Твой лунный лик.

I know you're somewhere out there Somewhere far away I want you back I want you back

Безумие — это точное повторение одного и того же действия, раз за разом, в надежде на изменение. Ветер треплет светлые волосы, подымая в воздух сигаретный дым. Ночь в Раю дарит успокоение, заглушая режущую под ребрами боль, что улетучивается с очередной затяжкой лишь на миг. Курение - страсть. Грех это не пить, курить и в карты играть. Грех это зависимость, извращение собственного существа. Причинение ему же вреда. Не можешь отказаться - грешишь. Можешь - не грешишь. Лют могла, но не хотела, как бы небо за то не покарало. Но сейчас Высшие на покое, не им следить за чужими мучениями. Глядя на серебряный диск луны, проливающий свет где-то в вышине, Лют вспоминала о нем, сдавливая трясущимися пальцами предплечье, на коем остаются царапины. Они не заживают, ведь этот жест проделывают каждую ночь. Стоит только мраку опуститься на Райские кущи, как нынешний командир истребителей выходит на балкон, потерянно смотря на спутник, ища где-то там силуэт Адама. Это помогало справляться с настигающей и пробирающей до костей тревогой в ожидании ответа от покинувшего. Так преданно ожидая архангела, как ни одна собака не ждет своего хозяина, стояли до утра. Лют просто хотела, чтобы он вернулся и снова глупо пошутил, зовя отдыхать. На дворе ведь третий час. Из раза в чертов раз, ведь девушка была уверена - он ждет где-то там, за чуть уловимой гранью. Она невольно тянет к нему руку, желая дотронуться до щеки, но пальцы словно проходят сквозь. – Прощу, вернитесь, сэр. Ангел шепчет одними лишь губами, стараясь не прятать взгляд.

My neighbors think I'm crazy But they don't understand You're all I had You're all I had

Сестры по оружию давно предполагают, что у их лидера не все в порядке, но никто не предлагает руку помощи, опасаясь гнева. Их стальная леди сама не своя и это настораживало. Им оставалось только наблюдать со стороны за тем, как Лют медленно пожирает себя изнутри, пряча ото всех свои беды. Для той, кто считает проявление особенно ярких эмоций слабостью было бы позором кому-то открыть себя. Воину не положено лить слезы, бойцу не стоит изводить себя, ведь смерть на поле брани являлось чем-то абсолютно обычным. Но не для раздавленных тогда экзорцистов, не для Лют, потерявшей тогда самое дорогое. Только знакомые точно не поймут, насколько же ей плохо. Во всем виня себя, она клялась отомстить, призывая остальных бороться до последней капли крови. За то, что у них было. Ангел готова была вступать в битвы с грешниками вновь и вновь, желая заполнить пустоту. Вокруг Адама вертелся небольшой, но мир Лют, стремительно трещащий по швам. – Мэм, вы в порядке? – осмелилась спросить однажды одна из валькирий. – Выглядите неважно. Может, вам стоит перевести дух? Во время тренировки все валилось из рук, да только то не мешало взять меч снова. В ответ на слова только ястребиный взор, заставляющий мурашки бежать по спине. Ответ понятен, просьба не лезть не в свое дело принята. Но где-то в душе Лют все равно благодарна за то, что хотя бы одна поинтересовалась о том, что же происходит. Хотя бы кто-то не побоялся открыть рот. Перехватив меч уверенней, командир готова вступить в бой и, на негнущихся ногах, сбить противника. Нельзя покладать рук, заверяла себя та сначала, пока совсем не перестала появляться на полигоне. Наблюдая за знакомыми издали, понимала, что лучше вернуться - они потерпят без неё очередной крах, не смогут разбитые и шагу ступить. Только вот не подозревала, что в бой всех ведет ради собственного покоя. Все равно её где-то ждут. Ждут, пока срывается на громкий крик, разбивая мебель вдребезги. Бог бы с ним. Дома уже давно пропал тот самый "идеальный порядок" - после всего следует затяжка. После всего идут разговоры с лунным серпом.

At night when the stars light up my room I sit by myself talking to the moon

Ей, возможно, не привыкать. Возможно. Ещё будучи простым человеком, живущим в Марселе, девушка теряла дорогих ей людей. Были предательства, были и смерти, но даже падение в омут не было столь отвратительным. То казалось чем-то далеким и забытым. Даже надругательство не было такой огромной потерей, даже убийство и покаяние. Она сделает все. Просто молит, чтобы его вернули - того, кто дебильно шутит и матерится. Того, кто ни раз ругал привычку спать с открытым окном, ибо было постоянно холодно. Теперь оно будет открыто всегда, покуда лунный свет освещает комнату под негромкий говор со стороны. Теперь деве точно понятно, что же такое безумие. И коль ей легче - продолжит тонуть в этом омуте, ловя его лунный силуэт. Звезды же вокруг, возможно, павшие в битве за Отель истребители, машущие рукой. А он во главе. Все так же привычно хохочет, складывая пальцы в жесте рокерской козы. Невольно, но хотелось повторить. Лют уже кажется, что пора садиться на успокоительные. Когда в ванной внезапно бьется зеркало, она не сразу замечает, что что-то произошло. Оглушающий звон отрезвляет, боль помогает прийти в себя, наконец понимая, что послужило причиной очередного погрома. Это даже не больно, скорее смешно. Дева смеется, кусая губы, пока золотая кровь медленно стекала в раковину. Шум воды, жжение. Вода и злато смешались с осколками. Только вот сил обработать руку почему-то не найдется. Медленно опускаясь на колени, приходится давить всхлипы, прерывисто нашептывая проклятия. Ей казалось, что Адам все ещё смотрит, стоя в дверном проеме. Мелит какую-то чепуху о том, что снова хреново спал, а её хотелось, чтобы он прикусил язык и начал ворчать, по итогу заткнувшись. Казалось, что он делал это назло - появлялся и уходил, не смев даже обнять или ударить по спине. Туда, где он стоял, полетит особенно крупный осколок.

Tryna get to you In hopes you're on the other side talking to me too Or am I a fool who sits alone talking to the moon?

Считая себя полной дурой, ударяет ладонью по голове, зарываясь в белые локоны. Лязганье металла, ударяющееся о стекло, приводит в чувства. Экзорцист с ногами забирается на подоконник, примкнув лбом к прохладной поверхности. Сегодня обошлось без сигарет, запах которых въедается в кончики пальцев. Не только кровь, теперь и запах дыма, от осознания чего становится ещё хуже. Она губит себя, осознает, но молчит - все потому, что иначе не может. Иногда к ней заходит Эмили. Так, посреди ночи, словно бы предчувствуя особенно сильные моменты отчаяния. Лют благодарна, но ничего в ответ не говорит. Только обнимает здоровой рукой, расположившись на полу и серафиму кажется, что она мертвецки холодная. – Он правда отвечает, Лют? – отчего-то спрашивает девушка, получая неопределенный ответ. Лют уже и сама не знает, но чувствует, что да, отвечает. Или это просто глупые фантазии? Только если и так, истребитель не будет возражать. В прохладной квартире уют создавал мужчина и его песни. Сейчас же надоевший полумрак прогонит Эмили, как только умеет. Её крылья теплые, но небольшие - слишком отличаются от его. А легкий ветер принесет с собой мелодию гитарных струн. Оперение серафима вдруг распушится. Глядя на Лют, чьи уста исказила ухмылка, та все думает, точно ли привиделось? Только снова клятва - Эми чувствовала, что в этот момент в мире не было никого счастливее Лют.

I'm feeling like I'm famous The talk of the town They say I've gone mad Yeah, I've gone mad

Беспокоится за состояние новой командующей даже Сэра. Рассказы Эмили её не впечатляют, но так, по-человечески просто жаль. Она понимает, что не сможет протянуть руку помощи должным образом, но невольно стала советчиком для той, кто присматривал за белокурым ангелом. Только, должно быть, ничего не помогало и последняя блекла на глазах, стараясь глушить эмоции, утопая в работе. Все шло наперекосяк. Сэра украдкой ловила на себе косой взгляд. Что-то явно было не так. Словно бы Лют таила злобу и на неё. Беспокойство берет верх и как итог - новое разрушение. Засев за работой, Лют разбирала навалившиеся за время отсутствия бумаги, ища в них успокоение. За ними готова была заснуть, но лишь устало терла глаза. Дело шло слишком медленно, никак не выходило сосредоточиться. Усталость постепенно брала верх, заставляя склонить голову над документами, пока из дремы не вырвет до боли знакомый голос. Он довольно посмеивался, явно скалясь в ухмылке. Край бумаги был смят дрожащими пальцами. Накатило подобие страха, не давая расслабиться - обернется и что дальше? Хмуря брови, приходится собираться с силами. – Что, сисястая, опять наградили по самое не балуй? Хули носом клюешь, взбодрить? Шаги стучат по кафельному полу, эхом отдаваясь в висках. Лют кажется, что все так, как и нужно. Она не изменит привычке, чуть откидываясь на стуле, дабы взглянуть на родное лицо. – Сэр, если бы вы не скинули на меня свою работу, которую я вынуждена выполнять и ночами, то, – резко оборвавшись, понимает - снова. Снова видение. И это вызывает спокойную улыбку, – только, вашу ж мать. Спокойствие - гнев. Гнев - ярость, в порыве которой пострадал документ, что теперь клочьями валялся на столе. Кажется, там было что-то про поставку оружия, не более. Хорошенько приложившись лбом о дубовую столешницу, приходится прикрыть глаза в надежде заснуть хотя бы здесь. В спокойствии, когда костяшками чуть постукивают по больной спине, давая расслабиться, хоть она и в мире собственных страхов. И когда только успела прийти в этот давно покинутый кабинет, где пахло домом?

But they don't know what I know 'Cause when the sun goes down Someone's talking back Yeah, they're talking back

Она пьет горячий чай, чтобы немного согреть ледяные руки и чего-то ждет, засыпая на все том же подоконнике, касаясь лбом стекла. Сегодня разговора не будет, слишком вымотана, как бы не хотелось задержаться ещё на чуть-чуть. Только невольно, но Лют кажется, что закатные лучи нежно гладят её по голове, чтобы следом растрепать укладку - все так же, по старой привычке. Хотя бы раз, но сон может оказаться спокойным. Под глазами ведь уже залегли синяки. Что же за напасть такая? Но ангел уверена, что чувствовала широкую ладонь, которая по-детски дала её щелбан, заставляя проснуться уже на рассвете. Никто, конечно же, не поверит в это, стоило бы рассказать. В конце концов, они ведь сами не верят, что ушедшие присматривают за ними.

Do you ever hear me calling?

Лют помнит, как сорвалась на отчаянный крик, когда только оправилась от шока и полученных травм. Она отчетливо помнит, что звала его, как в бреду в надежде на то, что жив. Лежит в соседней палате и медленно приходит в себя. Реальность оказалась намного страшней. А ведь командующей казалось, что ничего она и не боится вовсе. Страх стал явью и от этого не сбежать, как бы не хотелось. Воинам нельзя плакать, но почему-то на щеке остается влажная дорожка. Горло обожгло огнем. Как же, все-таки, хреново. – Почему ты оставил меня? Только вопрос остается без ответа. Почему-то только этот вопрос. Должно быть, не слышал? Даже не отозвался, а мог бы, мог. Просто, видимо, не желал того.

I know you're somewhere out there Somewhere far away

– Сволочь ты, Адам. Просто неизменный мудак. Но все равно она будет продолжать разговоры с луной, в надежде вновь уловить его лик. Просто потому, что очень скучает. Потому что любит. Только почему-то в последнее время Адам и вовсе перестал появляться. Оборвался поток бесконечной речи, но Лют более не переживает. Просто знает, что однажды тропа вновь приведет её к одному придурку, весело машущему рукой. Повстречает, так даст пощечину за то, что смел пропасть без вести. Безумие — это точное повторение одного и того же действия, раз за разом, в надежде на изменение. Ветер треплет светлые волосы, подымая в воздух сигаретный дым. – О чем ты там пиздишь, Лютня? Блять, закрывай уже окно. И себе жопу отморозишь и я заболею. Мне оно, по-твоему, надо? И снова ощутимая дрожь в руках. Она была бы ему рада, но это выматывало. Проклятые глюки не давали спокойно жить, хотелось попросить его уйти, но язык не поворачивался прогнать. А он все чаще и чаще тревожил, не давая спать, нормально существовать. Бешенство лидировало над трезвостью ума. Проклятая луна, проклятые попытки вновь его обрести. Вместо этого - отчаянный крик и летящий в высокую фигуру окурок. Простых фраз хватило, чтобы довести до апогея. Как же достало. – Ты и правда гребаный неизменный мудак! – всплеснула руками Лют, спускаясь с подоконника. – Ты даже не представляешь, как я волнуюсь и как ты заебываешь. Я, блять, потеряла тебя, а тебя беспокоит какое-то окно? Адам, ты ебаный сукин сын, даже не представляешь насколько! Она ударила бы его, если бы не упадок сил. Вместо этого два взора злобно сцепились, словно отказываясь признавать друг друга. Адам скрещивает руки на груди, словно бросая вызов, а Лют ничего не стоит схватиться за оконную раму. Удар и звон в ответ. Тысячи осколков окропили пол, подобно каплям, в которых все ещё сверкал лунный свет. Явно проклятый Дьяволом лунный свет. – Какой же ты, все-таки, надменный придурок. Хватит так смотреть, ради Господа Бога, – почти шепчет та, опускаясь на пол, не найдя сил стоять. – Вам с этого смешно, сэр? Вам смешно видеть это, думая, насколько это, блять, жалко! В ответ лишь молчание и хруст осколков, отодвинутых в сторону тяжелым ботинком. Средь них выделялся тот, что сильнее всего сверкал. В его отражении заметен лукавый взор, да только экзорцист не стремится поднимать глаза, глядя в пол. С губ срывается тяжелое дыхание, когда под нос сунут кусок стекла, заставляя цепляться за него, как за спасательный круг. Адам опускается рядом, терпеливо чего-то ожидая. Вновь вытягивая руку к его лицу, ладонь мягко прижимают к щеке - его чувствовали. Тянулись. – Лют, – свое имя звучит непривычно, – Настолько сильно скучаешь, детка? – в ответ лишь заторможенный кивок. – Тогда зачем ты здесь задерживаешься? Рай скучен, ты знаешь. Никак понять не могу, что тебя здесь держит, если мы оба знаем, как завалить экзорцистов. Разве не хочешь вновь почувствовать себя живой, как раньше? Сердце пропускает удар. Силком, но ладонь выдергивают из стальной хватки. ­– На что вы намекаете? Он прислоняет указательный палец к губам, что растянулись в наглой ухмылке. Взгляд опускается на осколок - для чего он, зачем протянули? Но спустя некоторое время доходит - ну и что за монстр сидит по ту сторону мутного отражения? Его направят чуть вбок, более не замечая Адама. Снова исчез, змееныш. Снова оставил одну, дабы хорошенько могла подумать над всем, сдавив осколок так сильно, насколько возможно. В нем виднелись бесконечно уставшие черты лица. Чернющие мешки под глазами, хаотично расположенные царапины и чуть более заметная худоба. И ей смешно - снова смешно от того, какой стала. Из капитана экзорцистов в такое позорище! Но размышлять не было никакого желания. Откинувшись назад, та ложится на пол, не беспокоясь от осколках, что ненароком могли ранить и тянет руки к свету, прикрывая глаза. Ветер больше не треплет волосы, сигаретный дым не устремляется вверх. Теперь прохлада тянется по полу, а окурок тлеет где-то у стены.