшись. Потом, наверняка одумавшись, замедлилась.       А грудь вздымалась так, что, кажется, дыхание её вот-вот могло прерваться.       — Дыши, — ещё грубее прозвучало. — Медленно. Не спеши.       Глупая.       Не обернулась даже.       — Сделай, как я говорю, — определённо обжигая сталью израненные нервы.       — Нет… — осмелилась Лада шепнуть.       На грани потери сознания развела лопатки, окончательно ссутулившись.       Споткнулась. Подхватил. От странности поступка ошалел. Отпрянул.       — Ты ходишь, как захмелевшая. Скоро упадёшь в обморок, — немного мягче произнёс я назидательно.       — Что со мной? — взволнованно спросила и сама отшатнулась в испуге.       Цербер и глупая. Потрясающее сочетание.       — В лесу многим становится плохо. Он мучает слабых, — совсем ничего такого ввиду не имея, заговорил, вскользь трогая её утрату.       — Я не слабая, — губы пухлые поджав, сказала.       Ну да.       — Тогда дыши.       И вновь то плелась еле-еле, то шаг ускоряла.       — Медленно. Не торопись, — заражая уверенностью, подал голос я.       Глупая и упрямая. Барашек на закланье.       И всё же спустя несколько шагов замерла. Вздохнула.       — Спасибо, мне стало лучше, — призналась Лада искренне, а затем одарила несмелой улыбкой.       «Глупая» — простучало в висках в ответ. И чего только упрямилась?       И я улыбнулся, сам того не осознав.       Оказался непозволительно близко, когда она обернулась. Словно бы безразлично из-под маски глазами сверкнул и удивлённо заглянул в потускневшие изумруды, в которых вдруг под моим взглядом искорка вспыхнула. Смутилась, заалелась и спрятала взор, теперь уже отчётливо оглядывая дорогу.       Голова заболела, а улыбка с лица не сошла.