Молот ведьм
19 июня 2024 г., 19:41
Средневековые католики верили, что женщины — истинный источник зла на земле. Они виноваты во всех болезнях, всех войнах и падениях всех до единой великих цивилизаций. Неверующие, грязные, обречëнные однажды превратиться в ведьм. Тогда как мужчины — несчастные жертвы женского коварства. Да, они тоже способны обратиться к колдовству, но их на сделку с демонами толкают гордыня и жадность, а женщины же все рабыни собственной похоти. Интересно, что бы сказали эти средневековые католики, если бы встретили женщину, которую действительно можно назвать живым воплощением Дьявола? Или, по меньшей мере, демона перекрëстка. Вряд ли уж душу Дрим спасут обет целомудрия и постриг в монахини. У неё нет души. Правда, большую часть времени Алекс в принципе забывает, что она женщина. Она охотно с этим заигрывает: носит широкие джинсы, безразмерные кофты, очень редко распускает волосы. Из-за высокого роста у неё довольно низкий голос, не лишëнный, впрочем, узнаваемой женской скрипучести. Алекс изо всех сил игнорирует слона в комнате. Так им всем будет гораздо проще существовать в одном пространстве. Проще строить коммуникацию и не отвлекаться на всякие незначительные детали. Не важно, что Дрим женщина. Важно только, что она воплощение Дьявола.
Забавно, но на самом деле расцвет охоты на ведьм пришëлся не на мрачное и дремучее средневековье, а на семнадцатый и восемнадцатый века. Учëные мужи совершали великие открытия, создавали новые философские течения, почти что каждый день переворачивали привычный мир с ног на голову и всë равно жгли на кострах несчастных и зачастую невиновных женщин. В качестве судей, среди прочих бесогонов, нередко выступали и профессора университетов. Мужчины боятся женщин. Боятся евреев, славян и цыган. Боятся однажды проснуться в мире, где не являются центром вселенной. Алекс, конечно же, не разделяет мнения ни средневековых католиков, ни учëных мужей эпохи просвещения. Он в целом старается о женщинах не думать. Это не очень-то вписывается в перечень обычных для него тем философских исканий. Признание женского вклада в науку, искусство, философию и политику, а также голое уважение к женщинам — его темы. Более детальное рассмотрение одной конкретной женщины и анализ её намерений по отношению к своей персоне выходят за поле его интересов. Да и, чего скрывать, выходят за поле его компетенции. Слон в комнате от этого существовать не перестаëт, но, по крайней мере, он не отвлекает от более насущных проблем. Никто не трогает динамику их отношений. Ну, до одного прекрасного дня.
Дрим — крайне интересное существо хотя бы с научной точки зрения. Да и с философской точки зрения тоже довольно интересное. Она сильна, умна, находчива и абсолютно безжалостна, но вся её безжалостность вполне осознана. Алекс не видит смысла в убийстве тварей, которые совершили свои «злодеяния» исключительно по воле инстинкта. Он бы с лëгкой руки списал такие действия на самозащиту или состояние аффекта и придумал бы какую-нибудь альтернативу мгновенной казни на месте преступления, но это не входит в его полномочия. Больше смысла он видит в убийстве тварей, которые отдают себе отчëт в том, что они творят. Тех, у которых есть выбор, но вместо того, чтобы делать что-то «правильное», они, взвесив все «за» и «против», решают пойти совершенно другим путëм. Они получают от этого удовольствие. Она получает от этого удовольствие. Дрим старается в своей философии придерживаться христианской правды, постоянно трактуя её на удобный ей лад, но вряд ли она в таком уж восторге от книги, которая её, как женщину, откровенно смешивает с грязью. Библия дарит дамам только две ролевые модели: Еву и Деву Марию. Либо будь виновата во всех людских грехах, либо как-то умудрись без вмешательства секса родить этому миру нового мессию. У Дрим для обоих вариантов слишком много амбиций. Она из тех, кто искренне считает, что Бог был женщиной, пока не пришли мужчины и не решили, что они центр вселенной.
Порой в её речи закрадываются нотки восточной философии, но такое она обычно старается держать при себе. Наверное, не хочет лишний раз напоминать Алексу о слоне в комнате. И всë-таки, очевидно, что её ролевая модель — индуистская Кали. Богиня-мать, живая ярость и воплощение разрушения. По мнению средневековых христиан женщины становятся ведьмами в момент, когда отрекаются от единого и всепрощающего Господа Бога. После этого они непременно заключают сделки с демонами, продают душу и… отдаются своей похоти, видимо? Алекс не понимает эту систему и не видит в ней никакой логики. Ему в целом кажется странным обвинять в ереси существо, которому самой физиологией завещано больше тяготеть к религиям, говорящим на понятном ему языке энергетических потоков, перерождений, просветления и общения со вселенной. Христианство не способно подарить Дрим никакие ответы ни на какие вопросы, кроме того, пожалуй, что она грязное и грешное создание, достойное одного лишь сожжения на костре. Странно любить Бога, который тебя ненавидит. Такой мазохизм Дрим не поддерживает. Поддерживает какой угодно мазохизм, но только не такой.
Они бредут через лес. Под ногами хрустит нетронутый снег, над головой макушки деревьев режут небо, превращая его в стремительно темнеющий витраж. Когда опускается тьма, Дрим вдруг останавливается. Она поднимает голову, вглядывается в космическую бездну. Алекс по инерции делает ещё пару шагов, тоже останавливается, в недоумении оборачивается на неё. «Как же здесь красиво» — вырывается облаком пара из её рта. Пучок волос спрятан под шапкой, изящные ладони спрятаны в карманах объëмной куртки. Она снова опускает взгляд на Алекса. «Нам с тобой нужно больше мечтать, дорогой, — бросает этим своим совершенно особенным, почти волшебным тоном. — Только боль, страх и мечты заставляют разумных существ чувствовать себя живыми. Боли я не чувствую, бояться мне больше нечего, а мечты…». Она пожимает плечами. Алекс решает ничего не отвечать. Дрим подходит к нему вплотную, берëт за руку. На морозе её ладонь по температуре напоминает раскалëнную сталь. «Ты замëрз, — теперь тон где-то между вопросом и утверждением. — Не волнуйся. Я тебя согрею, дорогой». Они снова бредут по лесу. Дрим магическим образом включает свет в доме, чтобы у них был хоть какой-то ориентир. Хоть какой-то маяк в этом океане тишины и ледяного спокойствия.
Алекс имеет смутное представление о том, как именно работают способности Дрим. Он знает то, о чëм говорили братья, но братья всегда говорили обо всякой мистике. У магии должно быть хоть какое-то научное основание. Магия — всего лишь то, что в этой конкретной эпохе наука ещё не способна объяснить. Сама Дрим, предсказуемо, ссылается на энергетические потоки и прочую эзотерическую белиберду, но где-то у неё под рëбрами, как и у Алекса, умер маленький и амбициозный естествоиспытатель. Одним пьяным вечером, которые они привыкли тратить на конспирологические теории и глупую болтовню ни о чëм, она говорит: «Ну ты же знаешь физику, да? Знаешь же, что, по сути, всë на свете буквально состоит из энергии. Из всяких там волн и прочей херни? — Она отпивает мартини прямо из горла, делает широкое движение рукой. — Протоны, нейтроны, электроны. Положительные, нейтральные и отрицательные. Всë вокруг — они. Если научишься управлять электрическими зарядами, то научишься управлять всей вселенной, дорогой». Эта теория кажется Алексу довольно любопытной, но ни подтвердить, ни опровергнуть её никто из них не способен. Да и она не даëт чëткого ответа на вопрос о том, как Дрим вообще может оживлять мëртвых. Слишком много тëмных пятен. Одной лишь физикой объяснить это всë довольно проблематично. Ну, и они не очень-то сильны в физике.
Дрим дëргает ручку, а дверь магическим образом оказывается открытой. Алекс снимает куртку, задубевшими пальцами расшнуровывает ботинки. В гостиной сам собой загорается камин. Алекс садится на диван, складывает руки на животе. Холодно. Всë равно чертовски холодно, но он не привык подавать вид. Дрим просто слишком догадливая, она слишком хорошо знает людей и то, как работает электричество в их пустых и бесполезных мозгах. Алекс мерзляк, что неудивительно, но довольно неприятно. Дрим заходит в гостиную, застывает посередине комнаты. Дерево трещит в камине. Тëплый свет разгоняет тени, заставляет стыдливо дрожать в углах. Прижиматься друг к другу, искать спасения от своей богини. Кали — синекожая дева; в руках она держит серп, трезубец и отрубленную голову; на шее у неё ожерелье из черепов; во лбу у неё третий глаз. Она гордо стоит на своëм муже Шиве. Она прекрасна. Дрим распускает волосы — из-за неправильного ухода они похожи на пух. Должно быть, она кудрявая, но все эти кудри превратились в одну сплошную пушистую массу. Она снимает кофту, бросает на пол, остаëтся только в майке, из-под которой выглядывают бретельки лифчика. Алекс хмурит брови.
— Что ты делаешь? — задаëт единственный логичный вопрос. Дрим делает шаг вперëд, расстëгивает ремень и ширинку на джинсах.
— Я же сказала, что согрею тебя, — бросает буднично. — Знаешь, как пингвинчики согреваются у себя в Антарктике? Они все собираются в кучу, прижимаются друг к другу. Нам тоже стоит. — Смотрит игриво, ласково, слегка насмешливо. Алекс морщит нос. — Холодная одежда согреванию не способствует. — Она разжимает пальцы, и слишком большие для неё джинсы почти мгновенно оказываются на полу.
Как-то раз Алекс слышал, что мужчинам нравятся скрипки и гитары только из-за того, что их форма напоминает женские изгибы. Некоторым мужчинам они нравятся, пожалуй, даже слишком сильно. Рассуждать об этом с такой стороны, конечно, равнозначно приравниванию мужчин к совершенно безвольным существам, не имеющим власти над собственным либидо, но Алекс сейчас чувствует себя именно этим самым существом. А Дрим стоит в трусах и майке, смотрит на него всë также насмешливо. Её ноги — произведение искусства. Прямые и длинные. Мощные, но изящные бëдра, точëнные икры, стройные щиколотки. Это ноги бегуньи или пловчихи, в них так и чувствуется истинно природная сила. Красота Дрим — красота чего-то несомненно опасного. В ней столько же эстетики, сколько в яркой окраске ядовитой лягушки или в плавности движений больших хищников. Её эстетика — эстетика чего-то, что, без всяких сомнений, тебя уничтожит, если ты не решишь быть хоть немного более осмотрительным. Широкие плечи, усыпанные веснушками; бледная кожа, покрытая шрамами. На предплечье у неё выделяются два полумесяца — следы зубов Алекса. Метка их, без всяких сомнений, большой и чистой любви. Неудачная попытка восстановить вселенскую справедливость. Убить друг друга.
— Видел бы ты своë лицо, — нежно говорит Дрим. Она переступает через джинсы, садится на диван рядом. Алекс сверлит взглядом стену.
— И какое у меня лицо? — Какие же тут невыносимо интересные обои. Кто бы мог подумать?
— Очень глупое, — звучит у самого уха. Обжигающее дыхание заставляет кожу покрыться мурашками. Дрим кладëт ладонь на щëку Алекса, поворачивает лицом к себе. — Да, я женщина, Александр. Удивительно, не так ли?
— И вправду неожиданное открытие, коллега, — с трудом, но всë равно иронично отвечает Алекс. Дрим смеётся.
— «Коллега». — Она фыркает. — Понимаю, что ты не знаком с понятием делового этикета, но коллегам вообще-то неприлично так смотреть друг на друга.
— А как прилично? — Алекс рассматривает пушистый хаос на её голове. Дрим щëлкает его по носу.
— Следи за руками, — тон резко становится серьëзным. Она проводит пальцем по своему подбородку. — Опускать взгляд можно только до сюда. — Чертит невидимый треугольник от подбородка и до глаз. — А смотреть во время разговора лучше всего куда-нибудь в эту область. Слишком долго поддерживать контакт глазами не очень прилично, так что стоит периодически переключаться на какие-то другие детали лица.
— У тебя нет лица. — Дрим в ответ снова щëлкает его по носу.
— Есть у меня лицо. То, что ты за столько времени не смог придумать собственный вариант — исключительно твои проблемы. — Алекс думает возразить, но передумывает. Дрим возвращается к своей лекции: — В общем, это деловой взгляд. Если опустишь глаза ниже подбородка, то это будет уже приглашением к вступлению в совершенно неделовые отношения.
— Почему? — Дрим вздыхает. Наверное, даже глаза закатывает.
— Потому, что это будет значить, что ты рассматриваешь меня не только как свою коллегу, но и как женщину. — Алекс понимающе кивает. Дрим цепляет пальцем воротник его футболки.
— Снимай, — самый настоящий приказ. — Лично я не собираюсь отказывать себе в удовольствии рассматривать тебя как мужчину, дорогой.
Алекс задумывается об этом. Дрим, на удивление, решает его не торопить. Голоса перешëптываются где-то на фоне. Кому-то идея кажется сомнительной. Кто-то считает, что это единственный реальный для Алекса способ лишиться девственности. Не очень приятный комментарий, но от этого не менее правдивый. На самом деле вопрос реакций на стресс давно уже вышел за рамки попсового «бей или беги». В эту теорию с годами добавили много новых слов-реакций, но первым дополнением было «замри». Проблематично построить отношения с противоположным полом, когда почти любой сценарий коммуникации упирается в это идиотское «замри». Получается в итоге только стоять и глазами хлопать. Человеческие существа в большинстве случаев принимают подобное поведение за отсутствие интереса или даже враждебность. А Дрим вот не принимает. Она слишком хорошо знает, что происходит в пустых и бесполезных мозгах Алекса. Она получает от этого удовольствие. Можно было бы совершенно по-людски — то есть, крайне тупо и иррационально — уйти в отрицание, изобразить из себя что-то невероятно глубокое, особенное, непредсказуемое. Отстоять это своë великое «Я», которое, конечно же, не станет подчиняться какой-то там мерзкой манипуляторше. Но зачем? Алексу нравятся умные. Ему нравятся женщины. И, особенно, ему нравится Дрим. Если он не верит в Бога, то какой тогда смысл бояться Дьявола?
Алекс стягивает с себя футболку, нервно комкает её в ладонях. Можно назвать это актом капитуляции; вверением всего себя в руки этой очаровательной, но абсолютно безжалостной ведьмы. Дрим одобрительно хмыкает. Окидывает оценивающим взглядом. Кладëт горячую ладонь на плечо, а чуть позже плавно ведëт вниз и немного вбок. В лицо она больше не смотрит — нашла себе занятие поинтереснее. Алекс же чувствует себя, мягко говоря, неуютно. Одна часть хочет сбежать от прикосновения, вылезти из собственной кожи, забиться куда-нибудь в угол и никогда больше с Дрим не взаимодействовать. Эта женщина поклялась вот этими самыми руками обратить весь мир в радиоактивный пепел, опасаться её — адекватная реакция, базовый механизм выживания. Только вот другая часть понимает, что боится Алекс не Дрим вовсе, и была бы на её месте любая другая женщина — он с абсолютно той же силой желал бы покинуть своë тело и совершенно никак во всëм происходящем не участвовать. Он самый обычный идиот. Ладонь останавливается на животе. Алекс сжимает зубы, медленно выдыхает через нос. Снова изучает обои. Какие же, чëрт подери, клëвые здесь обои. Место под ладонью горит, а всю кожу на проделанном ей пути печëт, легонько щиплет. Фантомное прикосновение — колючее, навязчивое и крайне неприятное. Хочется его стереть, но никак.
— Да расслабься ты, — буркает Дрим. — Уж не буду же я тебя есть, крольчонок.
— Обещаешь? — спокойно спрашивает Алекс. Короткая пауза. Они смеются.
— Жизнью клянусь, — в голосе отчëтливое веселье. Она убирает ладонь, кладëт на сжатый кулак Алекса. — Если бы я хотела тебе навредить, то сделала бы это уже очень-очень давно.
— С чего ты взяла, что не сделала? — Дрим замирает. Поднимает глаза, с вызовом чуть клонит голову к плечу.
— А ты с чего взял? — Другой рукой осторожно заправляет прядь волос Алексу за ухо. Очерчивает пальцами его челюсть. — Не сжимай так. Зубы треснут.
«Не треснут» — застревает в глотке. Вся же последующая речь о том, какие вообще нагрузки способны выдержать человеческие зубы, просто испаряется из головы в момент, когда Дрим, видимо, из солидарности решает снять с себя майку. А потом она снимает лифчик, и Алекс окончательно лишается дара речи. Забывает все правила построения предложений, все слова; даже буквы перестают иметь хоть какой-то смысл. Половина голосов восторженно улюлюкает, а вторая половина не забывает упомянуть о том, что Дрим вообще-то очень опасное для общества существо. Для самой себя тоже опасное, но не похоже, чтобы её это хоть чуточку волновало. Дрим заставляет Алекса разжать кулак, берëт его руку и кладëт себе на грудь. Шепчет: «Ты когда-нибудь касался живой женщины?». Вопрос остаëтся без ответа. Все присутствующие прекрасно знают ответ. Алекс сглатывает. Сердце долбит о рëбра, мышцы живота подрагивают от напряжения. Всë тело деревенеет от тепла и шëлка чужой кожи. Её грудная клетка движется. Алекс никогда не задумывался об этом, но это же так невыносимо странно. Всë в их телах шевелится. Вегетативная система заставляет работать внутренние органы, иммунитет сдерживает слишком буйную микрофлору кишечника, гуморальная система вырабатывает химию, которая регулирует все процессы организма. Это не они живые. Это их тело живое. Всë в них живое, а они сами… лишние. Не вписывающиеся в этот идеальный природный пейзаж. По крайней мере, Алекс уже давно не может назвать себя полноправным хозяином своего тела.
Он чувствует, как контроль почти привычно покидает его. Обрывки мыслей смешиваются с физическими ощущениями, перед глазами плывëт, становится тяжело дышать. Алекс утыкается лицом в плечо Дрим, упирается руками в диван, чтобы не рухнуть на неё всем весом. Дрим, конечно же, сразу всë понимает, легонько приобнимает, гладит по голове. От её нечеловеческого тепла, кажется, становится только хуже. Кожа зудит в местах соприкосновения. Мозги кипят в черепной коробке. «Тише, ковбой, — нежно шепчет Дрим. — Попридержи коней. Спокойно. Слушай моë дыхание и повторяй за мной. Дыши животом». Она снова кладëт ладонь на живот, видимо, чтобы лучше контролировать процесс. Мышцы поджимаются, Алекс едва не дëргается. Закрывает глаза. Глубокий вдох носом. Глубокий выдох носом. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Медленно и методично. Вдох. Выдох. Всë в их телах шевелится. В этот самый момент в каждой клетке происходит обмен веществ. Сложное распадается на простое, простое обратно собирается в сложное. Вредное выделяется, полезное остаëтся, чтобы после смерти вернуться обратно в окружающую среду. «Ты такой глупый, — снова шепчет Дрим. Свободной рукой лениво перебирает волосы. — Я тебя не обижу. Ты мне нравишься, Александр. Я хочу тебе добра».
Алекс протестующе мычит. Разумные существа не хотят друг другу добра. Они хотят добра эксклюзивно самим себе, и порой так случается, что побочным продуктом этого желания становится причинение добра кому-то другому. Нельзя сказать, что это плохо, но это очередная уродливая правда, задевающая тонкую душевную организацию одного очень глупого человека, застрявшего в объятиях одной очень обаятельной паучихи. Вдох. Выдох. Контроль боязливо подкрадывается, ставит ногу прямо в медвежий капкан. Алекс хватается за него, захлопывает ржавые дуги. Это чëртов щелчок выключателя — в комнате темно, а через секунду уже горит свет. В голове проясняется, все телесные ощущения гаснут до приемлемых значений. Дрим даже это чувствует, даже это понимает. Все её анализаторы работают на совершенно других частотах, без труда улавливают колебания этой идиотской космической энергии. Братья всегда говорили, что трикстеры чувствуют страх, но на самом деле, очевидно, они чувствуют гораздо больше какого-то там страха. Чувствуют даже то, чему человечество не способно дать названия из-за банальной ограниченности своего восприятия. Невозможно понять то, с чем ты не способен соприкоснуться. А без понимания ты и в слова это облечь не сможешь.
Ведьма. Так невыносимо просто обвинить кого-то в колдовстве и сжечь на костре. Так невыносимо просто забыть о презумпции невиновности и по частям растворить в щëлочи целую семью. Так просто обвинить во всëм евреев, славян и цыган. Или поделить всех на классы. Или назвать варварами тех, кого ты и не хочешь понять. Объявить врагами синих или красных, легализовать лëгкие наркотики или смертную казнь. Разрешить держать дома оружие, но никак не помогать ветеранам бесполезных войн. Все системы рано или поздно утонут в дерьме. Ничего не останется. Будут только люди, но люди тупые. Они создадут новые системы. Ещё и ещё, ровно до момента, пока солнце не погаснет. Это Алекса не касается. Если честно, ничего из этого его не касается, но человеческая потребность в принадлежности хоть к чему-то толкает в бездонное болото нигилизма. Ему не плевать, и это проблема. Хочется, чтобы было плевать. Хочется не думать, но очищение от мыслей приносит лишь воистину адскую агонию. Алекс заложник своего слишком живого тела и своей слишком требовательной теистической души. Грëбаный Декарт и его грëбаный дуализм. Идеалисты все поехавшие.
«Да, пожалуй, когда ты решаешь кому-то поверить, перестать ему верить бывает довольно трудно, — в одну из их глубоких ночных бесед говорит Дрим. — Особенно это касается учëных или философов. В целом всех, кто формирует твою субъективную реальность. Однажды поверив науке, сложно открыться эзотерике. — Она отпивает чай. — Но секрет успеха лежит в простой истине: все люди ошибаются. Реальность всех остальных людей субъективна настолько же, насколько и твоя. Вы все состоите из лоскутков мнений своих родителей и учителей, все через их призму перевираете объективные научные знания. Строите авторские теории, уходите в крайности. Правда лежит в середине всей науки, религии и философии, но середину вы никогда не нащупаете. Не захотите. — Дрим делает выразительную паузу. — Правда для вас слишком скучна. Вы ищите признание, а не правду». Алекс отрывается от её плеча, выпрямляет спину. Окидывает Дрим оценивающим взглядом. Молочная кожа, россыпь веснушек. Даже шрамы у неё как будто бы нарисованные — идеальная деталь для создания нарочито неидеального образа. Грудь, талия, ноги, сверхъестественная сила. Прирученное совершенство, одомашненный венец творения. Ведьма, воплощение Дьявола, но вместе с тем единственное разумное существо за всю жизнь Алекса, чьë причинëнное добро действительно можно считать добром. Не вежливым принуждением, не замаскированным садизмом, не самоутверждением за счёт одного конкретного неудачника. А просто очень грубым и злым нечеловеческим добром, которое никто другой не способен понять и облечь в слова.
— Чего именно ты от меня хочешь? — ровным тоном спрашивает Алекс.
— Хочу, чтобы ты был послушным мальчиком, — ни секунды не думая, отвечает Дрим. Так лениво, ласково, слегка игриво. Алекс морщит нос.
— Серьëзно? — бросает с наигранным возмущением. — А я полагал, что ты питаешь слабость к моей бунтарского натуре.
— «Бунтарской натуре»? — Дрим не сдерживает хохот. Даже смех у неё какой-то нечеловеческий, но оттого не менее очаровательный. — Ну, как тебе будет угодно это называть, — небрежно отмахивается. — Ты прав отчасти. Питаю слабость — да. К тебе — тоже да. Остальное уже не так важно. — Она кладëт ладонь ему на бедро, наклоняется чуть ближе. — Хотя бы на одну ночь перестань быть таким упрямым ослом. — Замолкает, смотрит прямо в глаза. — Позволь мне о тебе позаботиться.
Целует. Мягко касается губами, зарывается рукой в волосы на затылке. Алекс не знает правил подобных игр, потому всего лишь подтверждает своë согласие, послушно открыв рот. Вот это уже точно полная капитуляция, но после неё не приходит ожидаемых вины или стыда. В этом будто бы нет ничего позорного, хотя Алекс точно знает, что есть. Каждая деталь этой сцены достойна порицания, но судить их некому. Богу, разве что, но, наверное, если он всё-таки существует, то у него много дел и поважнее этого. Смотрит реалити-шоу про голодных африканских детей, неблагополучные семьи и педофилов-священников. Дрим жмëтся ближе, словно пытается залезть в чужую кожу, стать единым целым. Целуется она яростно, чуток отчаянно. Хочет заразить Алекса каким-то Чувством, но Алекс снова утратил контакт с ними. Он точно знает, что сексуальное возбуждение провоцирует расширение сосудов, помогающее крови приливать к половым органам и увеличивающее общую чувствительность организма. Знает, что именно это стало главной причиной потери контроля, и больше не хочет терять контроль. Гормоны правят многим в организме, но преимущество коры больших полушарий в том, что, при должном усилии и с помощью правильных уловок, она правит абсолютно всем. Фантазии для мозга реальнее, чем объективная реальность. Своë как-то ближе к телу. Роднее.
Дрим и это понимает. Она, кажется, понимает абсолютно всë в бесконечной вселенной, но у людей нет подходящих слов, чтобы она могла им хоть что-то объяснить. Дрим разрывает поцелуй, приказывает снять джинсы и трусы. Алекс подчиняется. Встаëт с дивана, расстëгивает ширинку, снимает, складывает прямоугольником и оставляет на низком столике. С трусами расправляется ещё педантичнее, слишком уж заметно стараясь не беспокоить частично эрегированный член. Дрим, наверное, глаза закатывает. Алекс бы на её месте закатил. Она же поудобнее устраивается на диване, слегка раздвигает ноги, побуждающе хлопает себя по коленям. Алекс выразительно выгибает бровь. «Ложись животом на мои колени, чудик» — с задором поясняет Дрим. Усмехается. Снова приходится подчиниться. Лежать в таком положении, предсказуемо, не очень удобно, особенно из-за соприкосновения слишком тëплых бëдер с кожей живота и груди, но в целом терпимо. Дрим медленно проводит рукой по ягодицам. Гладит. Жмякает. Массирует? Алекс, мягко говоря, в замешательстве, но подходящих слов с ходу не находится, а поза как-то не способствует мимическому выражению своих мыслей. А потом шлëп. Такое резкое, лëгкое, но вполне заметное соприкосновение раскрытой ладони и ягодиц. Алекс не сдерживает удивлëнно-возмущëнного: «А?». Дрим смеётся, но других вербальных ответов не даëт.
Невербально же Алекс получает ещё парочку лëгких, даже, наверное, немного игривых шлепков. Это странно. Очевидно, что это очередная сомнительная сексуальная практика из длинного списка сомнительных сексуальных практик, за которые Алекс мог бы осуждать Дрим, но не станет лишь из глубочайшего уважения к её персоне. После шлепков снова массаж, если это вообще можно так назвать, а потом сюжет набирает уже более серьëзные обороты. Дрим физически сильна — это факт, проверенный на собственной шкуре. Следующая серия шлепков откровенно жжëт кожу, но Алекс стоически сопит, уткнувшись лицом в диван. Он уже понял паттерн. Не сложно догадаться, что после шлепков массаж, после массажа снова шлепки, и так по кругу. Немного странная вариация кнута и пряника, однако имеющая право на существование. Наверное. Кровь приливает к местам удара, заставляет всë вокруг становиться более чувствительным. Ласки после рукоприкладства вместо замешательства теперь приносят скорее странную смесь облегчения, тупой боли и чего-то, отдалëнно напоминающего удовольствие. Очень искажëнное и больное удовольствие. Очень грубое и злое добро.
Ещё Алекс понимает, что количество шлепков варьируется в зависимости от его бессознательных телесных реакций. Пять, семь или десять — решает поджимание ягодиц и едва осознаваемые движения в сторону того, чтобы куда-нибудь отсюда уползти. На этот раз Дрим, кажется, не чувствует, но хотя бы слышит или видит, когда стоит перейти от шлепков к массажу. В какой-то момент она решает начать комментировать происходящее, но Алекс слишком сосредоточен, чтобы вступить с ней в полноценный диалог. Она говорит, что ей нравятся его шрамы на бëдрах. Говорит, что у кожи очень приятный оттенок. Говорит, что это отличный ракурс и её более чем устраивает открывающийся вид. Говорит, что, видимо, им стоило бы почаще замерзать, если после этого все вечера будут заканчиваться примерно похожим образом. Говорит, что Алекс хороший мальчик. Алексу же каждый второй шлепок отдаëтся электрическим зарядом прямо в яйца, и он жмурится, пытаясь сохранить хоть какой-то ритм дыхания. Дрим опускается от ягодиц к бëдрам. Кожу щиплет, а все предыдущие места боевых сражений в перерыве решают немного онеметь. Ненадолго, впрочем. Полностью эрегированный член трëтся о её бедро, истекает предъякулятом. Всë происходящее мучительно. Самую малость. А ещё это самую малость неловко, стыдно и унизительно. Алекс сжимает в руке обивку дивана.
— Знаешь, по статистике только у двадцати пяти процентов мужчин во время фазы возбуждения помимо лица начинают краснеть и какие-то случайные участки кожи, — всë также буднично продолжает Дрим. — Поздравляю, дорогой, ты выиграл в лотерею. У тебя все плечи красные.
— Заткнись, — наконец шипит Алекс. — П-просто зам-молчи.
— Почему? — доносится по-детски обиженным тоном. — Я делаю что-то не так? Тебе не нравится? Мы можем всë обсудить, если ты хочешь. — Она совершенно останавливается, но Алекс всë ещё чувствует адское тепло её ладони на коже. Он недовольно пыхтит в ответ.
— Если бы мне не нравилось, я бы молчал! — выпаливает на одном дыхании и снова утыкается в диван. Дрим смеётся. Алекс протяжно мычит от стыда. — Оставь меня в покое, — бубнит невнятно.
— О, бедное глупое создание. — Она нежно проводит ладонью по спине. — Скажи, как именно тебе нравится, и я продолжу. — Алекс молчит. Очень упрямо и вполне себе как осëл. — Але-е-екс, — пропевает Дрим. Гладит между лопатками, и он чувствует, как плавится от прикосновения. Ему душно, он устал, а ещё ему самым банальным образом хочется, чтобы все отстали. Дрим драматично вздыхает. — Ладно, тебе достаточно. Я поняла.
Она великодушно помогает из этой идиотской позы переползти в сидячее положение, что совершенно точно комфорта не добавляет, но призывает волну облегчения от осознания, что это закончилось. Конечности неуклюжие, непослушные, мышцы подрагивают, но не так, как это бывает обычно — не в привычной агонии, а в каком-то странном ожидании. В томлении, можно сказать. Дрим заверяет, что это нормально для той фазы сексуального контакта, в которой он сейчас находится. А потом уходит из гостиной. Оставляет его одного — мокрого, растрëпанного и растерянного. Организм весь сгруппировался, напрягся, скрутился в пружину в предвкушении грандиозного завершения, но в итоге Алекса взяли и бросили, как щенка ненужного. Ногам холодно из-за сквозняка, и даже горящий камин больше не согревает. Алекс обнимает себя и на какой-то чисто генетической памяти начинает слегка покачиваться. Успокаивать. Спасать от внезапно набросившихся опустошения и чувства одиночества. Это странный опыт. Всë происходящее воспринимается как-то сюрреалистично. Он знаком со всеми этими ощущениями, но при этом это как будто совершенно новые ощущения. Уже выучил, что именно такое сочетание переменных должно приносить ментальные и физические страдания, но их нет. Какое-то онемение. Ситуация, когда тыкаешь в обезболенную конечность и совершенно ничего не чувствуешь. Случайно режешься, видишь кровь, но все нервные окончания заморожены. Они ничего не могут донести до мозга.
Эмоции есть, но это не те эмоции. Не той интенсивности, не той модальности. Напряжение есть, но это не то напряжение. Не ожидание удара, не желание вырвать собственные кишки. Есть туман в голове, но это не тот туман. Алекс может и чувствовать, и думать, просто всë какое-то вялое, тягучее. Так не должно быть. Как будто одно и то же действие, всегда приводившее к одному и тому же результату, внезапно решило выдать совершенно другой результат. Самая базовая химическая реакция создала какой-то новый, неожиданный элемент. Дрим внезапно возвращается, садится рядом. От неё исходит тепло. Она всë ещё в одних лишь трусах, но вернулась с презервативом в руке. Все вопросы отпадают как-то сами собой, но идиотское желание обозвать её предательницей всë ещё скребëтся где-то под рëбрами. Это, на удивление, приятное желание. Дрим снова целует, садится на его бëдра. Резкое увеличение массы отзывается болью в ягодицах. Алекс выдыхает через нос, морщится, ëрзает. Теперь, когда он подостыл, это уже совсем не так весело. Дрим пересаживается обратно на диван. Заметно задумывается. Опускается на пол, раздвигает ноги Алекса. Провоцирует ещё один резкий и болезненный выдох. Проводит влажным и раскалëнным языком по опавшему члену. Всю реальность прошибает насквозь раскатом молнии. Все протоны, нейтроны и электроны во вселенной взрываются в грандиозный фейерверк. Первый порыв — сдвинуть ноги, но Дрим держит их стальной хваткой. Эта женщина всегда знает, чего она хочет, и всегда знает, как этого добиться. Пытка языком, впрочем, оказывается довольно непродолжительной.
— Один мой однокурсник рассказывал историю про свой первый раз, — начинает Дрим, пока тянется за презервативом. — На каком-то мероприятии раздавали презервативы, и он припëр их домой — ну, знаешь, с мыслью, что такое всегда пригодится в хозяйстве. — Она усмехается. Со знанием дела открывает упаковку зубами. — Потом его позвали на тусовку. Это было дома у одной богатенькой девчонки, которая ему нравилась. — Осторожно натягивает презерватив на всю длину члена. — Для неё это тоже был первый раз. Две пьяные малолетки, пытающиеся притвориться взрослыми… В общем, презерватив был для него слишком большим и сполз где-то по ходу дела. Кончил он внутрь. Представь их совместную панику. — Дрим поднимается, очень медленно и элегантно снимает трусы. — С утра пришлось ехать с её матерью в Таргет и покупать план-б. Больше они с этой девчонкой не общались.
— Что такое план-б? — сквозь туман в голове хрипло спрашивает Алекс.
— Ах да. — Дрим кладëт ладони ему на плечи. — У вас же нет никакого секс-просвета. — Почти садится, выдерживает короткую паузу. Тянет время. — Это экстренная контрацепция. Съел таблеточку после незащищëнного секса, и никакой беременности. — Алекс собирает мысли в кучу, чтобы дать хоть какой-то ответ. Дрим дожидается момента, когда он откроет рот. И опускается на всю длину. Алекс не может издать ни звука. Откидывает голову, снова сжимает обивку дивана. Это жестоко. Это потрясающе. Алекс не знает, с чем это сравнить. Он при всëм желании не способен это назвать.
— Ясно, — выдыхает спустя преступно долгие мгновения молчания. Дрим хихикает.
— Ясно? — ехидно переспрашивает. — Выглядишь так, будто с утра вообще ничего не сможешь вспомнить.
— Обещаешь? — ирония из последних сил. Дрим чмокает его в щëку.
— Я никогда не позволю тебе этого забыть, дорогой, — шепчет в самое ухо. Стоило ожидать. Абсолютно всего этого стоило ожидать.
Ведьма. Воплощение Дьявола. Самое опасное существо во вселенной. Она слишком хорошо знает людей, знает, что творится в их пустых и бесполезных мозгах. Она понимает все тайны мироздания, но не способна объяснить их человеческим языком. Она чувствует колебания энергетических потоков, может искажать реальность и воскрешать мëртвых. Она свирепая и неостановимая богиня Кали. Она Лилит, пожирающая младенцев и изводящая несчастных мужчин. Она самая великолепная женщина на свете. Она шëлк кожи и адское тепло. Она сила и невыносимая нежность. Алекс больше так не может. Ему слишком много впечатлений для одного раза. Ей хватает буквально пары движений, чтобы довести его до долгожданного оргазма. В награду за все труды она получает протяжный стон и абсолютно никак не функционирующего человека мужского пола. Алекс пытается восстановить связь с реальностью, пока Дрим радостно покрывает его лицо поцелуями, щебечет что-то воодушевлëнное. Кажется, его контузило. Потом они как-то оказываются в спальне. Дрим ласково перебирает его волосы, пока Алекс крепко обнимает её, словно боясь, что она сбежит или растворится в воздухе. В голове белый шум, но это хороший белый шум. Всë неважное перестало иметь значение. Алексу наконец-то плевать.
