Мы молчим

Давай виключим світло і будем мовчати про то, що не можна словами сказати.

Не можна писати, неможливо зіграти, а тільки мовчати, тихенько мовчати.

- Скрябін, Ірина Білик

      Мы молчим.       И мы молчали.       Мы долго молчали.       Азирафель вернулся с Небес с поджатым хвостом и прибежал в свой магазин. Как оказалось, в Раю никто не был рад приходу нового Архангела – его пытались скинуть в Ад и забрали чудеса. Говорил, что он хотел как лучше, что скоро придет новый Апокалипсис. Не знаю, я не вникал в суть всех его объяснений. Уже блевать хочется от этих поганых Рай-Ад, Рай-Ад, Рай-Ад. Я больше не скрываю это. Я больше не молчу об этом.       Но я молчу, когда он возвращается.       Я просто открыл дверь в книжный.       Просто открыл книгу, лежащую на столе, и сел в погребе для вина.       Просто открыл ему своё сердце, а он раздавил его собственным “Я прощаю тебя”.       Я прощаю тебя.       Никогда не прощу ему это его “я прощаю тебя”.       Черт.       Вино потихоньку заканчивалось, а мы всё молчим.       Я слышал, как он пытался достучаться в погреб. Что-то там кричал о том, как ему жаль и что он совершил ошибку. Не помню. Помню только, что открыл тяжелую дверь с замком и буркнул, собрав все силы:       – Я не прощаю тебя.       Мне стыдно, но я не прощаю его. Я слишком истощен, чтобы даже смотреть ему в глаза.       И я не простил его.       Я молчал.       Я не спал, не ел и не разговаривал. Я молчал.       Ну а что я теперь могу сделать? Надо было молчать, когда был ангелом, а не бежать к Всевышней, указывая, что и где ей делать.       На мне появился слой пыли. Толстой такой, противной пыли. Прям мне под стать.       Я устал думать о том, что я на своей стороне, как Азирафелю я противен, потому что являюсь демоном, как ему не плевать на правила, потому что он самый-самый святоша, я не могу, это уже слишком. Ну почему я не стал послушным ангелом, почему не склонил голову, почему не оставил все и не сбежал на Альфу Центавра, почему, почему, почему мой дорогой ангел не захотел. Он, он…       Я хочу всё это высказать. Но я молчу. Послушно молчу.       Есть слова, которые не говорят. У кого-то что-то расистское, у кого-то имена забытых людей, у кого-то маты. Нам же предначертано молчать.       У меня всё болит. Больше всего душа.       Из моих уст выходит пар. Я удивился, так как думал, что тепла во мне уже и нет, и моё тело такое же, как погреб - ледяное.       Пою. Пою песню. Я не молчу.

Everyday, it's a-gettin' closer…

Goin' faster than a roller coaster

Love like yours will surely come my way

A-hey, a-hey, hey…

      Чувствую как улыбаюсь. Сейчас всё закончится.       Я слышу, как тяжелую дверь пытаются выломать. Но мои глаза медленно закрываются, и я больше не пою.       Я снова молчу. Даже когда я слышу, как меня обнимают и трясут. Я не чувствую, я слышу это по звону пустых бутылок вокруг меня.       Понимаю, что он хочет что-то сказать. Что-то напоследок, похоже. Последние слова. Но последние слова он сказал уже давно: я прощаю тебя. Поэтому прикрываю ледяной ладонью ему рот, чтоб он не ляпнул еще пару глупостей. Я чувствую, как моя рука пропитана нашими слезами.       Но мы молчим.       И знаете, меня очень бесит, что это все предначертано. Так не должно было быть. Нам было предсказано хорошее будущее, мы, скорее всего, спасли бы человечество в который раз, выращивали бы коров на ферме, спали бы в одной кровати и считали звезды по ночам. А не вот это вот всё: молчание, когда он вернулся, молчание, когда я засох на том грязном полу в обнимку с Джейн Остин и бутылками, молчание на моих похоронах.       Теперь я точно молчу. Я должен молчать.       Мы должны молчать.       Мы молчим.