Не случилось

      В этом дурном мире вообще можно верить? Ну хоть во что-то, если людям нельзя? Закатным пламенем горят небеса, ветер в лицо бьёт, будто хохочет неистово. Вечный насмешник, как и его повелитель. Сеньор, наставник и кровник. Убийца. Впрочем, нет. Линия — это честно.       Эр Август лжёт? Легко верить, и так хочется! Сказать себе — неправда, ошибка, — и выбросить к кошкам проклятое кольцо, уйти с берегов Данара, забыть, не думать…       А если? Если через неделю, две, три придет письмо с вестями о смерти матери? Если умрёт Валентин, прямо здесь, в столице? Если будут хоронить королеву?       Да, он смог бы, насмешник, безжалостный маршал, железный ворон, а ты… Ты просто предатель, Дик Окделл. Скажешь, нет? Ещё и дурак, значит! Ты уже предатель, потому что в твоих руках смерть, и ты держишь её вспотевшими пальцами, сам зажатый точно также между двух лагерей.       Потому что ты взял кольцо.       Трус, неспособный выбрать. Плохой сын и отвратительный оруженосец. Уже. В шаге от гордого звания отравителя и государственного преступника. В двух шагах от Багерлее и Занхи. И что потом будет с девочками? Дочерьми мятежника и сестрами убийцы? Нет, отравить нельзя, невозможно. Нельзя.       Да он и не сможет.       Но к кому идти? К королю? Он бессилен. К кардиналу? Смешно. Будто его будут слушать. К эру Рокэ? Ещё смешнее. Скажите, монсеньор, вы случайно не соглашались на убийство моей семьи и ещё двух десятков людей?       Создатель, как нелепо. Но исключать нельзя. Тоже нельзя. Леворукий!       А камень жаден до крови, костяшки рассечены, и золотую молнию заливает алым. Боль отрезвляет. А он бы напился. Рубиново-черной кровью, домашним яблочным сидром, душистым медом вересковых полей, касерой и слезами, до одури, до безумия, до зелёных пятен перед глазами…       Успокойся, Дик Окделл. Думай. Голова, кажется, для этого дана. Кому ты веришь?       Сестре. Друзьям.       Но Айрис далеко, и Айрис грозит смерть. Арно бы услышал, понял, помог, но Арно в Западной армии, а Катершванцы и вовсе в Торке. Альберто… Не поверит оруженосец альмиранте.       Кому же ещё? Из взрослых. Ну должен же быть кто-то!       Снова кашель. Уже три часа.       Глупец. Тан Надора, Повелитель Скал, герцог Окделл — глупец. Позволил себе поверить, что до него кому-то есть дело. Четыре года бездарно потеряны. Оллария и Вараста сломали скальный щит из одиночества, которым он прикрывал себя и сестер от материнской ненависти, жгучего горя и чужих долговых цепей. Своих хватало. Он цеплялся за провинцию и ответственность, как за последние якоря. Старший брат, глава семьи должен справиться, да хоть назло всем и всему на свете. Одному было проще. Почти одному. Айрис была рядом, его холодное северное солнце, но он не мог передать ей даже каплю давящей тяжести. Каждому своё.       Оллария и Вараста. Эр Август и эр Рокэ. Один говорил прямо, подставляя плечо, объясняя, сочувствуя, поддерживая; другой — жёг словами, раскаляя обиду и ярость, вытягивая за шкирку из неприятностей, объясняя что-то и разрывая песнями душу. Нельзя. Нельзя было доверять взрослым. Никому. Ни один из них не видел в Ричарде — Дика. Только герцога, Человека Чести, оруженосца…       Кого угодно.       В груди заныло, окончательно перехватывая дыхание. Нет, только не сейчас, не вот так вот, не здесь! Создатель, как же больно, будто стекло стекает в лёгкие, разрывая до мяса горло. Дышать. Надо дышать, самому! Больно. Мостовая расплывается в слёзном мареве, в ребра впивается каменный бортик, руку рвет какой-то ржавый железный штырь, земля пьет кровь.       Камни поют. Только камни.

***

      Глаза болят. Даже в вязком полумраке, когда светит лишь сумеречный квадрат окна напротив. Ещё и ресницы слиплись так, что едва проморгаешься, под веками будто песка насыпали.       — Ричард. Вы очнулись.       Голос ровный, льдисто-гневный. Алва рядом, на стуле сидит в изголовье, словно весь вечер не сходил с места. Да быть не может.       — Монсеньор?       В горле сипит что-то, надсадно жжёт, будто приступ был долгим, как в детстве. Кольцо…       — Спокойно. Слышите, юноша? — Ворон досадливо кривится, как от надоедливой мухи на лбу, — Ваши истерики сейчас совершенно не к месту.       …на столике лежит. Блестит алым в свечном полумраке.       Да будь всё проклято. Всё. Отравитель. Трусливый предатель.       — Я же сказал, Окделл! — холодный окрик режет уши, — Успокойтесь.       А руку не поднять, не вытереть глаза. Одеяло давит как могильная плита. И слёзы, слёзы… Да что же!       — Герцог, вы слышали приказ?       — Не могу… Простите…       Всхлипы сжимают горло, жгут, срываясь в хрип, в животный отчаянный вой.       Один. Больше никогда. Не позволить. Никому.       — Каррьяра! Ричард!       Чужие руки рывком отбрасывают одеяло, встряхивают за плечи. Ворон, вскочив со стула, склоняется над кроватью, будто черным призраком отпечатавшись на фоне окна. Притискивает к себе. Позволяет заливать слезами рубашку, леденит пальцами виски, шепчет что-то в потные мокрые пряди:       — Мальчишка, вы совсем дурной мальчишка. Какая вам Оллария, откуда вы только взялись такой? Прекратите этот потоп, слышите, Дик? Лучше расскажите, куда умудрились вляпаться.       Сон. Дурацкий. Больной сон! Зачем? За что это?! Чтобы проснуться потом в кромешном одиночестве?       — Эр… Ро…кэ… — голос рвётся, крошится на какие-то ломкие осколки, — Ва-вам можно… в-верить?.., — захлёбывается, — Ска… Скажите.       Прошу вас, пусть вы сон, умоляю, я больше не могу, не хочу…       — Юноша, верить нельзя никому, неужели вы не знаете?       Я знаю, знаю! Я всё знаю. Только не надо сейчас об этом, вы же снитесь, скажите другое, ска-жи-те…       — Я… Я не предал бы. Ве-верите? — шепотом, почти бессильно.       Да он же убийца, безумец, Дик Окделл, что ты творишь?!       — Верю. Я вам верю, оруженосец. Довольно рыданий.

***

      Не то чтобы в жизни Рокэ Алвы не было детей. Были. Их даже было достаточно, чтобы примерно знать, что и как с ними делать. Ну как — знать. Представлять хотя бы. В общих чертах.       Дети довольно быстро превращались из лопоухих щенков в этаких волков-переярков, нескладных и растерянных. Как же, выпустили в мир, а объяснить — забыли. Что объяснить? Да всё. Даже отец не сумел рассказать нужного. Как, например, жить одному? Такому каждый сам должен научиться, и Рокэ даже порой думал, что ему удалось.       Словом, вот таких запутанных — их было невозможно понять. Это казалось тем более странным, что Рокэ, к досаде своей, достаточно хорошо помнил себя: угловатым подростком с гордостью выше крыши, массой лишних иллюзий и стремлением взвалить себе на плечи неподъёмные тяжести. Впрочем, он и сейчас не слишком изменился. Иллюзий, разве что, стало поменьше, да и тяжести падают сверху совершенно против желания.       Только, справедливости ради, Ричарда он взвалил на себя сам. Подумал — таких щенят нельзя топить, такие — тонуть не станут. С тем отчаянием, что плеснуло из глаз мальчишки после выбора Ги Ариго, только драться до последнего вздоха. Хотелось хоть не ломать гордость.       А этот… жеребёнок… согласился ведь.       Оруженосец, Леворукий его побери, мальчишка невозможный, несчастный. Похожий. Это и сломало все стены — не хотел ведь учить. Но смотреть и видеть себя — невозможно. Судьба не поскупилась на пощёчины двадцатилетнему Росио, но Ричарда она оглушила в двенадцать лет. А защита та же, совершенно, только ребенок ещё позволял себе верить. Тянулся к доброму слову, как цветок к свету. Трудно не заметить. Обжечь — просто. Даже нужно, от лишней толстокожести ещё никто не умирал, но… Было какое-то «но». Неправильное. Оно не вписывалось никуда и не в какие рамки.       Ричард не умел ненавидеть.       — Кажется, кому-то не хватало детей.       — Заткнись, Карлито. Ты вообще умер.       — Росио! Я же не специально. А мальчика не бросай.       — Ага, встретились два одиночества. Почти Дидерих. Но я ему не нужен.       — Не лукавь.       — Я ему враг.       — Уже нет.       — Я проклят.       — Дурак.       После такого — только пить. До пятен перед глазами. А ещё и голова болит, будто иголками утыканная. Безумие.       Юноша впитывал всё, надышаться хотел: книгами, войной, верностью. Поверить не мог, но мечтал, жил своей последней попыткой. Ожесточить бы чужое сердце — и потом его не сломает разочарованием. Врагами быть лучше, пусть ненавидит… Жаль только, что поверить не сможет.       Дождался.       Тапо пригнал на экипаже, вытащил бессознательное тело и сказал, что либо соберано что-то делает с кансилльером, либо это «что-то» станет делать он.       — Дор Рокэ, мальчик пойдет за вами, — сказал и протянул кольцо, — Он не стал бы.       Яд. Решили подставить щенка. Ызарги.       — Соберано, поговорите с ним. Когда очнётся.

***

      Обморок постепенно перетекает в сон. Интересное, оказывается, зрелище. Он зачем-то сидит у постели юноши, и вроде спокоен совершенно, но костяшки пальцев уже болят. Слишком судорожно сжимал.       Он не любил больных, ещё с детства, очень уж мерзким был привкус бессилия. Не любил и долгих прощаний — если смерть, то смерть, не так уж она и страшна.       — Не лги себе, Росио. Последнее дело.       — Рамэ? Ты редко приходишь.       — Ты не один, запомни это.       — Один. Вы мертвы.       — А ты — нет. Прекращай. Иначе отца позову. Или Рубена.       — Замолчи. Я его не знал.       Надоело. Каррьяра! Сколько можно уже позволять себе? Первый маршал, железный Ворон, а говорит с мертвецами. Ещё и у постели оруженосца, словно трепетная эреа возле павшего рыцаря.       — Хуан! Принеси вина.       — Соберано, не стоит.       Ещё и спорит. Спасибо, что не на людях. Нет, всё-таки маска мерзавца прекрасна, жаль, что дома её носить неудобно. Спадает и разваливается.       — Я на трезвую голову эти разговоры не переживу. Неси.       Не успел.       Ричард вдруг прерывисто выдыхает, открывая слипшиеся глаза, сонно обводит комнату шалым взглядом, в котором постепенно разгорается отчаяние. Рокэ, сдерживая в узде волну гнева, заслонившую тревожно бухающее сердце, коротко зовёт оруженосца. Тот медленно моргает, хлопая слипшимися ресницами:       — Монсеньор? — и переводит взгляд к столу.       Застывает, едва заметив треклятое кольцо. Часто дышит, с грудным хрипом и присвистом, закусив губу до выступивших кровавых капель. Что ж, истерика. Чистой воды. Довел, называется.       — Спокойно. Слышите, юноша?       Как же. То есть, слышит, конечно, но поделать ничего не в силах. Только запрокинул голову, отчего слезы по вискам стекают прямо в уши, и старается глушить всхлипы. Впрочем, Рокэ и сам себя едва понимает. По венам течет ярость, огненная, как касера с перцем, мутит мысли, жжёт дурной кусок мяса, что зачем-то зовётся сердцем.       Ричард трепыхается под одеялом, пытается поднять руку, но слабость пока сильнее воли, и получается у него только голову повернуть, утыкаясь носом в подушку. Лицо мальчишки заливает пятнистая лихорадочная краснота, по щекам текут слезы и сопли, зубы судорожно скрипят в отчаянной попытке сдержаться.       Да он же вообще не плачет. Это не плач. Рокэ слышал такой вот сиплый вой только от бывалых воинов, теряющих самое дорогое. От себя, когда убили Джастина. От тех, кто позабыл вообще, как это делается.       Ричард не умел плакать. И не стал бы. Но не мог.       — Герцог, вы слышали приказ?!       Собственные руки уже трясутся, отвар кошачьего корня капает на белые простыни. Как его напоить? Леворукий побери! Только бы второго приступа не началось… Уже хватает ртом воздух, да что же делать?!       — Заткнись и обнимай.       — Мама?!       — Ты слышишь меня, Росио? Немедленно успокаивай мальчика. Даже Алваро до такого не доводил.       — Но я не знаю!       — Знаешь. Поверь мне.       Приют для умалишённых. Впрочем, Кэналлийский Ворон давно безумен. Стакан летит в одеяла, по белому расплывается мокрое пятно.       — Не могу, — задыхается юноша, — Простите…       — Каррьяра! Ричард!       Рокэ вскакивает с места, едва не опрокидывая стул, грубо, не церемонясь, выдергивает парня из-под вороха стёганых тряпок и попросту прижимает к себе, стискивая дрожащие крепкие плечи. Его прошибает острым, как бритва, сочувствием. Это ведь так называется, когда за ребрами больно за другого? Рубашка намокает быстро, Ричард прячет лицо, просто приваливается головой к животу, даже не пытаясь поднимать руки, и гулко, надсадно всхлипывает.       Рокэ, испытывая страшнейшую неловкость, шепчет оруженосцу в уши какую-то невозможно сентиментальную чушь, даже не сильно вдумываясь в произносимые слова. Тот постепенно затихает, что-то с бульканьем сипя в ответ сквозь судорожную дрожь и мокрое хрипение:       — Ва-вам можно… в-верить?       Леворукий и все кошки его. Верить. Да никому нельзя верить, себе даже нельзя! А это чудовище будто разрешения спрашивает.       — Я… Я не предал бы. Ве-верите? — захлёбывается словами.       Значит, теперь умрёшь. Ладони напряглись: оттолкнуть, съязвить, спасти, пока не поздно.       — Не смей, сын.       — Отец?!       — Не смей, слышишь. Взял мальчишку на воспитание — так воспитывай, кошки тебя раздери!       — Отец…       — Рокэ Алва, отставить возражения!       — Я давно уже все отставил.       — Я знаю. Горжусь.       — Я верю. Я вам верю, оруженосец. Довольно рыданий.       Замирает. Замирает юноша, только вздрагивая ещё от остатков истерики.       — Эр Рокэ? — между длинными всхлипами.       — Все в порядке, — да какой, к кошкам, порядок, ложь сплошная, та самая, что во спасение, — Я, признаться честно, до пятнистых кошек хочу услышать вашу версию событий. Однако… Сперва выпейте это.       — Простите, монсеньор. Мое поведение было недостойным, — Ричард неловко отстраняется и садится ровнее, — Спасибо, — шепчет сквозь стук зубов о гранёное стекло.       Кажется, навык по успокоению рыдающих оруженосцев приобретен. Причем, успешно. Юноша уже собрал себя в кучу. Держится, хоть и колотит его нехило. Тверд и незыблем.       — Не тратьте извинения попусту. У вас просто обострилась северная болезнь, а следом накрыл сильнейший нервный приступ. Но мне, откровенно говоря, гораздо интереснее, чем подкрепил свои действия даритель вот этого, — Рокэ щёлкнул пальцем по столу, — кольца. Ведь именно оно спровоцировало истерику, не так ли?       Мальчишка косо смотрит на украшение, будто на труп ядовитой гадины:       — Я… Монсеньор, вам Дорак… Ну, кардинал Сильвестр… Показывал какой-либо список? Скажите правду, пожалуйста, — просит, да так, что Рокэ уже почти чувствует внутри что-то похожее на совесть.       Странно, что она ещё не совсем дохлая. С этим… оруженосцем… и не такое почудится. Хотя, быть может, стоило хоть попытаться вытащить парня из столичных сетей.       — У кардинала достаточно всевозможных бумаг разного назначения, и некоторые из них он мне, разумеется, демонстрировал. Что именно вас интересует?       Пусть скажет сам, Рокэ не станет облегчать задачу. Пусть решит окончательно.       — Список тех, кто скоро будет мёртв, — Ричард говорит резко, словно отсекая себе путь назад.       — Нет. Клянусь, что подобных бумаг не видел.       — Не надо клятв, монсеньор. Вы не стали бы лгать.       Вот и думай теперь, за какие грехи тебе это доверие. Зачем вообще было цепляться за свое одиночество, если довольно оказалось одного сопливого оруженосца, чтобы… Закатные твари!       — Вы настолько уверены, Окделл? Мальчишка опускает глаза:       — Не знаю, монсеньор. Я так думаю.       Отвратительно, но вводные изменились. Прежнее решение уже ни к кошкам не годится. Нужно иное.       — Лестно. Что ж, перед каким же выбором вас поставил Август Штанцлер?       Ричард оставляет стакан и обхватывает колени руками. Ему плохо, так отчаянно плохо, что нет сил даже заботиться о герцогском достоинстве.       — Вы всё знаете. Зачем же спрашивать?       Рокэ хмыкает, облокачиваясь на спинку стула. Неудобно, но как-то привычнее.       — Давайте я скажу, что знаю.       Юноша неуверенно кивает.       — Вы сегодня вместо обеда решили навестить господина кансилльера, пробыли у него около сорока минут, после чего направились к набережной Данара, где проторчали больше трёх часов. По словам Тапо, вы крутили в пальцах кольцо с красным камнем, смотрели в воду и с каждой минутой дышали все тяжелее. Потом начали кашлять, но на какие-либо действия по предотвращению приступа так и не сподвиглись.       — Ваши люди за мной следили?       Как-то даже без возмущения спрашивает, не иначе — догадывался, а Рокэ лишь оправдал ожидания.       — Можно сказать и так.       Юноша весь вспыхивает гневом, словно у него с языка готово сорваться излюбленное «как вы смеете?». Но не срывается. Сменяется выражением усталого безразличия:       — Понятно. Что же дальше?       Рокэ, поражаясь в очередной раз мальчишечьей непоследовательности оруженосца, чуть с насмешкой продолжает. Воспринимать все серьёзно нет ни сил, ни желания:       — Дальше, вы, очевидно, додумались до чего-то крайне неприятного и после пятиминутного сильнейшего удушья свалились в глубокий обморок, по пути разодрав себе предплечье о какой-то железный штырь. Тапо подобрал кольцо, вас и слетевшую с вас шляпу, доставив все домой на взятом экипаже. Вы пробыли без сознания до самого вечера. За это время я успел рассмотреть перстень рода Ариго и обнаружить в нём яд. Предполагать, что вы решили отравиться сами, я не стал, и поэтому…       — Рода Ариго?! — Ричард хрипло кашляет, откидываясь назад и прижимаясь спиной к стене, — Не Эпине?!       Рокэ мрачно хмыкает:       — Смотрите сами. Алые шерлы. Золотая молния добавлена к конструкции позднее.       — Вижу, — хрипит Ричард, неловко разглядывая кольцо на свет, — Теперь вижу… Он хотел, чтобы я вас убил?       Рокэ не отвечает, просто смотрит выжидательно на выражение мучительной задумчивости на лице юноши. Тот продолжает медленно:       — Вы не соглашались. Он солгал. А я… Монсеньор, что теперь будет?       Кажется, юноша готов к Багерлее, не меньше.       — С кем?       — С моей семьёй, с эром… Штанцлером? С остальными… людьми из списка.       Леворукий, даруй терпения!       — Ричард, послушайте. Вы меня собираетесь травить?       — Нет.       — Вы хотели меня убить?       — Н-нет…       — Так о каких последствиях для вас и вашей семьи может идти речь?       — Но я… — вякает юноша.       Вот что за неистребимое желание пострадать?       — Я же взял кольцо.       Рокэ старательно давит вздох.       — Без разницы. Мне неважно.       — А список?       — Вы всё ещё уверены в его существовании? У Его Высокопреосвященства, уж поверьте мне, прекрасная память, и он в состоянии запомнить определённое количество нежелательных ему людей. А голова куда надёжнее бумаги.       В ответ — молчание. Усталое и какое-то обречённое. Довольно, пожалуй, откровений.       — Ложитесь лучше спать, юноша. У нас ещё будет время на вопросы. Ложитесь.       Оруженосец кивает, без возражений вытягивается во весь рост и обхватывает подушку забинтованной ладонью. Пытается одной рукой набросить одеяло, но быстро сдается, бормоча что-то вроде:       — И так тепло…       Укладывает локоть под щеку и прикрывает глаза.       Рокэ встаёт, быстро расставляет склянки на столе и выходит из комнаты.       Но уже спустя час, ругая себя за невесть откуда взявшуюся заботу, поднимается к спящему оруженосцу, прислушивается к тяжёлому дыханию, открывает окно, запуская прохладный и свежий ночной воздух, и быстро, нарочито небрежно, укутывает мальчишку пледом.