Языковой барьер

За окном сгущались сумерки. Улицы похолодели и обезлюдились. Дома молчали. Эдалин перелистнула страницу, быстро пробегаясь по тонким, заковыристым буковкам. Её брови, чёрные и густые (интересно, как будет выглядеть её солидное лицо, если их сбрить), хмурились, будто в голове у Пейн происходило что-то странное — вероятно, мыслительный процесс. Чарли лежала на диване, уже не сдерживая зевоту (хотя призрачная сущность и не должна быть подверженная такому процессу, но мышечная память всё ещё жила в её теле). Ей было ужасно скучно. Снова зашуршала страница. Потом зашуршало что-то другое: Эдалин поправляла рубашку. На самом деле, для Чарли было странно, что её подруга, живущая во времена, когда у женщины были права равные, разве что, камню (в том числе и право носить то, что хочется), носила мужскую рубашку и штаны. Как говорила сама Эдалин — в них ей было намного удобнее, а после смерти её всё равно никто не собирался сдерживать. (На самом деле одежда в призрачном мире работала крайне странно, то есть, ни Чарли, ни умная-преумная Эдалин, ещё не разобрались в этом, но всё таки...) Эдалин вздохнула. Чарли приподнялась с дивана (он смешно скрипнул). — Что случилось? — Не могу вспомнить слово. — Опять что-то иностранное? — Португальский. Эдалин была большим полиглотом. Ещё во время своей недолгой жизни она знала четыре языка — родной английский, французский, немецкий и латынь. Сразу после смерти она имела несчастье очутиться в Аду (но девочки предпочитали не говорить об этом друг с другом), так что изучение новых языков пришлось отложить ещё на семьдесят лет, пока Эдалин не сбежала и не нашла Чарли, замерзающую и медленно угасающую из-за внутреннего кровотечения. Первые три года ушли на повторение всего того, что она забыла за пребывание в Аду (чего было не так уж и много, благодаря привычке Эдалин разговаривать с самой собой, в том числе и на иностранном, чтобы не сойти с ума окончательно: мозговая активность сводила вероятность потерять связь с реальностью к не таким уж и большим шестидесяти пяти процентам). Дальше Эдалин разошлась и принялась учить всё новое и новое: испанский, греческий, португальский, румынский, русский, португальский (Чарли уже упомянула это?). А когда оказалось, что есть языки, о существовании которых человечество даже не подозревало... Чарли никогда не находила Эдалин такой привлекательной, как во время её разговоров на чужом языке, кажущимся тарабарщиной. А учитывая, что Эдалин казалась ей красивой постоянно, это многое значило. — Чё там? — Борболета. Чарли непонимающе склонила голову. — Чего ещё раз? — А, всё, я поняла. Складка между бровей у Эдалин разгладилась, и она продолжила читать, уже спокойно. Чарли спросила, из чистого любопытства: — И что это значит? — Бабочка. — Хм. Чарли задумалась, сравнив в голове родное английское бабочка и португальское борболето. Раскатала звонкую "Р" между зубов. Да, в них было некоторое сходство, хотя бы в букве "Б". — А что читаешь? — Стихи. Не очень люблю поэзию, но как языковая практика сгодится. Чарли перекатилась на спину и теперь смотрела на перевёрнутую Эдалин, сидящую за перевёрнутым столом и смотрящую в перевёрнутую книгу. Эта мысль странно насмешила её, поэтому она несдержанно улыбнулась. — Почитаешь мне? Эдалин взглянула на неё, приподняв одну бровь. Так выразительно поднять бровь могла только она. — Ты не знаешь португальский. — Какая разница? Я просто хочу послушать. Эдалин посмотрела на неё ещё немного, но её лицо уже смягчилось с вопрошающего до нежного. — Ну ладно. Чарли устроилась поудобнее и начала слушать. Речь Эдалин текла вольно и мягко. Её голос казался Чарли вязкой патокой, топким болотом. Незнакомые слова, заострённые и неясные, смешивались в странную, но отчего-то успокаивающую мелодию. Что-то непривычное было в голосе подруги. Наверное, её "Р". Обычно неслышымая, совсем пропускаемая в чопорной эдвардианской речи (послушайте, Чарли всё понимает, сама живёт в Англии, но даже она так не разговаривает). Теперь она твёрдая, в меру возможностей акцента. Ровная. Чёткая. Чарли улавлила какие-то слова под поверхностью — какой-то Крит, непонятный Делфос. Основная речь ей была непонятна совсем, но это и не было важно — главное то, что это говорила Эдалин. Призракам не нужно было спать. Они не видели сны. Но они всё ещё могли впадать в "дремоту" — странное кататоническое состояние, похожее на дрейфование между одной реальностью и другой. Так призраки отдыхали. Так Чарли закрыла глаза.

***

Глупо было бы предполагать, что знание языка в профессии детектива бессмысленно. А Чарли, пусть и была глупой, но эту вещь понимала. Особенно сейчас, когда им приходилось расследовать дело призрака, ни черта ни понимающего на английском. Мужчина, говоривший на раскатистом немецком, судя по всему, прибыл в Англию в сороковых годах, где и погиб, так и не научившись ничему, кроме примитивных «Привет», «Пока» и «Пошёл ты». Чарли не понимала ни слова, но казалось, что он был очень зол. — Унд дизе швайне... Ихь кан кайне ворт финден... Эдалин слушала с внимательностью кошки, привлечённой свежим куском мяса. Она неотрывно смотрела на клиента (хоть и не ему в глаза, она отчего-то редко смотрела кому-то в глаза), слушала внимательно, будто даже напрягаясь изо всех сил (если судить по её сильной хватке на шариковой ручке). Чарли, сколько бы не вслушивалась, не могла найти чего-то, что смогла бы понять. Немецкий и вправду был очень отрывистым для её слуха. В какой-то момент мужчина замолчал, но его глаза были такими же гневными. — Что случилось? — осмелилась спросить Чарли. — Судя по всему, какие-то вандалы ходят на могилу к его жене и устраивают там свои... хм... маленькие акты подросткового бунта. — Ты имеешь ввиду вечеринки? — Да. И он не может воссоединиться со своей женой в загробном мире, потому что каждодневные разгромы её могилы удерживают его на Земле. — Ага. Ясно. А потом Эдалин начала вести диалог с клиентом. И, Боже, Чарли одной тут стало жарковато? Что не имело смысла, потому что призраки не чувствуют перемены температур, если это не магическое воздействие или не исходит из самого призрака (так рассказывала Эдалин). Немецкий из уст Эдалин казался ровной строкой, напечатанной на пишущей машинке. Быстрый, даже беглый, с лёгкой картавостью и ясной «О». Нет, что-то определённо было не так. Что-то тёплое распространилось по груди Чарли. Она почти подумала, что у неё снова забилось сердце. Она даже не заметила, как клиент ушёл, а Эдалин смотрела прямо на неё с заискивающим выражением лица. — Готова напугать парочку подростков? Чарли ярко улыбнулась, отогнав зной. — Всегда.

***

Это было смешно, несмотря на то, что застрять в чужой стране по вине незнакомого артефакта и импульсивности было несмешно. Ладно, не сочтите Чарли какой-то неуважительной к чужим культурам, но польский был смешным! Она могла смеяться в своей голове сколько угодно! Не то чтобы здесь был хоть кто-нибудь, кто мог прочитать её мысли с расстояния. Она надеялась. А если кто-то и мог, он, вероятно, будет сбит с толку огромным количеством параллельно бегущих мыслей (всё ещё на английском), роящихся в голове Чарли, так что так и не выловит ту, которой она стеснялась. Польский был смешным. Эдалин не знала его так хорошо, как какой-нибудь французский или тот же немецкий, но могла спокойно пообщаться с носителем, чтобы узнать, как найти выход из этого города и, желательно, страны. Но, как назло, никто не отзывался. Здесь не было вообще никого, кто мог бы их видеть! Польша, за что?! Эдалин приходилось бегать от человека к человеку и беспомощно взывать: — Сэр... В-вернее, пан. Пани. Панове! Она выглядела так растерянно, что Чарли хотелось смеяться и впасть в отчаяние. Призраков не было, других магических существ — тоже. Один парень, прошедший мимо, посмотрел на них в упор, но тут же отвернулся. Очевидно, он был медиумом, но не хотел устраивать сцену посреди оживлённой улицы. Болтать с воздухом было странно среди людей. Каждый раз когда кто-то всё таки останавливался, Эдалин начинала быстро объяснять ситуацию, в которой они оказались, пока не оказывалось, что человек останавливался вовсе не для них (вытряхнуть камень из ботинка, дождаться кого-нибудь, просто неожиданно стопануться по неизвестной причине). Плечи Эдалин каждый раз опускались всё ниже и ниже, а Чарли, совсем беспомощная, не могла не сочувствовать подруге. В какой-то момент женщина, которая, казалось, вполне могла их видеть, прошла мимо магазина зеркал, завернула за угол и растворилась в толпе. Чарли вздохнула и почесала курчавый затылок. Голова Эдалин наклонилась вниз. Так, а вот это был совсем не хороший знак. Особенно для Эдалин, которая всегда стояла прямо, как шомпол. Она тут же подошла к подруге, стоявшей прямо напротив магазина (на его стену были прибиты образцы товаров, до блеска начищенные зеркала разных форм и размеров), и приобняла её, положив руки на чужие лопатки. — Что случилось? Эдалин пожала плечами. — Я просто хочу домой. Эдалин встряхнула головой и убрала руки Чарли. Она пошла чуть вбок, из-за усталости и рассеянности не заметив стену. Чарли уже хотела предупредить её, как Эдалин сама обернулась к ней и споткнулась из-за резкого движения. Она повалилась назад, стукнувшись спиной о стену. Но с её руками произошло что-то странное, чему Чарли не могла до конца поверить. Один её локоть был погружён в одно зеркало, а второй в другое, будто это были маленькие озёрца с водой. Зеркальная поверхность смялась и рябила, как настоящая жидкость. Эдалин испуганно глянула на неё, потом на свои локти и тут же отпрянула от стены. Маленькие озёра в зеркалах тут же исчезли, сменившись обычным отражением реальности. Эдалин выругалась и, кажется, это было на польском. Видимо, она всё-таки испугалась. Чарли подбежала к подруге, но она покачала головой (значит, всё в порядке), поэтому она сделала следующую по значимости вещь: попыталась просунуть руку в зеркало. Но зеркало оставалось твёрдым. — Странно... — пробормотала Эдалин и тоже провела рукой по зеркалу. — Не проходит. Может... Эдалин предприняла попытку погрузить голову в то, чем пять минут назад было зеркало, но только стукнулась. Чарли не сдержала улыбки. Это было очаровательно. Её подруга в принципе была очаровательна, но тут особенно. — Может нужно резче? Как сорвать пластырь. — предложила Чарли. — Ага... Эдалин прицелилась, но только приложилась лбом. Должно быть неприятно, потому что она одёрнула голову и поморщилась. — Ничего не понимаю. Хотя... В момент падения я думала... Я думала... Эдалин прикрыла глаза и снова решила действовать медленно — видимо, удара ей повторять не хотелось. Но ничего опять не получилось. — Ты думала..? О...? — решила подсказать ей Чарли, надеясь стать хоть как-то полезной в деле. — Я думала... Об... Об офисе... Последний звук был заглушён, поскольку зеркало под макушкой Эдалин зарябило, и её голова прошла сквозь него. Чарли на секунду испугалась, но через мгновение Эдалин, с крайне воодушевлённым видом, быстро высунулась из зеркала. Её глаза прямо таки сияли! Чарли могла бы смотреть на это вечно. Всё таки, Эдалин была её подругой, а глаза друзей определённо должны быть вам небезразличны. — Там наш офис! Мы можем пройти сквозь зеркало! Чарли, давай, возьми меня за руку. Чарли крайне обрадовалась перспективе наконец оказаться дома. — Фух! Ну наконец-то! Я уж думала, никогда не выйдем! Она взяла аккуратную ладошку Эдалин в свою и почувствовала, будто кто-то дёрнул её за ноги. Она перевернулась и упала на пол. Но не на асфальт, а на родненький, хорошенький пол их офиса. — Ура! Я наконец могу сказать это вслух, не стесняясь! Эдалин, весело глянув на неё, спросила: — Что сказать? — Польский очень смешной!

***

Это было достаточно сложное дело — с демонами всегда было сложно. Они либо играли и плели интриги, либо были очень агрессивными и сильными. Чуть сильнее, чем её крикетная бита. Этого демона получилось уложить только в третий начерченный круг, потому что все остальные он портил и крушил. В общем, относился ко второму типу. Его пришлось пару раз поколотить. Хорошо, что всё происходило в лесу, где никто не мог пострадать. А ещё... Ещё... А ещё Эдалин стояла там, покрытая демонической кровью, такая гордая и мужественная, что у Чарли невольно вырвалось: — Какая же ты красивая. Эдалин обернулась на неё и непонимающе нахмурилась. — Что ты сейчас сказала? И Чарли тут же вся стушевалалсь, скомкалась, поделилась на ноль, не только из-за смысла своей фразы, но и из-за того, что она произнесла её не на английском. И даже не на польском. Тогда было бы смешно. — Ой... Извини... Э-э... — Всё нормально. Ты просто никогда не говорила, что знаешь ещё один язык. Тон был ни в сколькой мере не обвиняющим, но Чарли всё равно показалось, будто её застукали за скрытием какой-то страшной тайны. — Эм... Да я просто сама как-то... Не часто на нём говорю... Эдалин наклонила голову совсем чуть-чуть, но Чарли уже растаяла. Её подруга была очаровательна. — Что это за язык? Откуда ты его знаешь? — Мм... Это... Это урду. На этом языке говорила моя мама. Эдалин кивнула. Она скинула с себя пиджак и бросила его на землю под дерево и уселась сама. Это было нетипичное поведение для Пейн, поэтому Чарли забеспокоилась, но всё же присела рядом. — Расскажи мне о своей маме. Такая простая, лаконичная просьба отозвалась в груди Чарли стуком. Ох, это, наверное, снова забилось её сердце. По ощущениям было именно так. Рассказать о маме. (Не об отце. Они никогда не говорила об отце Чарли, как никогда не говорили об Аде). Эдалин перед ней — открытая и честная, без пиджака и своей обычной брони безучастности. Вся как на ладони. Чарли вздохнула. Она посмотрела на небо, но увидела только крону дерева, под которым они сидели вдвоём. — Она... Она была очень доброй. Эдалин кивнула. На её волосах бликовал свет, и Чарли показалось, будто над её макушкой парил самый настоящий нимб. Как это нежное, абсолютно доброе создание могло оказаться в таком ужасном месте, как Ад? Как кто-то смог взглянуть в её милые, светлые глаза и сказать, что она заслужила вечных мук? Чарли готова была сразиться с каждым, кто выносил этот вердикт — с каждым, кто был причастен к семидесяти годам мук и боли. Она бы спустилась за ней в ад и обратно, если бы пришлось. Эдалин казалась ей совершенной. Самой лучшей девочкой, которую она когда-либо встречала. Самой лучше подругой для Чарли Роуленд. — И она часто говорила со мной на этом языке, когда отца не было дома. Знаешь, иногда было весело... И она пустилась в рассказ, смеясь и радуясь, как никогда раньше. Эдалин улыбалась и задавала вопросы. Над ними сгущались сумерки.