Мне нормально

      — Да кто так объясняет?!       Новый взрыв хохота заставил меня вздрогнуть и осознать, что я полностью упустила нить игры.       Почему ты так долго?       Мы сидим за большим деревянным столом на террасе и играем в «Алиас». Бутылки с пивом и вином, тарелки с нарезками сыра, колбасы и овощей, ароматные шашлыки, которые только что сняли с мангала, — разве можно завершить выходные с друзьями за городом ещё прекраснее?       Солнце уже почти зашло. Я с лёгким сожалением смотрю, как из последних сил оно золотит верхушки деревьев, создавая длинные тени на зелёной лужайке. Лёгкий ветерок доносит запах свежескошенной травы и далёкий аромат соснового леса. Дача что надо, нечего сказать.       — Прекрасно я объясняю, это вы тупые! — негодует Майя. — Скажи им, Мединка!       — Она просто столько лет сидит в декрете, что со всеми разговаривает как с детьми. — Тамик не успел договорить, как сразу получил по макушке полотенцем.       — Повтори ещё, я прослушала. — Улыбаясь их вечным с моим братом препираниям, сосредотачиваю взгляд на подруге.       — Э-э-э, Мединка уже отрубается. Ты сколько выпила, аллё?!       — Да мне нормально. Май, повтори. Сейчас я разгадаю. — Смотрю на крошечные песочные часы, которые свидетельствуют о том, что время всё равно уже вышло.       — Значит так: маленькие невидимые гномики, которые устраивают вечеринку внутри атома. Они создают крошечные фейерверки из молекул. Никто их не видит, но все знают, что они там есть, потому что без их вечеринок атомы были бы скучными!       — Пиздец… — снова смеётся Тамик.       — Ну вы реально тупые, — говорю с издёвкой. — Это частицы субатомные.       Секунда молчания, проверка ответа, а потом снова мужское негодование, перемешанное с жиденькими аплодисментами. Я даю Майе пять, и, показывая наше с ней превосходство над остальными, мы демонстративно чокаемся кружками пива.       — Видите, вот что значит понимание с полуслова!       — Вообще-то, нельзя использовать однокоренные слова. — Ты наконец выходишь на террасу, накидывая на плечи жакетку.       — Уложила? — Игорь двигается на скамейке, чтобы жена присела рядом с ним.       — Да, не хотела засыпать, всё требовала и требовала продолжения «Дюймовочки». «А как они жили дальше? А где, а с кем?» — смешно передразниваешь Алинку и смотришь на меня с притворным укором.       Я улыбаюсь, вспоминая, как впервые показала ей старый советский мультик и как он ей понравился. А потом насочиняла продолжение о семейной жизни Дюймовочки с Эльфом и их миниатюрных радостях типа катаний на спинах божьих коровок, пикников на лепестках роз и танцах на утренней росе. А ещё о том, как однажды к ним в дом заявился старый знакомый Дюймовочки Жук и начал рассказывать про свои достижения и как он стал успешным бизнесменом, открыв сеть мини-кафе для насекомых. Он предлагал Эльфу быть партнёрами, но Эльф отказался, предпочтя свои цветы. Жук ушёл, фыркая, и пообещал показать им, как «правильные насекомые» ведут дела. Вы обе так заливисто смеялись, что мне на секунду-другую унесло крышу от этой картинки: вечер с попкорном перед большим телевизором, мы втроём на диване. Идиллия, о которой я давным-давно запретила себе думать.       Девочка у тебя замечательная — смышлёная, любознательная. Удивительно ещё, что ни мама, ни папа у неё не кудрявые, и то, что выглядит она как моя. Конечно, это невозможно, но ты согласна, что это смешно и очень странно. У меня даже есть фотография, где я сижу с Алинкой на скамейке спиной к объективу, у нас у обеих распущены волосы и мы выглядим то ли как сёстры с большой разницей в возрасте, то ли как мама с дочкой.       Игорь сидит рядом с тобой в приятной глазу позе человека, у которого нет проблем со спиной и суставами. А он ведь далеко не мальчик — старше нас всех на полтора десятка лет. Я в свои двадцать семь, например, едва могу усидеть ровно, не развалившись. Вот как сейчас: одна нога согнута в колене, другая — под собой, руки раскинуты по спинкам соседних стульев. Всё время ещё норовлю чем-нибудь хрустнуть или щёлкнуть. Вряд ли это выглядит очень гламурно. В руках верчу «соску», на которую ты меня подсадила.       — Это же шлак полный. — Я закашлялась после первой же затяжки.             Ты встала с дивана, одёрнула на себе безупречно сидящий халат и смяла мою ещё полную пачку «Винстона».       — Зато приятно пахнут и не вызывают рак.       — Не хочешь, чтобы я заболела?       — Не хочу, чтобы от меня несло табаком после каждой встречи. — Так, ну давайте, следующий заход у нас, кто угадывает? — весело спросил Игорь, взяв колоду карточек и песочные часики.       Румянец на его щеках, как и блеск в глазах, выдаёт не скрытую лихорадку, а оживлённый интерес к происходящему.       Хороший он у тебя мужик. Никогда не встречала состоятельного человека с доброй душой. Финансовый директор, который, по счастью, умеет делегировать и не слишком задёрганный, как его собратья. Такие люди обычно не из тех, кто растворяется в других, даже любимых. Ты сделала так, чтобы он пропал в тебе полностью. Вот даже подружила со своей компанией «малолеток». Мы уже давно перестали называть его дедом и хорошо проводим вместе время, если находится повод. А он, видимо, питается молодой энергией. Выигрышная для всех сторон ситуация.       Ты ведь никогда не согласна на полумеры, никогда не жертвуешь комфортом. Без ложной скромности, всё самое лучшее забираешь себе, а не отдают — берёшь силой. Думаю, если бы между мной и Игорем организовали соревнование по тому, кто сильнее расшибётся, пытаясь тебе угодить, мне бы пришлось очень постараться. Хотя вру. Я бы наверняка снялась ещё до начала. Гордость взяла бы своё, а ты бы обязательно подумала, что сделала тогда правильный выбор.       Интересно, моя ли гордость виновата в том, что всё так, как есть? А где же она бывает, когда я несусь к тебе по первому зову? Или когда, планируя дела на несколько дней, а то и недель вперёд, обязательно втискиваю окошко для тебя в расписании?              Авсик спускается покурить на лавочке у лестницы и на фоне кустов едва зацветшей черёмухи смотрится очень лирично. Ему бы ещё бутылочку пива, гитару и выражение лица подобрее.       Это уже мой «мужик». Совсем другой, но тоже хороший. Мы женаты четыре года, а знакомы целую вечность. Я не смогла пригласить тебя свидетельницей на бракосочетание, как ты меня, потому что вы с Игорем сыграли свадьбу несколькими месяцами ранее, а женатиков, как известно, в свидетели не зовут. Всегда «с удовольствием» вспоминаю свои дрожащие пальцы, подписывающие ваше свидетельство о браке. Умопомрачительные ощущения, особенно учитывая, что утром того дня эти же пальцы с молчаливой яростью заставляли тебя не стонать, а скулить. Уверена, ты тоже об этом думала, наблюдая за росписью, потому что щёки у тебя были пунцовые, а яркие румяна уже тогда были давно не в моде.       Игра идёт своим чередом, уровень сложности повышается, потому что, как бы Майка ни злилась, в этой компании нет тупиц. Слова всё умнее и заковыристее, споры и смех всё громче.       Я стараюсь не смотреть на профиль Игоря. Но взгляд, словно заколдованный, всё время фокусируется на нём. Не могу перестать представлять себе всякое. По заезженной, столько лет, но фантазия не иссякает. Его губы на твоей шее, груди, животе, там. Противно, но не получается остановиться. Чистой воды мазохизм, особенно когда я пытаюсь угадать, как часто это происходит. Хочу его ударить.       С Авсиком легче — его темперамент мне подходит идеально. Если приспичит дважды в месяц, уже большое дело. И тогда я, у которой с детства богатое воображение, тоже не теряюсь. Чего только себе не представляю, чтобы довести дело до конца. Тебя, в основном. Работает. Главное — попасть под настроение: ты с нашей любимой прицепленной игрушкой сверху или я. Ты всегда смеёшься, когда я говорю, что мне даже больше нравится, когда ты, а не я.       Смешить тебя, вообще, кажется, миссия, возложенная на меня свыше.       Авсик всё же не секс-кукла, я к нему отношусь с теплотой, со своего рода любовью. Он мой друг прежде всего. А такими друзьями не разбрасываются. И единственный парень на всём белом свете, которого я подпускаю к себе на расстояние пушечного выстрела. Да, пожалуй, я даже люблю его. И каждый раз, когда ты с возмущённым гневом отвечаешь, что тоже имеешь право любить своего мужа и не чувствовать себя из-за этого виноватой, возникает желание закрыть уши и орать во всю мощь, чтобы никогда этого не слышать.       Ты можешь быть грубой, резкой. Почему-то больше всего такого добра достаётся именно мне. Я всего лишь отвечаю взаимностью. А может, мне просто хочется тишины и спокойствия? И твоей доброты, хоть иногда.       Сейчас за нашей дружеской посиделкой на вашей прекрасной даче ты улыбаешься всему происходящему именно так вот — с ленивой нежностью, в которой я испытываю постоянный недостаток. Смеёшься незнакомо — мелодично и звонко, а главное — часто. Мужу твоему это, кажется, нравится. Чувствует себя героем — такая девка ему досталась. А я считаю это всё подростковыми ужимками, не воспринимаю всерьёз. Если бы с вами за столом сидела не я, а Станиславский, он во весь голос кричал бы своё знаменитое «Не верю!», но категорически не был бы услышан.       — Нам нельзя больше так делать, — сказала я, едва отдышавшись.       Как только помутнение после долгой разлуки отпустило, я почувствовала досаду, растерянность и самую настоящую злость, причём злилась на себя за несдержанность, за отсутствие хоть малейшего импульса отказаться. Но, видимо, что-то произошло в тот злосчастный день в небесной канцелярии, и все мои намерения исполнялись с точностью до наоборот.       Ты ждала меня у подъезда после работы, зная, что парни пошли в бар смотреть футбол. Финал то ли Евро, то ли ЧМ, а учитывая, что следующий день был выходным, они точно не вернулись бы раньше полуночи. Малышка Алинка у бабушки, ты была свободна. Спустя несколько часов какого-то неистового марафона (на поздних сроках беременности ты была не в состоянии, первые полгода после родов тоже), я решила побыть благоразумной. Просто высоко ценю душевный комфорт, а враньё и лукавство комфорта лишают. Жаль, я не умею, как мужик, найти точку равновесия между женой и любовницей, балансировать, доставляя удовольствие обеим. Чего не дано, того не дано.       — В смысле?       — Надо прекращать. — Взгляд уцепился за полоску шрама от кесарева сечения чуть выше лобка, уже полностью зажившего. — Это неправильно.       Ты тогда ничего не поняла. Решительно! Точно я произнесла фразу, состоящую из обычных, но совершенно не сочетающихся слов. Ведь смысл сказанного нужно было воспринять на какой-то другой платформе: ответственности, чести, достоинства, наконец. Нет, ничего из этого к тебе не относилось. Мы ругались весь остаток вечера, а к концу ты сдалась, и в твоём голосе, словно камни в бурлящей речке, перекатывались тяжёлые комья слёз.       — Как ты можешь быть такой холодной? Как можешь бросить всё? Ты не понимаешь, что… — разводила руками, показывая на пространство между нами, — это единственное, что у меня есть. Единственное!       Это было не фиаско, это был полный провал. Хотя и это выражение слишком мягкое — это была катастрофа. Которая не сбавляла оборотов ещё следующие четыре года.       Ребята переходят на «Монополию», а я решаю прогуляться, пока совсем не стемнело. Ваш участок находится на возвышении и в удалении от всего. Но какой же потрясающий вид открывается за клетчатым забором. Я нашла эту точку ещё в прошлом году на похожей посиделке в честь… даже не помню чего. Ноги сами несут меня туда. Шаги в высокой траве звучат мягко, приглушённые самим летом. Даже приторная электронная сигаретка со своим арбузово-кокосовым вкусом, которую я нервно вдыхаю каждые две секунды, к месту сейчас. Я сопротивлялась как могла, но она всё равно начала мне нравиться, потому что напоминает много всего. Но как только закончится, новую покупать не стану.       Горы и холмы молчаливы. Тишина такая, что кажется, я оглохла. Синдром городского жителя. Стою, окружённая этим безмолвием, и понимаю: вся жизнь — это всего лишь мгновение в бесконечности. И я посвятила добрую половину этого мгновения ничему и, что самое интересное, нисколечко о том не жалею.       Я стою так некоторое время, любуясь пейзажем, который обязательно нарисую когда-нибудь, и ожидаемо улавливаю лёгкий треск сухих стеблей или крохотных веточек, спрятанных среди зелени. Долго тебя ждать не пришлось в этот раз.       — У тебя весь вечер нет настроения, — тихий голос разрезает тишину, — не нравится здесь?       — Мне нормально, — отвечаю, не оборачиваясь. Уж больно красивый всё-таки вид, а может, не хочу смотреть на твоё лицо. У тебя интересные такие глаза — глубокие, серые и насмешливые, совсем чуть-чуть, словно ты знаешь немного больше, чем остальные, и это тебя веселит. Однако, вряд ли ты знаешь всё.       Очередная глубокая затяжка. Выдох спотыкается и не получается густым и эффектным, потому что чувствую горячие ладони на талии, кончики пальцев на коже живота. Они поднимаются под футболкой, трогают грудь: я не могу носить лифчик летом, и тебе это нравится. По телу проносится дрожь, потому что прикосновения дразняще невесомы. Они есть, но кажется, что, если закрыть глаза и расслабиться, — пропадут.       Ничего не пропадает, когда ты прижимаешься ко мне со спины, отводишь волосы с шеи и начинаешь не целовать, а смаковать — медленно, тягуче. Колени у меня едва не подкашиваются, а ты не собираешься прекращать. Благо мы скрыты от посторонних глаз сзади деревьями, и спереди нет ничего, кроме простора. Можно не волноваться и продолжать шептать мне на ухо всякие нежные глупости, прикусывать мочку, трогать везде, куда дотягиваешься.       Спустя минуту этих пыточных истязаний, я не выдерживаю, разворачиваюсь, не разрывая объятий.       Лицо у тебя уже горит от возбуждения: раскрасневшиеся щёки и блестящие глаза. Точно, это не были поцелуи ради поцелуев на свежем воздухе в романтическом духе. Нет, ты уже готова и требуешь продолжения тому, что сама и начала. Оставь тебя тут одну — начнёшь выть. Но я не могу быть жестока. По отношению к тебе или к себе? Иногда, правда, я делала так: думала, что наказываю тебя, а сама страдала ещё больше.       — Пойдём в спальню, — прерывисто шепчешь между поцелуями.       Я отрываюсь от твоего влажного рта, смотрю вопросительно, ведь для этого нужно будет пройти мимо нашей дружной компании, а это, ну… палево.       — Через задний проход, — отвечаешь, сразу прочитав мои мысли.       Я не могу сдержать смешок, а ты, закатив глаза, слегка толкаешь в плечо:       — Тебе что, пять лет? — и тут же, хватая за руку, буквально тащишь через высокую траву за собой на тропинку.              Щёлкает замок на двери, теперь мы защищены прохладными стенами, окна закрыты, горит кондиционер, со двора доносятся голоса, смех. Наконец удалось их приглушить, а то, пока мы шли, казалось, что вот-вот кто-нибудь помешает проделать путь с первого этажа на второй — по винтовой лестнице, через длинный коридор, — когда нужно быть чуток сдержаннее и не срывать с меня футболку и шорты, например. Ты это делаешь сразу, как только задёргиваешь занавеску. Быстро, резко, с каким-то остервенением. А затем сажаешь на край кровати, а сама отходишь на полшага, чтобы что?.. Ах да. Любимое шоу.       Ты почти без одежды: тонкий белый сарафанчик, короткий, бретели едва видно на загорелых плечах. Они сходятся странным, замысловатым узлом в выемке твоей груди. Шикарной, точно не второго размера, — я в этом немного разбираюсь.       А ещё на тебе удивительные босоножки, тоже с множеством шнурков, вьющихся вокруг тонких икр. Один слегка сбился, и я подавляю желание встать перед тобой на колени, чтобы поправить его. Возможно, это объясняется языками любви. Моим языком любви являются акты служения. Твоим — контролировать каждую клетку моего существа.       Лёгкая ткань сарафана сползает с одного плеча, оголяя его до половины, затем с другого, и через секунду ты остаёшься в одном нижнем белье и делаешь эти полшага обратно, позволяя мне вдыхать запах загорелой кожи. Руки сами тянутся тебе за спину, спускаются вниз, крепко сжимая через кружево. Ты обнимаешь мою голову и тихо, про себя, посмеиваешься, то ли от щекотки, то ли за­­­бавляясь. Тебя всегда веселят такие хищнические повадки: стоит только мне увидеть твою обнажённую грудь, тут же кидаюсь на неё, становлюсь похожей на зелёного юн­­­ца, впервые изведавшего на вкус и ощупь женское тело. Хотя пробовала твоё уже десятки, а то и сотни раз, но каждый раз — и я ничего не могу с этим поделать — как в новинку. Ты гладишь меня по плечам и медленно опускаешься, параллельно разводя мои ноги в стороны. Мы смотрим друг другу в глаза. Поменялись местами. Теперь я гляжу на тебя с вожделением сверху вниз, а ты на меня — с готовностью снизу вверх. Пальцы зарываются в твои волосы, бёдра непроизвольно подаются вперёд. Ты всё понимаешь, ведь умеешь читать мысли, правда? И приступаешь к делу. С завидным старанием. Мне приходится закусывать костяшки, чтобы не издавать лишних звуков. В соседней комнате мирно спит ребёнок.       Всё, хватит, не хочу заканчивать так. Поднимаю тебя за руки и опрокидываю на кровать. Надо иначе, срочно надо, прямо сейчас! Никаких больше прелюдий. Целуешь меня, пока я делаю несколько медленных движений, повторяя за ритмом у тебя между ног. Стонешь мне в рот, царапаешься. Очень хочешь, чтобы я ускорила темп, но у меня есть ещё время тебя помучить. Спустя некоторое — ты не выдерживаешь, хватаешь меня за шею и двигаешься уже так, как хочется тебе. Это длится минуту, две, три?.. Так отчаянно ты гонишься за концом, уносясь разумом куда-то за пределы вселенной. Это видно по твоим помутневшим зрачкам.       От сильного напряжения мы обе вспотели, хотя кондиционер находится в режиме «турбо» и охлаждает, несчастный, как может. Кровать не скрипит, и на том спасибо. Мышцы ног и рук натянуты до предела, до боли. Яростные всхлипы, глухие стоны — и, наконец, вот оно. Замираешь, и спустя секунду я чувствую, что тебя начинает бесконтрольно трясти. Топлю твой финальный крик, затем успокаивающе целую в шею, плечи, не вынимая пальцев. Всё.       Проходя мимо зеркала, ты замечаешь своё отражение — волосы растрёпаны, в глазах нездоровый горячечный блеск, помада стёрлась.       «Ужас какой!» Наскоро взмахиваешь расчёской, проводишь помадой по губам, стоишь несколько секунд, призывая себя успокоиться.       Не слишком помогает, но хотя бы волосы теперь не торчат безумным колтуном, кричащим о том, что тебя только что от души трахнули.       Я натягиваю шорты и, надевая футболку, подхожу, чтобы встать рядом с тобой. Мы обе смотрим на наше отражение, в глаза друг другу — молча, ведь всё, что нужно, уже сказано.       — Пойдём. — Ты делаешь шаг в сторону, но я останавливаю тебя за локоть. — Что?       — Ничего… — говорю, а внутри горит так, что бурлящая лава показалась бы тёплым повидлом.       Притягиваю к себе. Ты не сопротивляешься, сразу обнимаешь за шею, снова прижимаясь всем телом. Улыбаешься мне, и я целую тебя иначе, вкладывая всё, что накопилось за все эти годы, словно заполняя чашу бескрайних океанов, где каждый вздох и каждая слеза — капли, наполняющие её до краёв. Каждый миг радости, каждая печаль, каждая миллисекунда, посвящённая мыслям о тебе.       Есть вещи, которые перерастаешь, — и всё, уже никакая сила в мире не заставит тебя вновь вернуться к ним. Мне понадобилось на это осознание полжизни. Путь от слишком близких школьных подружек до жён товарищей. От первого неловкого поцелуя в четырнадцать в моей комнате до неистового секса в постели хозяина большого дачного дома. Путь сквозь годы и сотни таких же безумных случек в самых разных местах и обстоятельствах. Мы прошли его вместе.       После застолья должен царить идеальный порядок: Майка любит чистоту, при взгляде на плохо вычищенный кран, даже чужой, у неё начинается депрессия. Поэтому, бросив мужиков на произвол судьбы, она тщательно драит грязную посуду.       — Оставь, Май, что ты?! Я загружу в посудомойку, — восклицаешь ты, заходя на кухню.       — Пока загрузишь, я уже всё домою.       — Чужую посуду мыть нельзя, во-первых, а во-вторых, вообще-то это моя кухня. А ну все брысь отсюда! Скажите этой алкашне, чтобы самовар привели в действие, чаю охота.       Ты не смотришь на меня уже: получила своё, подзарядилась и готова функционировать дальше. Я тоже больше не ищу твоего взгляда.       — Ну, девчонки, вы куда пропали? — раздаются вопли, когда мы втроём выходим на террасу. — Садитесь, мы требуем продолжения банкета!       Все уже навеселе, но в том приятном состоянии, когда опьянение ещё не наступило, а человек парит в моменте невесомости, когда ещё не утратил контроль, но уже отпустил все заботы.       — Уже время. Скажем? — Авсик встаёт и хочет взять меня за руку. Я, помешкавшись, меняю сторону и протягиваю ему левую.       Мы встаём во главе стола, ждём, пока все успокоятся и обратят на нас внимание. Это происходит через минуту-другую, хотя я уже потеряла счёт всему — в голове словно вакуум. Мысли разбегаются, как пугливые мыши, оставляя лишь пустоту и гулкое эхо. Кажется, что любая попытка сосредоточиться тщетна, как будто сознание дрейфует в бесконечном пространстве, где нет ни начала, ни конца.       А потом я вижу, как ты целуешь Игоря в щёку и что-то говоришь ему на ухо, вызывая на его бородатом лице улыбку.       В мозгу строго стукает молоточек, и все встаёт на свои места.       — Давай, — говорю мужу едва слышно.       И в этом «давай» некая неотвратимость, как приближающаяся смертная казнь, когда приговор уже объявлен, а приговорённый лежит, просунув голову в отвратительный срез гильотины.       — Ребят, — голос Авсика, как дикторское объявление, записанное на плёнку, — у нас, короче, новости! — Четыре пары глаз уставились на нас с интересом. — Мы с Мединкой выиграли грин-карту и переезжаем в Америку.       Вот теперь точно всё.