Аватара из трущоб

      Как мне и мечталось, в Хастинапур я въехал на Райе. Когда юврадж Дурьодхана впервые увидел моего прекрасного коня, то восхищенно зацокал языком и не смог удержаться, чтобы не осмотреть его стати и не запустить руку в шелковистую жемчужную гриву. А я едва сдержал мгновенно накативший порыв тут же и подарить ему жеребца, но хватило ума понять: он ведь не просил об этом, не проявлял ни зависти, ни вожделения к чужому, ничего такого. Да и его собственные лошади, запряжённые в колесницу, были великолепны, и я знал, что они из той же Анги, славящейся искусством коневодства, — порода та же: поджарые, тонконогие, но крепкие и выносливые. А ещё как-то сразу и без слов он дал мне понять, что знает, чей это подарок, и что я дорожу им. Так что мой порыв жертвенной щедрости быстро угомонился, сменившись приятной радостью от его искренних восторгов.       Вслед за последним моим длинным разговором с Дурьодханой, когда по согласию (точнее будет сказать, по приказу) Карны, я выложил ему если не всё, то большую часть того, что он ещё не знал о переменах в жизни своего друга, я почувствовал внезапно, что как-то странно доверяю ему. Именно что странно, ибо на обычное доверие это не было похоже. Уж слишком острыми были его реакции на услышанное, похожими на смесь восторга и ярости. Хотя мне следовало бы уже привыкнуть, но…       Сын дэва? «А кем же ещё он может быть! Ты посмотри на него! Посмотрите на него все, у кого есть глаза!» Кшатрий? «А я всегда это знал! Если кто-то выглядит как ястреб и летает как ястреб, то это ястреб!» Небесный изгой, должный отрабатывать тёмную карму за то, в чем лично не повинен? «Я чту богов, Арджуна, но вот это мне у них никогда не нравилось! Слыхал я, что именно это в дэвах больше всего возмущает асуров. А почему праведников не возмущает?» А вот поведать о том, что Ангараджа могут объявить Пандавом и старшим в династии Куру, её наследником, я так и не решился. И даже не потому, что щадил чувства ювраджа, для которого вопрос наследования был болезненным. Я не смог осмелиться сказать Дурьодхане об угрозе Карны самому объявить себя этим самым наследником, если мы не сумеем примириться, — и тогда нам ужё придётся сплотиться против него. Это было болезненно мне, и настолько, что сами зубы отказывались расцепляться для этих слов.       Но об этом необходимо сказать. Особенно в свете того, какого гостя-посланника ожидает Хастинапур. Может быть, его намерения в другом, и махарани Кунти его не интересует, но готовыми быть следует ко всему. Что ж, выберу время, соберусь с силами… Последнее мне теперь предстоит делать часто.       Въезд наш в Хастинапур не был ни торжественным, ни церемонным; юврадж торопился и вообще хотел промчаться по улицам ко дворцу галопом, но не тут-то было. Ему всё же пришлось остановиться, когда к его колеснице хлынула толпа горожан. И продвигаться уже медленно под возгласы «Слава ювраджу Дурьодхане! Слава!», — величаво отвечая на приветствия кивками головы и благословляющими жестами сложенной в мудру наделения благами руки. Бритоголовые брахманы в светлых одеждах преподнесли ему гирлянду из белых лотосов, освящённую в их храме, которую он доброжелательно принял. Я на своём коне держался рядом, и на меня взирали с удивлением, но на некоторых смутно знакомых лицах я узрел искреннюю радость и прежнее почтение. Это были бывшие жители старой Индрапрастхи, которые уже знали, что им предстоит стать моими подданными, — они уже дали на это согласие, и мне стало тепло на сердце от их отрады. Пара человек даже выкрикнула: «Слава принцу Арджуне!», — но в поток это не вылилось, ибо центром внимания восторженных сердец оставался обожаемый народом правитель.       Сопровождаемые на некотором расстоянии почтительной толпою, мы, наконец, добрались до роскошной, украшенной статуями крылатых гандхарвов арки, отделяющей дворцовый комплекс от города. Золочёные ворота были распахнуты, стража стояла навытяжку с приветственно воздетыми луками и мечами. За ворота нас уже сопровождать не могли, и я вздохнул с облегчением. Хотя пора привыкать: станешь царём — и тебе, Арджуна, не избежать почитателей… если, конечно, будешь хорошим правителем.       Мне казалось, что при въезде в царские владения Хастинапура сердце моё испытает приятную тоску воспоминаний, но ничего подобного я не почувствовал. Может быть, оттого, что в убранстве я сразу заметил немало изменений, делавших это место и вовсе не родным для меня. Но оно никогда и не было мне родным. Я ведь жил здесь, по сути, в общей сложности меньше двух лет: по прибытии во дворец в детстве почти сразу отправился на двенадцать лет в гурукул почтенного Дроначарьи, а по возвращении из него тоже не успел и обжиться в статусе принца, как начались наши мытарства и лесные похождения, и именно в качестве скитальца я только и чувствовал себя по-настоящему легко. Я никогда не жил в этом дворце, я здесь всего лишь бывал. Были ли его обитатели мне родными? Или такими же ничего не значащими, как эти витые арки, беломраморные стены, дорожки, изваяния? Я почитал старших родных всей своей воспитанной в твёрдых традициях душою, а вот любил ли? Просто не успел…       Кроме мамы…       По широкой центральной дороге мы приближались ко дворцу медленно и торжественно — этого требовал церемониал. И я всё больше удивлялся, насколько же всё здесь изменилось. Как мне было известно, царский дворец перестраивался постоянно — с тех самых пор, как род кауравов Махадэв благословил ста сыновьями, и династия Куру осознала, скольким людям теперь придётся здесь жить. А ведь это не только сами царские сыновья, но и их многочисленные слуги, союзники и приспешники, а впоследстсвии — и семьи принцев с ещё более многочисленным потомством. Главный дворец с каждым годом становился всё более обширным и громоздким, обрастал вокруг малыми дворцами и домами тех, кто предпочитал обитать рядом, а не в основном здании, многочисленными садами и парками на разный вкус, тренировочными ристалищами, гостевыми флигелями, шатрами, беседками… По размеру весь комплекс занимал больше трети территории города и ничуть не стеснялся величаво и напористо расширяться, а в его — с виду — стихийной неупорядоченности угадывалась какая-то дивная, пышная гармония. Всё это было словно слегка сумасбродно — и абсолютно, строго правильно при этом. Драгоценная, сияющая, разноликая роскошь вызывала восхищение, чувствительно раздражая, но и всё раздражающее было восхитительно.       Даже центральное крыльцо для церемоний, казалось, было перестроено — стало намного шире и просторнее, обзавелось даже ярусами. Мы двигались медленно, и у меня было время рассмотреть всех тех, — а их было немало, — кто на нём собрался, чтобы встретить нас по всем правилам.       Впереди всех на нижнем ярусе с подносом для арати в руках стояла блистающая изящным нарядом и высокой алмазной тиарой Бханумати-дэви — юврани, сиятельная Каурави. Видно было её нетерпение и подвижный нрав, она даже немного сошла с крыльца вперёд по дороге и явно не могла, несмотря на всю церемонность происходящего, спокойно и величаво стоять на месте. Рядом с нею по обеим сторонам обретались её дети — отроки Лакшмана и Лакшмани. Мне никогда прежде не доводилось видеть детей Дурьодханы, но не узнать их было невозможно: у обоих такие же тёмно-медные волосы, как у отца, и наверняка такие же медово-золотые глаза, хотя рассмотреть это издали было трудно. В противоположность округлым и пышным формам матери, девочка была ещё по-подростковому тонка и угловата, но носила одеяния и украшения взрослой женщины, казавшиеся на ней тяжёлыми и чересчур броскими. В руках её был такой же поднос с зажжёнными светильниками и кумкумом, разве что чуть поменьше, — видимо, царственная мать решила не упускать случая для дочери попрактиковаться в таком важном ритуале, как встреча высокочтимых особ, который следует досконально знать и уметь будущей хозяйке дома, тем паче в царском семействе. Но почему нас торжественно встречает не почтенная махарани Гандхари? Это ведь всегда было её почётной обязанностью как старшей в династии царственной дэви. Но ни её, ни махараджа Дхритараштры, к моему удивлению, на крыльце не было. И я заметил, что это насторожило Дурьодхану, в какой-то момент он даже рванулся вперёд… но всё же решил не нарушать церемониала.       Позади юврани, на втором ярусе крыльца во всём своём могучем величии возвышался Владыка Бхишма. Как бы ни менялся Хастинапур, дворец, да хоть сама Вселенная — дедушка всегда оставался неизменным: строгое каменное изваяние, мерцающее извечным серебром, словно ледяная глыба. Только самые любимые родственники знали его иным, знакомы были с его теплотой, сострадательностью, даже сентиментальностью. Но для всего мира он оставался незыблем — то единственное в царстве Куру, что даже ударом ваджры не пошатнёшь. Рядом с ним с почтительными лицами застыли главный министр Видура и два ачарьи — Крипа и Дхаумья, а за их спинами притаились трое или четверо незнакомых мне царедворцев.       На левой части крыльца, чуть сползая с него неровной толпою, сгрудились братья Дурьодханы — я сразу увидел, что не все, далеко не все: от силы принцев тридцать или чуть больше. Остальные наверняка были в разъездах. Я так и не успел за короткое время пребываний в Хастинапуре выучить их по лицам и именам, разве что некоторых. Вот Викарна. А Духшасаны, которого одного из немногих я знал весьма отчётливо, ибо было за что, среди них не обреталось. Зато я заметил в их толпе троих или четверых мальчиков — их подрастащих сыновей. Ещё далее, уже не на крыльце, а под сенью обрамляющих его цветущих деревьев тихо щебетала пёстрая стайка приятных глазу разновозрастных дэви — явно их жёны и дочери. Слышались их перешептывания. Ну, уж царственных супруг я и при всём старании никогда не смогу выучить и запомнить…       Правая часть крыльца казалась пустой. Но нет, просто неброское — цвета слоновой кости — одеяние стоящей там женщины сливалось цветом с мрамором массивных колонн. Но вот она вышла чуть вперёд, приложив ладонь ко лбу — высматривая. Мама! Единственный человек в Хастинапуре, которого я искренне, от всего сердца рад видеть. Если, конечно, не вспоминать сейчас о том трудном разговоре, и не одном, который нам предстоит. Но воистину, об этом стоит подумать позже, а здесь…       И в этот миг между колоннами мелькнуло что-то нежно-розовое, невесомое… И рядом с мамой появилась незнакомая мне стройная девушка. Они с махарани Кунти тут же взяли друг друга за руки, словно поддерживая в волнении, доверительно близко склонили головки, перешепнулись. Милые дэви явно подруги, но кто она? Не служанка — это видно по драгоценному одеянию. Но мои глаза уже прикипели не к розовому сари незнакомки, не к её золотым украшениям с бледными аметистами. Это лицо… Оно было из тех, что вызывают не вожделение, но трепетное восхищение. Одно лишь любование таким бесподобным ликом способно вознести на вершины Вселенского света и сотворить душу праведной. И она не была откровенной красавицей, не сражала в её облике та броская, вызывающая, бьющая в глаза яркость черт, какая отличала Панчали и мою Наргису, но не была её прелесть и обыденной, мило-простоватой, как у Субхадры. Эту пленительную девушку никто не назвал бы царицею цветов — блистательной розой, или же великолепным лотосом. Её хрупкая нежность подобна была маленькому венчику дикой лесной лилии, такой же ласкающе розовой и тонкой, что растёт лишь в северных частях Бхараты, ближе к Химавану. Мне всего лишь раз довелось видеть эти цветы, их россыпь в лесу, но я до сих пор помню, как не мог оторвать глаз от их дерзкой утончённости.       Как и сейчас… Отвести взора я не мог, хоть и внутренне корил себя за это. Ох, Арджуна, ценитель женской перелести! Но это же не земная девушка — это прекрасное видение… Мы подъехали уже достаточно близко, чтобы я мог разглядеть цвет её очей, и он оказался не карим, чёрным или серым, а… Нет, невозможно описать этот неповторимый оттенок: нечто изменчиво-среднее между фиалкой и аметистом. Недаром она так любит украшать себя именно этими прозрачными, нежными драгоценными каменьями. Неповторимый, чуть раскосый взор, таких не бывает у людей. Небесная грёза… Но почему эти глаза так печальны? Не просто лёгкая грусть — в них непосильная тяжесть, какое-то глубокое горе, которое при всем желании невозможно скрыть…       Но разглядел я и кое-что ещё, от чего моё воодушевлённое настроение будто натолкнулось на стену. Головку прелестной незнакомки венчала тиара замужней дэви, — не такая высокая и роскошная, как у юврани, но всё же явно царственная. Волосы цвета красного дерева, как и подобает добродетельной супруге, заплетены в косу, украшенную филигранными золотыми накладками, и осенены тонким вышитым покрывалом, так же розовым, от висков на грудь ниспадают длинные завитые локоны. Всё это красиво, но… Ещё бы, Арджуна, откуда в хастинапурском дворце взяться девице двадцати двух или около того лет? Дочери кауравов все ещё слишком малы, а незамужних подруг-кшатриани махарани, по традиции, не заводят. Здесь не может быть дев — только жёны…       Хоть и не сразу, я отвёл взгляд. Не пристало тебе, Арджуна, глазеть на чужую жену, какими бы возвышенными ни были при этом твои помыслы. И хоть в мыслях моих не было ничего, кроме светлого восторга, это может очень не понравиться её супругу, да и ей самой. Некоторые жёны до того благочестивы, что даже от взгляда постороннего мужчины начинают считать себя осквернёнными и бросаться в аскезы очищения. Впрочем, едва ли нравы дворца настолько суровы, однако не стоит испытывать их. Как жаль…       Но чья же она супруга? Судя по скромной, но царственннной тиаре, — это не просто знатная кшатриани из придворных, а одна из многочисленных принцесс-невесток Куру. Вот повезло же кому-то из братьев Дурьодханы! Он сейчас явно в отъезде, потому дэви позволила себе не держаться других каурави, а быть рядом со своей приятельницей. И маме повезло обрести такую подругу.       С сожалением вздохнув, я окончательно отвёл глаза от восхитительной незнакомки. Тем более, что мы уже были у крыльца, и ювраджу даже пришлось дёрнуть меня за стремя, напоминая, что пора спешиться. Сам он уже сошёл с колесницы и принимал арати от дочери.        — Свет очей моих, рад тебя видеть, — сказал он Бханумати-дэви, одновременно поощрительно потрепав по кудряшкам принцессу Лакшмани за хорошо проведённый обряд. — Но где отец? Мама?       — Махараджу с утра нездоровится. Махарани сейчас с ним. Но он просил не беспокоиться, лекари говорят, это всего лишь…       Не дослушав, Дурьодхана обернулся ко мне.       — Арджуна, надеюсь, ты тут сам справишься? Я к отцу.       И тут же размашистым шагом взлетел на крыльцо и, лишь коротко поклонившись Владыке, исчез за парадными дверьми.       Но позволить себе такое мог только он. А вот мне пришлось выдержать весь церемониал. Также принять арати от почтенной юврани, затем преклонить колено и коснуться стоп дедушки, приблизиться с поклоном к дяде Видуре и обоим ачарьям, принять их благословения. В их глазах был явный интерес и желание забросать меня вопросами, но ритуал требовал отложить это до приватных бесед. После того я приветствовал тех из двоюродных братьев, кто изволил лично подойти ко мне… чтобы похвалить моего коня! Приятно, конечно, но, похоже, младших кауравов мало что интересует больше, чем радости роскоши и развлечений. Лишь в глазах Викарны я увидел искреннее тепло, будто он по-настоящему рад меня видеть.       И только после всего этого я смог подойти к маме. И тоже сначала, как полагается, к стопам, церемонные слова, и лишь затем она позволила себе увлечь меня за колонны, где я угодил в её тёплые объятия. На глазах её блестели слезы, а чуть постаревшее, но всё ещё свежее лицо озаряла счастливая улыбка. Но даже в такой трогательный момент что-то заставило меня оглянуться — в поисках… Но прелестное видение исчезло, словно её и не было. Уж не игра ли это твоего воображения, неуёмный Арджуна?..       — Идём, сын, дорогой мой, — мама взяла меня за плечо. — Тебе нужно отдохнуть, принять омовение и облачиться в парадные одежды. На вечер в честь твоего приезда назначено празднество.       — Праздник? Но махарадж недужит…       — Сиятельный сказал, чтобы мы не беспокоились об этом. Говорит, что ничего страшного, и даже собирается почтить вечер своим присутствием.       Даже когда мы оказались в отведённых мне покоях, перекинуться словом с мамой мне так и не удалось. Мною тут же завладели слуги и служанки, сначала помогая расслабиться после долгой дороги, затем наводя царственный лоск. День близился к завершению, торжественный семейный вечер должен был начаться сразу после захода солнца. Мама радостно суетилась, предлагая мне одежды, заранее приготовленные к моему приезду. Я с благодарностью принял их, но украшения предпочел те, что были у меня с собой. Мои воины как раз вносили в покои мои сундуки. Мама удивилась, а я порадовался тому, что могу подтвердить свои притязания: не нищий попрошайка прибыл в Хастинапур, но в полной своей силе принц.       А ведь я уже так давно не носил на себе груды тяжёлого золота. Для подтверждения статуса перед моим малым войском достаточно было воинского пояса, царского перстня Ангараджа и одного небольшого ожерелья. Сейчас же слуги навесили на меня целых три: одно длинное, до самого пояса, из плоских витиевато отлитых золотых пластин; второе, с крупным сапфиром в середине, в обрамлении алмазов и золотых лучей, покоилось на груди; третье, широкое, цельнолитое, охватывало шею. Браслеты-оплечья, браслеты на запястья и щиколотки, крупные тяжёлые серьги, россыпь перстней, роскошный пояс, усыпанный сияющими разноцветными каменьями. Довершением всему стала моя корона, о которой я так и не успел спросить у Карны, откуда он её взял. Как же непривычно… Но теперь мне не отделаться от этого пышного бремени.       И вот, я уже вхожу в праздничный зал. Он затемнён, чтобы лучше были видны лампады с разноцветными переливистыми огоньками, что достигается использованием особых порошков, а также многочисленные цветочные гирлянды, украшающие его. Посреди зала мягко журчит подсвеченный малыми факелами фонтан, чуть в отдалении восседают музыканты, а возле них на небольшой площадке кружатся танцовщицы в ярких одеяниях. Музыка тихая, да и танец призван не так уж привлекать внимание, скорее, оттенять праздник. Обычно на таких вечерах своё искусство пения и танца показывают принцессы, и уж тогда нужно смотреть со всей заинтересованностью. Но пока до этого ещё не дошло.       Ко мне тут же приблизился Дурьодхана в окружении шумной и пёстрой толпы своих братьев, их жен и детей.       — Арджуна, — лукаво улыбаясь, заявил он. — Ты едва ли задержишься здесь надолго, но всё же тебе стоит знать, с кем тебе предстоит обитать на одной территории. Ты ведь так и не выучил всех моих братьев по именам. Пора попробовать. Если повторишь всех, кого я тебе назову, получишь дар от принцессы Лакшмани — подушечку, которую она вышила золотом своими руками! И будешь беречь её пуще ока! — раскатистый смех. — Не бойся, слишком многих не назову. Начнём!       Означенная принцесса с бесценной подушечкой в руках притаилась у стены, хитро поглядывая на меня. И хоть мне нисколько не нужен был сей изящный дар, воспротестовать я не успел.       — Это мой брат Душпрадхаршана, его супруга дэви Анупи, дочь министра-казначея, и их сын, принц Рамбхакумара. А это брат мой Маходара и его жена, принцесса Кираты Киратья-дэви. А это жена и дочь моего брата Анувиндхи, помнишь, я говорил о нём: один из наших полководцев! Он сейчас в отъезде, а супругу его зовут…       О!.. Я и мечтать не смел запомнить всех тех, кого шутливо называл юврадж, но то, что он представляет мне и жён отсутствующих братьев, навело на мысль, что среди них может оказаться и дивное видение, поразившее мой взор на крыльце. С этой минуты я слушал и запоминал с прилежностью брахмачари. Но, к моему сожалению, среди представленных таинственной дэви не оказалось. Её, похоже, и вовсе не было в зале. Как же жаль… Ох, нашёл о ком печалиться, Арджуна, — о чужой жене! И всё же настроение снова потухло, что лампада от порыва ветра. Но развеселившиеся кауравы не заметили этого, и когда представление окончилось, все дружно потребовали, чтобы я повторил. И мне даже удалось сделать это почти без ошибок, за что я был торжественно вознаграждён царственной вышивкой из рук принявшей величественный вид принцессы, которая тут же, лукаво хихикнув, убежала.       За всем этим весельем мы едва не пропустили появление махараджа в сопровождении махарани Гандхари и преданного Санджаи. Царственные особы хоть и улыбались, но выглядели утомлёнными, а потому, благословив собравшихся, на празднестве долго не задержались. Махарадж лишь подозвал меня, дабы благословить особо и сказать, что рад моему приезду в Хастинапур. Голос его звучал бесцветно, да и сам он заметно поблек и осунулся. Это не могло не настораживать. Но он велел всем развлекаться и отбросить все серьёзные помыслы.       Перед тем, как удалиться, царственная чета изволила пожелать послушать пение — обязательно кого-нибудь из семьи. Распорядительницей праздника была махарани Кунти, она начала оглядываться в поисках тех немногих из династии, кто отдавал должное этому искусству, а это были лишь младшие её члены. Но все дети уже успели ускользнуть в сад, чтобы порезвиться там без одёргиваний от взрослых. Мама растерялась… И тут её взгляд упал на меня.       — Арджуна, сын… Я помню, как великолепно ты играешь на вине. Если некому спеть, прошу тебя, хотя бы порадуй махараджа и махарани бодрой мелодией.       — Петь я тоже умею, мама. Научился в ашраме у махариши Дурвасы…       На меня уставились — те, кто мог это сделать — распахнувшимися глазами. Махарадж чуть подался вперёд, наклоняя голову боком. Вот какой прет меня дёрнул это сказать? Я ведь прибыл сюда не развлекать династию Куру, тем более как никогда резко вспомнилось мне, что юврадж Дурьодхана считает даже игру на вине недостойным кшатрия занятием. А уж пение… Я уже словно слышал его безжалостные насмешки.       Но озабоченно поглядывающий на отца Дурьодхана, напротив, кивнул мне поощряюще. Удивительно… Но в таком случае мне уж никак не отвертеться.       Я прошёл к музыкантам и сел за большую вину на подставке. Просили бодрую мелодию? Что ж, пришла пора поведать моим родственникам кое-что из забавных похождений самраджа Викрамадитьи. Песня была воспринята так восторженно, с таким искренним и задорным смехом, что у меня потеплело на душе. И конечно, тут же попросили ещё одну, на этот раз протяжную и нежную.       Я начал известную песню о любви, разлуке и печальных мечтаниях, она была длинной, напевно колышащейся, словно шёлковая занавеска и, честно говоря, вызывающей зевоту. Все замерли, взирая на меня, многие сели в кресла и на подушки и явно расслабились. Даже махарадж откинулся на троне, лишь махарани, сжимающую его руку, не покидала тревожная натянутость.       Мелодия уносила меня куда-то в сонные выси, глаза сами закрывались, пока не уловили внезапное движение прямо возле музыкальной площадки. Из затемнённого угла позади неё выступила хрупкая фигурка… в нежно-розовом сари! Я едва не подскочил, узрев её. Прекрасное видение… Она стояла совсем рядом и смотрела на меня, не опуская глаз — необыкновенно глубоких, исполненных нескрываемой скорби. Такой, от которой мог бы занедужить весь мир. По щекам тонкостанной медленно катились, обгоняя друг друга, две крохотные слезинки, но она, похоже, не замечала этого. Белые руки сжались у нежной груди, стиснув какой-то амулет. А потом она поднесла его к устам, но не поцеловала, а почти отчаянно отбросила на спину, едва не порвав цепочку, и в этот миг мне показалось, что я уже где-то видел подобную подвеску.       Не на меня взирает сейчас таинственная красавица — она смотрит в своё сердце, в котором живёт тот, кто оставил её явно уже очень надолго. Об этом моя песня, об этом слёзы покинутой жены. И всё же я не мог оторвать взора от скорбной грёзы, застывшей передо мной. На мгновение наши взгляды встретились, и я мгновенно понял, что она это осознала. Ибо тут же вздрогнула всем телом, резко закрыла лицо рукой — и исчезла в темноте.                     ***       Юврадж не стал терять времени даром. Следующим же утром он призвал зодчего, который как раз побывал в Кхандаве с осмотром состояния жилищ, и тот определил, что на восстановление приличествующего дворца, да и самой Индрапрастхи, уйдёт, по меньшей мере, луна.       — Из подходящего для высоких особ жилья там только дом наместника, — отчитался мастер, — но куда девать его самого с большой семьёй? Он может оставить свой пост лишь тогда, когда в восстановленной Индрапрастхе утвердится истинный правитель. Так что… Но если изволите дать побольше рабочих, высокочтимый юврадж, попробуем управиться за полторы пакши.       Дурьодхана сказал, что рабочих почтенный мастер может взять столько, сколько нужно, и велел поторопиться. Я с немалой заинтересованностью выразил ту же мысль.       — Что ж, Арджуна, — подвёл итог наследный принц, — придётся тебе задержаться здесь несколько дольше, чем предполагалось. Ну, мы найдем, чем тебя занять, если, конечно, сам захочешь.       На этом наше краткое совещание завершилось: зодчий со рвением удалился, Дурьодхана тоже заспешил куда-то по другим важным делам.       Я остался наедине с присутствовавшим при этой беседе дядей Видурой. Которого, несмотря на присущую ему сдержанность, явно распирало от желания задать мне множество вопросов. Вооружившись терпением и твёрдостью, я приготовился держать ответ.       И, как ни странно, вопросов обо мне, Индрапрастхе и моём новом назначении практически не было. Первого министра Хастинапура больше интересовала судьба моих братьев, в частности, принца Юдхиштхиры. Поначалу я смешался, не понимая, как вообще говорить об этом, но тут же вспомнил, что повелел себе быть прямым и ясным. После того, как я четко объяснил дяде обстоятельства старшего брата, тот неприкрыто опечалился.       — К нашему огромному прискорбию, — сказал он, — махарадж всё чаще болеет, и уже давно… Он бодрится, велит не думать о его здравии… но лекари говорят, что он протянет ещё разве что год, едва ли дольше… Вопрос наследования стоит как никогда остро! А достопочтенная раджмата Сатьявати желала видеть царём Хастинапура только принца Юдхиштхиру! И никого более! Недавно нам сообщили из ашрама об её уходе в лучшие миры, и её завещание на этот счёт осталось неизменным!       — Достопочтенная царица Сатьявати уже на райских планетах, — я скорбно склонил голову. — И скоро переродится где-нибудь очень далеко… Возможно, апсарой, — сиятельная этого достойна. И там едва ли станет думать о мирских делах своего прежнего семейства, ведь в новом воплощении свойственно забывать предыдущее. Вопрос наследования следует решать исходя не из старшинства или там чьих-то любимчиков, но лишь из целесообразности. Принц Дурьодхана станет самым лучшим царём Куру, какого только можно представить.       — Да, это так… Он уже несколько лет проявляет себя как умный и проницательный правитель. Дотошный… даже слишком… Но то, как он родился… все указания на… Наши мудрецы неизменно пророчат, что если он станет махараджем, царство Куру постигнет страшная беда!       Я не мог не усмехнуться.       — Это они себе пророчат, дядюшка. Им и будет беда, но более никому. Потому что, став махараджем, брат Дурьодхана тут же изгонит их из царства!       — Это истинная беда — изгонять из царства праведников!       — Не праведников, а суеверных глупцов, — я сам удивился собственной дерзости, но уж если выбрал линию — держи её.       Дядя Видура посмотрел на меня искоса подозрительным взором. Зеленоватый сквозь занавес луч света из окна упал на его лицо, и только сейчас я разглядел, насколько он постарел. Но маленькие, круглые, как виноградины, глаза такие же упрямые.       — Понимаю, Арджуна… — уклончиво начал он. — Именно Дурьодхана привёз тебя сюда, он же возвращает тебе Индрапрастху. Ты принял его условия, а значит, вы нашли общий язык. Но всё же я… никто не советовал бы тебе поддерживать всё, что может исходить от демона.       Ох, да это несгибаемое упрямство бы на нововведения, а не на защиту старых закоснелых взглядов… Я едва заставил себя не выпалить: «Асуры не демоны!», — ведь слишком многое пришлось бы объяснять, прибегая к разоблачительным истинам махариши Дурвасы, которыми он советовал не делиться со всеми подряд. Да и не поймут меня здесь… Но всё же смолчать не мог.       — Достоправедный дядюшка, но ведь грозы у нас нередки, особенно поздней весной и ранней осенью. Животные пугаются их, кричат и воют. И что же, все родившиеся в такие дни — демоны?       — Конечно. Праведник не станет рождаться в грозу.       Ох… я и не подозревал, насколько здесь всё запущено. И главное, какая уверенность!       — А в северных царствах, дядя, где мне довелось побывать, грозы и бури и вовсе постоянно. Ясных дней меньше, чем ненастных. А ещё у них снег не только на вершинах гор, но и бывает прямо под ногами, и тоже часто бушует столбами и вихрями. Что же, все эти царства сплошь населены демонами?       — Разумеется. Именно потому им и не открыта истина Писаний. Мудрые боги не считают демонов её достойными.       Дядюшка, вы шутите? Не похоже, увы. Мне тут же вспомнилось, что некогда сказал по этому же поводу Ангарадж Карна, а явил ни много ни мало как следующее: «Чтобы истина Писаний распространилась сразу на весь мир, боги должны были вместе со знаниями дать людям быстролётные виманы, а ещё такие божественные орудия, которые могут передавать слово на большие расстояния. Тогда истина разлетелась бы мгновенно, и все были бы в ней едины. Но этого нет. Истина доходит лишь туда, куда дойдут мудрецы своими ногами. Всемогущие боги полагаются на слабые брахманские ноги? Тебе не кажется это странным, Арджуна? Почему бы дэвам вовсе не открыть людям одни и те же знания одновременно во всех концах земли? Нет, только здесь, у нас правильные. Дэвы так возлюбили нашу Бхарату, что не видят дальше её границ? И выходит, что всему виной расстояния. Лишь поэтому у северных и западных млеччхов другие истины. И не убеждён, что все они, включая нашу, действительно исходят от богов». Уверен, услышав сие суждение, махариши Дурваса пришёл бы в восторг. А вот что было бы, прозвучи оно в таком Хастинапуре, в сонме его «мудрецов»?       Теперь я начал по-настоящему понимать, насколько трудно Дурьодхане, если праведность здесь именно такова. И демоном или его приспешником сочтут любого, кто с нею просто не согласен. Что уж говорить о тех, кто мыслит без суеверий, без них же и живёт. Однако юврадж держится и противостоит этой косности разумными действиями, пусть пока не радикально, но делает то, что считает нужным, не страшась наветов. Однако жить с этим столько лет… Я вполне мог теперь представить, как ему хочется смести всё это одним махом. И рано или поздно он это сделает, хотя едва ли так круто, как мечтается его резкой натуре.       Пытаться переубеждать в чём-либо дядю я не стал. У меня сейчас другие задачи. Наверно, пока наблюдать, изучать ситуацию. Если все здесь мыслят одинаково… В первую очередь, предстоит ещё выслушать немало вопросов и мнений от других членов царственного семейства. Странно, что дедушка не призвал меня к себе в первый же день. Зато мама вчера хоть и успела лишь намёками дать понять, что жаждет обстоятельного разговора, но намеки эти были уж слишком недвусмысленными. Именно она есть тот человек, которого мне предстоит переубеждать в весьма значимых для неё вещах, а значит, стоит поберечь силы именно на это.       Ноги сами несли меня на женскую половину дворца, к покоям махарани Кунти. Помнится, в прежние времена любимым сыновьям позволялось являться к ней без испрашивания приглашения. Надеюсь, и сейчас она будет рада видеть меня. Может быть, у меня даже появится возможность хотя бы начать разговор о важном.       О важном…       В голове моей все ещё вертелось вольноумное высказывание Ангараджа, казавшееся таким свежим, словно ветер, в этом вязком мраке. Последовательно сменилось другим, не менее дерзким, но удивительно логичным. А ведь и правда, почему?.. Его самоуверенное, насмешливое лицо резко встало перед глазами, и я, словно подкошенный, привалился спиной к стене. Звериная тоска сдавила грудь… Да уж, в таком Хастинапуре я буду тосковать и по твоему сарказму, родной, и по непримиримым твоим речам. И по голосу твоему, и…       Одёрнув себя, я последовал избранным путём. А когда, миновав стражу, открывал дверь в покои мамы, внезапно столкнулся с выходившей оттуда женщиной. Нет, она не выходила — выбегала, стремительно и резко, а потому удар, нанесённый мне всем её телом, был весьма ощутим. Мы отпрянули друг от друга, я невольно попытался подхватить её, дабы не упала, — и на миг сошёлся с ней взглядом. Эти туманно-аметистовые очи, кроваво-красные от слёз… Взирают на меня так непозволительно долго… и будто не видя. Но через мгновение она, постигнув, что рядом мужчина, опустила глаза, задёрнулась покрывалом. И проскользнула мимо меня гибким горностаем, исчезла за поворотом, откуда послышался её громкий рыдающий всхлип. И если бы не неповторимый цвет очей, я мог бы и не узнать свою дивную грёзу в этой несколько растрёпанной, с опухшим от слёз лицом, дрожащей в истерике даже слишком земной женщине. Только сари снова было розовым, лишь другого, прохладного, оттенка, — видимо, она не любила иные. Ну, хотя бы буду знать, что эта дэви — не игра моего воображения: такого бы оно точно не вообразило.       Войдя, я увидел, что мама сама не своя. Она не плакала, но то, как стискивала пальцы, хватая первые попавшиеся предметы и тут же ставя на место, ничуть не заботясь об упавших… Да, ссоры с подругами — дело прескверное, однако, надеюсь, мне удастся маму хотя бы отвлечь. Поговорить о серьёзном сегодня явно не получится.       Но прошла уже четверть часа, а мне так и не удалось изменить настроение мамы. Она поспешно сказала, что рада меня видеть, но никаких вопросов не задавала, а когда я пытался вести учтивую беседу, отвечала невпопад и не могла усидеть на месте. Хоть такое явное волнение и не подобает махарани, принцесс с детства учат сдерживать чувства, но тут явно было что-то уж слишком не так.       Наконец я не выдержал. Если человек не может отвлечься от своих треволнений, значит, с ним нужно поговорить именно о них. И чем прямолинейнее, тем лучше.       — Мама, что случилось? Скажи мне, прошу тебя, может быть, я смогу чем-то помочь.       Она резко обернулась ко мне со взметнувшейся в глазах надеждой… и тут же смущенно спрятала взгляд.       — Арджуна, дорогой мой… едва ли тебе могут быть интересны женские горести. Да и не подобает делиться таким с мужами.       — Мама, мне интересно, чтобы ты улыбалась и пребывала в довольстве, а не как сейчас… Не знаю, смогу ли помочь, но рассказать ты мне должна, — тебе станет легче. Я очень волнуюсь, мама… — тревога схватила меня за горло. — Если ты больна… я, конечно, не Накула, но в ашраме махариши Дурвасы меня научили исцелять кое-какие болезни… в том числе, и помогать женщинам… Я теперь знаю о них куда больше, чем полагается кшатрию…       Тут я не был до конца правдив. Об этом махариши лишь упоминал, скорее в целях познания, нежели практики. Но сейчас важно было сломить заслон в сердце мамы, и, похоже, мне это удалось. Махарани, наконец, сосредоточенно села в кресло, стиснув в руках какой-то платок.       — Беда не у меня, — тихо сказала она.       — А у кого? — я не ослаблял ласкового напора.       — У моей подруги… дэви Суприи… ты мог видеть её вчера со мною на крыльце.       Я кивнул, подтверждая.       — Вы поссорились?       — Не-ет… но с нею уже давно совсем нельзя нормально говорить… Ох, могу ли я поведать тебе о чужой беде? — она напряжённо вскинулась, взмахнула своим платком.       Но, даже не дождавшись моего ответа, заговорила. Уже сумбурным потоком, словно сматывая с себя, как опостылевшее сари, всю ту горькую тяжесть, которой явно уже не один день.       — Это воистину беда… Невестка уже больше года не видела своего супруга… но не это терзает её! Их браку уже почти пять лет, а она… — мама мучительно смутилась. — Она так до сих пор и не понесла. Ей уже двадцать один год, а в такие лета не иметь детей… Ты же знаешь, Арджуна, как у нас смотрят на бездетных женщин! Считается, что у них плохая карма, их не допускают на празднества и обряды, и другим женщинам велят сторониться их и опасаться к ним прикасаться, даже к одним и тем же предметам с ними. Их держат хуже чандал… Нет, во дворце нравы не столь строги, дэви Суприю все рады видеть на праздниках и поклонениях, её давняя подруга юврани Бханумати часто зовёт её к себе. Но она сама уже не хочет никуда ходить, подолгу запирается в своих покоях и отказывается их покидать… Она убита горем! Всё время твердит, что достойные жёны благословляются зачатием уже в первую луну после брака, многие и в первую ночь, а она… Супруг провёл с нею после брачных обетов больше двух лун, и затем, приезжая в Хастинапур, не лишал её своего внимания, но… ничего…       Я сидел, оглушенный этим обвалом слов, смущенный и подавленный. Вот так и рушатся дивные майи… Совершенно земная, воплощение Матери Притхиви; такие обыденные, плотские и плоские женские горести. От которых теснило сердце — уже не восхищением, которого, увы, не вернуть, но какой-то давящей жалостью. Да, это действительно не то, о чём стоило бы говорить со мною, ибо здесь я едва ли могу чем-то помочь.       Но мама уже не в состоянии была умолкнуть.       — Последний год невестка стала совершено невыносимой!.. Всё время рыдает, клянёт себя, бьётся лбом о подножие священного лингама, кается перед Махадэвом не разбери за что… Ведь у её супруга уже есть сын от первой жены, значит, виновата во всём она! Это она сухочревна! Это у неё дурная карма! Да простят меня боги, но у меня уже не осталось сил слышать всё это… хоть мы и близкие сакхи… и это истинная беда! И я… я посоветовала ей обратиться к нийоге. Глупый совет, ох, неразумный… но я уже не знала, что ей ещё сказать… Она долго с гневом отказывалась, крича, что дело не в супруге, и не станет она его так оскорблять… Я больше и не заикалась об этом, но сегодня она сказала, что решилась!       О, боги… Именно сегодня? Воистину, дэви просто помешалась от горя, если не задумалась обеспокоить этим махарани в те дни, когда к той только что вернулся долго отсутствовавший сын, и, по обычаю и зову сердца, мать должна уделять всё внимание ему. Бедняжка… это уже становится страшно…       — Хоть и очень боится… — подтвердила мои опасения мама. — Ибо если и нийога не поможет, значит, дело точно в ней, и тогда ей останется только наложить на себя руки…       — Но ведь это великий грех…       — Быть бездетной для женщины — самый страшный грех! Я помню, как мне… — она резко оборвалась на полуслове и вскинула голову. — С этим даже в женский ашрам не уйдёшь: там нравы очень строги, и святые праведницы станут чураться её и не допускать на общие поклонения. А жить одна в лесу она не сможет — слишком изнежена и…        — Но кто она? — перебил я, чтобы хоть что-то сказать. — Одна из принцесс-невесток? И какой же это брат ювраджа так долго отсутствует в Хастинапуре, позабыв о такой красавице-жене?       Мама словно вынырнула из захлестнувшего потока, уставившись на меня в упор. Снова смешалась, явно уже пожалев о выданном. И скованно ответила:       — Дэви Суприя не принцесса. Она царица.        — Твоя подруга — царица из другого царства? Что же она делает так долго в Хастинапуре? Если бы она была вдова, то можно было бы понять, но ты говоришь о её супруге как о здравствующем…       — По статусу она царица. Но отказалась от титула, ибо не хотела оставлять юврани. Да и жить в далёкой отсталой провинции не пожелала. Разве я не сказала тебе? Дэви Суприя — жена Ангараджа Карны.       Я окаменел. Сердце оборвалось куда-то в стылые пределы. Ни единой мысли во в миг опустошённом разуме, только прилив ледяного потрясения. Но мама как раз отвернулась и, ничего не заметив, продолжала говорить. Лишь через несколько мгновений я вновь уловил обрывки её речей.       — …она и за это себя корит. Что не приняла тех обязанностей, что налагал на неё этот брак: не уехала в Ангу, как подобало бы примерной жене, предпочла праздность Хастинапура. И теперь боги наказывают её за…       И это всё звучало как в тумане из-за хлынувшего на место звенящей пустоты вала безрассудных мыслей. Так вот кому принадлежит эта маленькая лесная лилия, это фиалковоокое чудо… О многом я подумал, направляясь в Хастинапур, не вспомнил лишь о том, что могу здесь столкнуться с его жёнами. Его… Теми самыми, о которых я вообще никогда не думал, а он сам упоминал редко, хоть и с почтением. Каким-то ошеломляющим открытием стало для меня то, что у Карны есть и другая жизнь, в которой нет места мне. И эта жизнь совсем не проста, — о, какие страсти в ней кипят!       — …ещё она думает, что боги наказывают её за то, что она не сошлась с первой женой своего господина, не назвала её сестрой, не признала её старшинство…       Да разве в этом дело? Я достаточно хорошо знаю Ангараджа — с его определённой закоснелостью на некоторых вещах, особенно на своем недуге. Слишком ясно помню, как он отказал в наследнике Наргисе-дэви, мотивируя именно этим. Не он ли принял такое же решение и здесь? А хрупкая, невинная женщина сходит с ума… Я едва не решил, что об этом следует сказать немедленно — хоть как-то успокоить взбудораженных дэви. Это не твоя вина, тонкостанная!       И в этот миг в сердце ударило иное, и худшей боли я, наверно, не ведал за всю жизнь. Уж не я ли виноват во всём?! Я, который настойчивостью своею заставил его признать себя иным, не бояться слов, называющих это, не страшиться сплетен? Да, он сам говорил, что это его природа, и он был бы не против ограничивать присутствие женщин (и их житейского зуда) в своей жизни… Но всё равно я не имел права вести себя так слепо!.. Слишком привык думать только о себе…       …Неотступно, жестоко и умоляюще на меня взглянули из небытия его глаза, полные страстной тьмы, и всё муки совести моей в миг пали, словно лани под стрелами охотников, от мысли, что, как бы там ни было, сколько бы жертв ни потребовала за это жизнь, но я не смогу отказаться от него. Ни за что. Ни ради этой истерзанной дэви, ни ради самого Бхагавана Дхармы.       Не смогу.       — …она даже пыталась примириться с нею, приходила с дарами, но дэви Вришали была непреклонна, она лишь осадила её жестоко. Знаешь, что она ей сказала?       О, нет… Я ещё должен знать, что сказала Вришали-дэви? Теперь я, кажется, понимаю чьё-то желание держатся подальше от женщин и их склок. И дело тут вовсе не в том, что он какой-то особенный.       — Она сказала, что богов отвращает смешение варн! Потому и не благословили их потомством. В этом её тяжкий грех, в этом и наказание! А ведь он её предупреждал…       — Смешение варн? — это заставило меня выломиться из каземата самообличений.       — Да… Дэви Суприя — кшатриани. Дочь одного из генералов Калинги.       — Но как Ангараджу удалось жениться на кшатриани? Обычно они отвергали его из-за происхождения…       — О, это долгая история, и необычайная, её следует тебе рассказать. У нас до сих пор об этом судачат… — уже заметно пришедшая в себя за возможностью выговориться мама набрала воздуха в грудь на новую длинную речь. — Отец Суприи, генерал, погиб в сражении, когда она была ещё совсем малюткой. Её мать, преданная супруга, последовала за мужем на погребальный костёр. Дитя осталось сиротой, но в её судьбе приняла участие принцесса Калинги Бханумати. Не отпускала её от себя, заботилась, забавляла… И хоть между ними разница больше, чем в десять лет, они подружились. А когда пятнадцать лет назад принц Дурьодхана и Ангарадж Карна похитили принцессу со сваямвары, та заявила, что выйдет замуж за ювраджа только при условии, что сможет взять с собой в Хастинапур свою маленькую подружку. А когда девочка достигнет брачного возраста, её выдадут замуж всенепременно за принца — за одного из братьев Дурьодханы. Юврадж согласился, и Суприя прибыла к нам вместе с дэви Бханумати. Я тоже взялась заботиться о сиротке, и так её полюбила…       И вот, пять лет назад ей исполнилось шестнадцать, и юврани напомнила о своём условии. Потребовала провести сваямвару для Суприи среди хастинапурских принцев. Девушка стала настоящей красавицей, и многие из них уже заглядывались на неё. В зале должны были собраться всё братья ювраджа, кто не женат или не имеет препон взять ещё одну супругу, и она сама выберет того, на кого укажет сердце.       Всё семейство присутствовало в тот день в качестве свидетелей. Ангарадж в те поры тоже пребывал в Хастинапуре и явился вместе со своим другом. Я наблюдала за нашим Карной, и видела, что, когда прелестная невеста с брачной гирляндой в руках, скромно потупив взор, вошла в зал собраний, он загляделся на неё с одобрением. Он никогда прежде не видел Суприю из-за своих походов, да и она по отрочеству скромно не привлекала к себе внимания. Девушка ему явно понравилась, и он сказал своему другу, что она — благословение богов, и кому-то из его братьев очень повезёт.       Но она, пройдя мимо выстроившихся в ряд принцев и даже особо ни к кому из них не приглядываясь, вдруг приблизилась к Ангараджу и безо всякого смущения решительно заявила:       — Я выбираю вас.       Сказать, что все опешили, сын, — это ничего не сказать. Но Ангарадж, хоть и ошеломлённый больше других, сумел сохранить достоинство и рассудительность.       — Польщён вашим выбором, дэви. Но я не брат ювраджа Дурьодханы.       — Я знаю, кто вы. Я выбираю вас.       — Тогда вы должны знать и мою варну. Вы избираете себе мужем шудру, и все дети, от него рождённые, по обычаю, будут в той же касте.       Девушка казалась твёрдой и непреклонной, но в глазах её пробилось отчаяние. Обстоятельства воистину были таковы, что вернее было бы отказаться. Следовало бы разобраться во всём заранее, но она была так юна и наивна… Узрев блистательного генерала, позабыла обо всём в трепете девичьего сердечка. Ничуть этому не удивляюсь: он прекрасен, словно тысяча солнц, — и куда более рассудительные дэви могут потерять голову, что подвеску с ожерелья. И она решилась последовать сердцу, а теперь… Кто после этого захочет иметь с нею дело? Хоть и не её отвергли — такое решение по здравом размышлении должна принять она сама, но всё это происходит публично, перед всем собранием. Что подумают принцы, если после такого она осмелится избрать одного из них? В любом случае, второй уже не будет первым. Он может и отказаться, и возмутиться, но даже если согласится, то станет на всю жизнь укором ей за то, что не был единственным её выбором. Нет, останется только с позором удалиться и запереться от мира навсегда.       — Вы царь… ваши дети… будут принцами…       — Тогда вы должны знать, дэви, что я не только царь, но и действующий генерал подвижной армии, и видеть меня вам придётся очень редко. Учтите также и то, что я старше вас больше чем вдвое, а это — как разные миры.       — Я знаю… — с отчаянной надеждой прошептала уже не такая уверенная в себе невеста. — Я выбираю… вас…       И он согласился. Уже без всяких дальнейших разъяснений склонил голову и позволил надеть на себя брачную гирлянду. Сначала мне показалось, что это лишь жест благородства — не пожелал великодушнейший из людей позволить наивной девушке запятнать свою репутацию публичным отвержением. И она так думала, но уже потом…       А в первые луны после брачных обетов они не расставались, и когда мне доводилось видеть их, то я всегда отмечала, как он был нежен и участлив к своей юной жене — воистину юной, что дитя, рядом с ним, таким зрелым и суровым. Но с нею он был почтителен, видела даже, как склонялся к её стопам… и садился у её ног, возлагая ей голову на колени, а она гладила его волосы, совершенно блаженная и счастливая… Но подходила к концу первая луна, наступала вторая, и он всё чаще находил какие-то дела и не спешил к супруге. Тогда Суприя впервые и сказала мне с тоской, что её господин не любит её, что это был всего лишь поступок чести, — так она думает. Он её просто пожалел, и это невыносимо. А мне казалось… но я никогда бы не сказала ей об этом… что она ему просто скучна. Ведь Суприя не постигала наук, не интересовалась искусствами, чтением свитков и беседами с одарёнными людьми, ничему не училась, кроме того, как быть хорошей женой. А хорошая жена — это так скучно! Уж поверь мне, я знаю…       — Что? — я, наконец, сумел вставить слово. — Так ты считаешь, мама, что, дабы не наскучить супругу, жёны должны быть плохими? — невольно мне вспомнилась топорная попытка асурасундари быть «хорошим» для меня — и его же выходки с целью не дать мне заскучать. Воистину, действенное средство. — А какими именно плохими?       На эту неумелую шутку мама ответила даже слишком серьёзно.       — Да простит меня моя милая сакхи за прямоту, но она так ограничена… Как маленький пруд с твёрдыми земляными бортами. Там, где нет прилива свежей воды, слишком быстро зарастаешь ряской. Я даже удивляюсь, что она такая, — ведь принцесса Бханумати в своё время поразила наш двор блестящей учёностью, осведомлённостью в политике, военном деле. Она и оружием владеет не хуже ювраджа! А Суприя — цветочек… Приятный очам, нежный, но, увы… она слишком недалёкая для нашего Карны! О чём с нею говорить, кроме суетных мелочей? — мама внезапно вздёрнулась и невольно зажала рот рукой. — Но я всё равно люблю мою дорогую невестку и очень за неё волнуюсь! Да пошлют ей боги свои благословения!       Невестка. «Моя невестка». Ты так часто повторяешь это слово, мама, даже не задумываясь, что оно может вызвать недоумение. Ты ведь искренне считаешь Карну своим сыном, и сердце твоё болит скорее за него, чем за его незадачливую супругу. Вот как я смогу сказать тебе то, что должен? Медовоустый Кришна — тот не задумается. Найдёт и нужные слова, и тон — вот этот самый, паточно обволакивающий и разминающий разум, что глину. И ты поверишь ему… Я не должен этого допустить! Но как это сделать, когда тут такие страсти?       Да, дэви Суприя уже не завораживала меня, как в первые мгновения, но не сострадать ей было невозможно. И я решился сообщить махарани хотя бы то, что Ангарадж в скорости снова прибудет в Хастинапур, и, насколько мне известно, надолго.       Мама сначала не сумела скрыть радости, но потом скептически заметила:       — И что с того? Моя капризная сакхи вовсе не хочет его видеть. Решив, что он её не любит, она сказала, что тоже не станет больше его любить. Если господин предъявит на неё супружеские права, когда вернётся, она выдержит это стойко и смиренно, как праведная мученица, но ни за что ему не ответит! Ни словом, ни вздохом! Ей нужен только ребёнок, и она, скорее, пойдёт на нийогу, чем… Да, так она и сказала!       Я уже просто устал. Ох, уж эти «нежные цветочки…». Окажись у меня такая жена, я сбежал бы от неё на Химаван. Остаётся только пожелать блистательному генералу терпения, когда он всё-таки вернется в Хастинапур. Ох, боюсь, не с его асуровой горячностью…       А мне следует думать о другом. О том, когда и как всё-таки начать с мамой тот самый, бесконечно важный разговор.                     ***       Но, к сожалению, в течение последующих многих дней никаких серьёзных бесед у меня не состоялось. К этому не располагал сам дух дворца, где все были постоянно чем-то заняты. И эта житейская суета производилась так, будто являла собой высочайшую значимость. Видимо, само осознание, что они — царское семейство, и сама их жизнь, как бы ни была по-человечески мелка, есть нечто величественное и важное для всего мира. Тогда мне в полной мере и осозналось, насколько изменили меня скитания, — едва ли я сам когда-нибудь, даже при не одной короне, смогу искренне преисполниться такой же великоцарственной важностью своей особы.       Владыка Бхишма так меня и не призвал. Не сказать, чтобы я столь уж этого желал, но следовало хотя бы выразить сиятельному почтение. Однако мои учтивые попытки испросить у него приёма наталкивались на вселенскую занятость Великого, который после сообщения от ювраджа об угрозе Хастинапуру со стороны Мадры вплотную занялся укреплением обороны города. Причём делал он это как можно менее заметно, дабы не взбудоражить жителей, — видимо, не считал угрозу слишком существенной, чтобы поднимать на ноги всех. Даже во дворце далеко не всякий знал о происходящем.       — Мадра — царство небольшое, — пояснил мне тогда Дурьодхана. — Едва ли Шалья приведёт с собою больше аникини. Хотя мадраки и прославились бешеной яростью в битвах… Ныне же они рассчитывают только на неожиданность. Но у нас уже давно всё известно, и мы встретим незваных гостей со всей щедростью.       Сокол-вестник принёс короткое сообщение от Ангараджа о том, что он снова во главе своей армии, и мадракам готовится «горячий приём». Владыка Бхишма отправил к границам Куру небольшое войско — около тысячи бойцов — в разведывательных целях и в качестве подкрепления. Насколько мне было известно, к пограничной армии присоединилось ещё две тысячи воинов из союзной Тригартхи. Если всё это дойдёт до махараджа Шальи, думается, оценив расстановку сил не в свою пользу, он сочтёт правильным просто развернутся и уйти. Но, насколько я слышал, этот безудержный правитель никогда не отличался рассудительностью, а ныне из-за предательства своих племянников и бегства ценного пленника и вовсе пребывал в неистовстве. Затаив дыхание, все мы ждали вестей с границы. И моё сердце колотилось особенно неспокойно.        И всё же, даже при таких обстоятельствах, безразличие дедушки к моему приезду не давало мне покоя, ибо непонятно было: он принял всё как должное (и малозначимое, эдакий пустяк на фоне грандиозных движений политики Бхараты, чьи нити так и не выпустил из своих крепких рук), либо же напротив — глубоко не расположен к происходящему и выражает это подобным небрежением ко мне. Это было на него похоже: догадайтесь сами, что я о вас думаю и что вам уготовляю, но если будете недальновидны, пеняйте на себя. С каждым таким странным днём сердце моё всё сильнее ожидало подвоха именно с этой стороны. Особенно учитывая тот дружеский заговор против него, в который я невольно вступил, по крайней мере, обязуясь не мешать его ходу.       Сам юврадж же в эти дни ни о каких заговорах не думал. Я его и не видел почти — настолько его поглощали правительские заботы. И лишь на царские советы, которые он проводил раз в несколько дней в зале собраний дворца, Дурьодхана звал меня настоятельно. Советы были похожи на те, что мне довелось видеть в Анге — именно в Анге, ибо в Индрапрастхе я был слишком занят, чтобы на них присутствовать, и не знал, как проводил столь важные встречи мой старший брат-император. Здесь же было всё в лучших традициях: к восседающему на троне правителю подходили подданные со своими трудностями, жалобами и обвинениями. Как ни странно, их было не так уж много, и они входили в зал, исполненные трепетного почтения. Никакой чрезмерной милостивости к просителям Дурьодхана не проявлял, никто не получал от него неприлично больших подаяний и пожертвований. Только в рамках положенного. Все вопросы такого рода с ашрамами и прочими взыскующими решались им даже несколько сухо и строго. Но его любили. Так искренне, что оставалось только поражаться. Иной раз юврадж обращался за советом ко мне, спрашивал, как бы я поступил в тех или иных обстоятельствах, — но нечасто. Обычно всё решалось быстро и четко и, по моим ощущениям, вполне справедливо. Хотя довелось мне стать свидетелем и справедливой жестокости: дважды юврадж приговорил обвиняемых к плетям, один раз выявленного преступника увели из зала в кандалах, и его явно ждала смертная казнь.       Но главным, в чем я убедился, наблюдая за этими советами, так это в очередной раз в том, что воистину в царстве Куру заниматься этим, кроме Дурьодханы, просто некому: махарадж болен и подъемлется с ложа всё реже, преклонные летами министры и ачарьи выдерживают едва ли только первый час долгого заседания, братья присутствуют от случая к случаю и редко когда рискуют брать на себя ответственность за чуждые им разбирательства. Только прилежный Викарна иной раз что-то подсказывал старшему брату, порою и мягко противоречил ему, единожды я стал свидетелем того, что они даже серьёзно поспорили, но в конце концов пришли к справедливому компромиссу. Викарна решительно мог быть неплохим советником, однако не тянул на того, кто способен взять на себя столь многое. Возможности же ювраджа, и та лёгкость и сила, с которой он держался во всём этом, словно крупная рыба в воде, всё чаще заставляли меня недоумевать: что ещё нужно таким, как дядя Видура и подобные ему?       Мама всё время была чем-то озабочена: то здоровьем махараджа и утешением махарани Гандхари, то участием в бесконечно проводимых последней поклонениях, то благотворительным радением о городских вдовах и сиротах, которых всегда поддерживала, но более всего — состоянием своей истерзанной сакхи. Теперь, уже на правах поверенного во все тайны, я заполучил обязанность выслушивать новости и чувствительные восклицания о дэви Суприи.       Однако вопросы мама мне всё же задавала. Ей было совершенно не ясно, как я вообще смог сойтись с принцем Дурьодханой.       — Он же хотел нас всех убить! Из-за него мы годами жили подаянием, как последние нищие! Ели с земли! И ты ему всё простил, сын? А игра в кости… а…       Я лишь частично смог объяснить маме, что, вот как ни странно, но самые значимые события в нашей жизни произошли именно благодаря — не побоюсь этого слова! — враждебным выходкам Дурьодханы к Пандавам и нашим следовавшим за этим скитаниям. К примеру, если бы не это, я бы не попал в Кампилью на сваямвару, и наша семья не обрела бы Драупади. Будь я обычным принцем, одним из ста трёх младших братьев, меня и не пригласили бы на эту сваямвару, предназначенную лишь для царей и ювраджей. А Юдхиштхиру бы и пригласили — да он не управится с божественным луком. Без Панчали мы не получили бы Индрапрастху, ибо только обретение нами сплочённой семьи и сподобило старших выделить нам собственные земли. Однако же… без этой потерянности в скитаниях я не попал бы под влияние Васудевы Кришны, содействуя ему в его провокациях против кауравов: коварном убиении их союзников, краже невесты со свадьбы Дурьодханы, оскорблениях на раджасуя-ягье и многом другом, — что, наконец, вылилось в жестокий ответ нам на игре в кости. И всё это долженствовало привести к великой войне, нужной вовсе не нам.       Я видел, что в глазах мамы нет особого понимания. Воспринимать своего милого племянника Кришну в таком свете ей было непривычно, а потому чувствовалось отторжение. Тогда я свернул разговор, сказав лишь то, что мы оба с ювраджем устали от этого бессмысленного противостояния — и желаем предотвратить войну. И что идея о примирении исходила от Ангараджа Карны. Это имя действовало на маму странно — словно вводило в какой-то безмятежный транс, порождающий теплоё сияние в глазах и блуждающую улыбку. И всё тут же становилось правильным, не требующим прояснений. «Наш Карна» плохого не предложит.       Ты снова помог мне, родной. И я не перестану благодарить дарителя испытаний Махадэва за эту враждебность к нам каурвавов, вследствие которой я обрёл тебя. И не только драгоценным возлюбленным, но и мудрым другом, и великим, умнейшим соратником, и, не побоюсь этой правды, вершителем моей судьбы. Ведь никак иначе твоя ненависть ко мне не стала бы чем-то иным, бесценно важным для меня.        Может, не стоит лишать и маму её майи, в которой она так внутренне счастлива? Ведь пока о намечавшемся после-миротворце из Двараки ни слуху ни духу… Всё равно придётся. И вот как?       В один из дней, придя с визитом к раджмате Кунти, я застал у неё дэви Суприю. В этот раз та не плакала, да и похоже, топкая горесть уступила место чему-то иному, похожему на хрупкое умиротворение, даже некоторое воодушевление. И она не торопилась уходить. Мне пришлось чинно воссесть в кресло и завести подобающую беседу с обеими рани: о погоде, о распустившихся в саду редкостных цветах, — и мамина подруга, скромно опустив глаза, эту беседу учтиво поддержала. Тогда я и услышал впервые её голос — он оказался тонким и каким-то птичьим. Таким голосом даже если возвещать великие истины, они покажутся суетными глупостями. С удивлением я ощутил легкую неприязнь к несостоявшейся Ангарани, и особенно от того, что уловил на себе несколько её не таких уж и робких взглядов из-под длинных ресниц. И она смотрела… оценивающе. Будто человек, что сидит сейчас перед нею, имеет для неё какое-то значение, но эдакое, словно она выбирает ткань для нового сари. Я внутренне усмехнулся, вспомнив, что оное сари будет непременно розовым…       Но когда дэви, щебетнув, что принесёт из сада цветов, наконец, покинула нас, я заподозрил неладное. Отчего скорбная грёза ныне так беспечальна? Неужто уже прошла нийогу, и она принесла свои плоды? Наши лекари умеют определять это быстро, чуть не с первых дней. О Махадэв, неужели Ангараджа, когда он явится в Хастинапур, ждёт такой однозначный «дар»? И дэви даже не задумалась о том, что тогда супруг будет иметь полное право отказаться от неё, отдалить от себя, подвергнуть наказанию. Воистину, глупа… Или надеется убедить его в том, что благочестивое соитие со святым праведным брахманом нельзя расценивать как супружескую измену? Впрочем, судя по тому, что она довольно безразлична Карне, но как он всегда бережен к женщинам, особо суров он с нею не будет, однако едва ли с той поры на неё даже взглянет. Но, в любом случае, мне не хотелось, чтобы такой человек, как он, получил столь нелестный для него как воина и мужа удар по репутации. Он этого не заслуживает!       Осторожно я расспросил маму, и узнал, что нийоги ещё не было, но дэви окончательно решилась на неё, и теперь готовится, полагая, что будущая мать должна быть здравой и умиротворённой. И ждёт благоприятного дня, который, как высчитал её личный астролог, наступит на растущей луне, то есть через половину пакши.       — Мама, и ты с этим согласна? Ты действительно желаешь Ангараджу такого? Ты должна отговорить её! Он скоро прибудет в Хастинапур, чтобы занять высокую должность, вот только этого ему в такой ответственный момент и не хватало!       — Ты прав, сын. Это был мой совет, неразумный… И я не знаю, как теперь вывернуться из него. Невестка спрашивает, когда он прибудет. Хочет знать точно. «Пусть все думают, что это его дитя. Но я буду знать, что отомстила ему. Никогда я больше не пожелаю его детей!» Она так капризна, неизвестно, какой пишачи её укусит завтра… И ведь остаётся риск, что и нийога не поможет, и тогда…       — Тогда тем более следует её отговорить! Запретить! Царица-мать вправе это сделать.       — О, сын мой, ты так участлив к сакхи… но, право, что тебе за дело до женских…       — Мне есть дело до Ангараджа, мама. Он слишком много сделал для меня и для всех нас. Он не заслуживает позора.       — Воистину так, сы-ын… — заломив руки, с надрывом протянула мама.       — Да, а почему ты не поделилась с сакхи чудесной мантрой махараши Дурвасы? Появление в семье детей богов хотя бы не оскобительно для мужей, напротив, великая честь!       Мама вздрогнула, неловко взмахнула рукой, будто отгоняя злое видение.       — Махариши дал мне эту мантру… предвидя… что мой будущий царственный супруг окажется бездетным. В счастливую семью великий мудрец бы этого проклятия не подбросил… Поверь, дорогой сын, не стоит делиться ею и даже поминать лишний раз — слишком много горя… — она снова вскинулась, зажав рот тонкими пальцами. — Прости, Арджуна, милый мой, я…       Ну, вот, мама снова печальна. Как же трудно с женщинами… Но и не вмешаться в эти обстоятельства я не мог, — на кону честь слишком дорогого для меня человека. Впрочем, у меня есть ещё половина пакши — надеюсь, мы с мамой сумеем что-нибудь придумать.       И каким же живительным глотком воздуха стал для меня тот благословенный день, когда меня внезапно и очень настоятельно вызвал к себе юврадж Дурьодхана. Не в зал собраний, а в комнату при хранилище свитков, где любил уединяться для чтения отчётов и посланий. Оттуда как раз выходили два незнакомых мне воина… в доспехах ангов! Сердце моё сделало яростный скачок. Неужели?..       — Арджуна! — воскликнул юврадж, вставая из-за стола, заваленного свитками. — У нас новости! Прибыли вестники от Карны, привезли письма. Ты можешь себе представить, что сделал этот ястреб среди мужей? Он убил Шалью и взял Мадру!       Новость, конечно, ошеломила, но не показалась такой уж необычной в свете того, что именно это и было намерением Ангараджа, а он редко отступает от своих решений.       — Вот что он пишет мне об этом! — юврадж порывисто сунул мне под нос свиток, испещрённый знакомыми ершистыми закорючками. И тут же, взмахнув им, упал в своё рабочее кресло. — Слушай!                     «Долгой жизни тебе, друг, благоденствия твоей семье. Я убил Шалью. Можете убрать эту фигуру с политической карты Бхараты. Хотя он на ней и так уже мало что значил.       Оказывается, в Мадре зрел бунт против махараджа за его недостойное поведение с попранием всех законов дхармы кшатриев и царей. Армия так и вовсе непонятно на чём держалась, и как её вообще удалось бросить в этот неразумный поход, одним претам известно. Мы встретили их у границ Куру, что было для них полнейшей неожиданностью, — вот такая у него «бдительная» разведка. Успел привыкнуть полагаться на племянника-провидца, который ныне сбежал. На этот раз они оказались в ловушке, окружённые нами так, что не осталось путей к отступлению, — только бой, и явно для них без единого шанса. Но мы не напали на них сразу. Я вызвал Шалью на поединок, и сделал это так, что он не смог отказаться. Об этом рассказывать нечего: боец он, может быть, и хороший, но у меня не было времени оценить, — я хотел лишь уничтожить мерзавца, безо всяких излишеств, что и сделал: двух минут не прошло, как швырнул его на спину и пронзил горло мечом. Мы были готовы к тому, что его воины в гневе ринутся на нас. Но они все неожиданно опустились на одно колено и сложили наземь своё оружие. Объявили о сдаче и готовности присягнуть мне на верность, выражая при этом радость. Вот тогда я и узнал от их командиров о настроениях в мадракской армии. Да и было их не так уж много, — как сообщили талапати, многие дезертировали ещё в начале похода. Разумеется, на веру мы их слов не приняли и лишили их оружия, поместив под бдительную стражу, так же помня и о возможных скрывающихся в лесу резервах.       Однако через несколько дней мы безо всяких происшествий заняли столицу Мадры и узнали, что там нет тех, кто желал бы воспротивиться этому. Напротив, нас встречали со слезами радости, право слово, будто освободителей. На меня тут же обрушился поток жалоб на бесконечное нарушение дхармы покойным махараджем и его сановниками на местах. Их называли изуверами, лжецами, стяжателями, развратниками. Процветали взятки женщинами: жён тех, кто нуждается в их содействии, ставленники призывали к себе, когда пожелают, для себя или своих гостей, дочерей брали рабынями и торговали ими, как в домах радости. Большинство этих негодяев были без промедления смещены, часть из них казнены, другой вопрос, что не так-то просто подыскать им замену. Вот такое предивное царство теперь в наших руках, и трудов здесь явно предстоит немало.       Первое же, что я потребовал, так это предъявить мне всех узников царских казематов. И выяснилось то, что я давно предполагал: узников было много, и все они подвергались чрезмерным истязаниям. Даже в тех случаях, где это совершенно противоречит и пользе, и Закону. Как я и подозревал, Шалья творил всё это ради забавы. Я положил провести полное расследование всех обстоятельств, и в первую очередь выяснить, не причастен ли к этим преступным развлечениям наследный принц Мадры Упашалья. Если принц окажется столь же нездрав и беззаконен, как его отец, он будет казнён, а в Мадре утвердится наш наместник. Если же юврадж выявится полностью невиновным и проявит здравомыслие, мы рассмотрим его особу в качестве нового правителя Мадры, разумеется, союзного нам и под надзором нашего крепкого гарнизона.       Больше мне сообщить нечего, за исключением того, что небольшая часть моей армии вместе со всем войском союзных нам андхаков отправлена в подкрепление гарнизона Анги на случай вторжения известных соседей. По завершении всех дел в Мадре я намерен следовать туда же. Да пребудет с вами благословение Махадэва. К.»               На мгновение забывшись, я выхватил письмо из рук ювраджа, до боли вгляделся в начертания любимой руки… Но, тут же опомнившись, вернул свиток с безмолвной просьбой о прощении за свою резкость.       — И это всё? — вопросил разочарованно.       — Это он ещё много написал! — помахал свитком Дурьодхана. — Обычно послания Ангараджа в три строки. А то и в три слова — приветствие длиннее. На птицу-вестника многое и не навесишь, но Карна не любит птиц. Обычно присылает людей.       — Ты уже сообщил Владыке Бхишме?       — Мне незачем ему сообщать — Карна прислал деду отдельное письмо. У нас вообще всё так странно: в царстве два правителя, причём независимых друг от друга, и каждому следует писать отдельно, — от его задорных слов повеяло отзвуком горькой иронии.       — Так и будет, брат, — осмелился мягко заметить я, — до тех пор, пока ты сам не возьмёшь в свои руки армию Куру. В большинстве царств махараджи сами и есть высшие сенапа…       — Знаю, — почти грубо перебили меня. — Но при Бхишме мне это даже издали не светит. Высокочтимый дед меня и на сто шагов не подпустит к своей обожаемой армии. Но вот когда вернётся друг Карна… — мечтательный вздох.       А ведь вернётся не просто друг Карна, а человек, умеющий в считанные дни наводить порядок в завоёванных царствах, решая разом множество сложностей, и военных, и мирских. Имеющий в этом непревзойдённый опыт — и суровый Владыка позавидует, и не он один. Даже последние строки письма из Мадры дышат именно этим: совершенной уверенностью в том, что как бы ни было непросто в этом доставшемся «нам» по случаю милейшем царстве, рассиживаться там лунами «мы» не собираемся.       Ох, не станет ли тебе, юврадж, тесно на твоём троне рядом с таким человеком — прирождённым диктатором? А даже если и не прирождённым… Да, противоестественная разделённость военной и общественной власти в Хастинапуре исчезнет, но будешь ли ты доволен тем, что придёт на замену?       Дурьодхана тем временем деловито рылся в груде свитков на столе.       — А… вот оно… Есть свиточек и побольше, дражайший братец. Увесистый… — юврадж обернулся ко мне. — И подписан он: «Принцу Арджуне»! — поистине немаленький с виду свёрнутый лист, в несколько охватов перевязанный тесьмой и опечатанный знакомым перстнем, был втиснут в мои вздрагивающие руки. — Держи крепче и иди давай… наслаждайся.       Я опомнился не сразу.       — Брат Дурьодхана, мне нечего от тебя скрывать. Ты можешь прочесть это письмо.       — Ещё не хватало мне читать чьи-то любовные излияния!       Мне даже стало обидно.       — Уверяю тебя, брат, письмо не такое. Карна не станет ради этого подвергать опасности вестников.       — Что правда, то правда, — задумался Дурьодхана. — В последние годы он гоняет вестников только по делу. И мне даже совестно стало писать ему о том, как прошёл у нас Дипавали и что учудил малец Лакшмана… Раньше писали друг другу и не такое, но в последнее время наш Ангарадж стал так суров, что аж страшно… — он тепло усмехнулся. — Положим так, Арджуна. Иди читай своё письмо, и если в нём не окажется ничего такого, от чего может задёргаться моё око, покажешь его мне. А я пока напишу Карне свой ответ! Нечего ему возиться с этим шальёнышем, даже если он окажется святым праведником… Пусть присылает заложником в Хастинапур!       Но я уже, бережно прижимая к груди письмо, вежливо откланялся и покинул хранилище. И, уединившись в своих покоях, не без трепета развернул воистину обширный свиток.              «Долгой жизни, Арджуна. Зная твою честность, что может служить недостижимым образцом для самих дэвов, я уверен, ты не пожелаешь сокрыть это письмо от моего друга Дурьодханы. А потому не напишу ничего такого, что могло бы оцарапать его взор. Хотя, должен признаться, хочется. Очень хочется, учитывая то, в сколь развратное царство я попал, — тут поневоле вспомнишь, что и сам являешься приличным развратником, однако со всем сиятельным величием долженствуешь играть роль света праведности и защитника дхармы. Впрочем, нам, сутрадхарам, не привыкать. И первое, что я имею желание сказать не одному тебе, но всей Великой Бхарате: не тех у нас назначили демонами, не на тех объявили праведную охоту посредством интриг и провокаций! Если уж нашему светочу дхармы Васудеве Кришне, как о том рекут мудрецы, поистине столь важно покаранием преступников прославить своё дэвское имя и обрести значимость среди небесных собратьев, ему не должно было лезть из кожи, тратя столько усилий на провокации ювраджа Куру и его окружения на «демонские проявления», «дабы уничтожить их по праву». В Мадре его ждали — дождаться не могли! — истинные демоны, поправ которых, он обрёл бы великую славу. А ныне оная слава, даже без особого желания, достаётся нам, и мне воистину жаль Васудеву, которого по сему поводу опять постигнет прискорбная зависть. Клянусь всеми богами, я не желал обидеть твоего родственника и отнять у него покойный сон. Однако мне вовсе не жаль его дэвской недальновидности: тут такие демоны, что хоть выставляй их в клетках для изучения видов и степеней адхармы брахмачаринам величайших гуру. И при этом они едва ли перерождённые асуры — людское нутро куда как превосходит оных по части мерзостей. Но немало в Мадре и простых, добрых людей с их неумеренной благодарностью. И нам приходится купаться в признании, которое должно было бы принадлежать Светочу Вселенной, но увы ему за нерасторопность!       И, должен тебе признаться, я не рассчитывал влипнуть во всё это так глубоко. Думал лишь убить Шалью и отбросить мадраков от границ Куру. Дать разгромный бой и заставить их убраться восвояси, и на этом завершить дело. Но всё пошло иначе.       Критаварман оказался ещё более сообразительным военным вождём, чем я ожидал. Если бы армию к границам Куру вёл я сам, то шёл бы открыто, ни на кого не оглядываясь, ничего не опасаясь. Слишком привык к тому, что страшатся меня. Однако урок в ущелье близ Мадры не прошёл для меня даром, и я сумел оценить по достоинству его манёвр: он провёл войско к месту назначения тайными путями, так, что о нахождении полутора аникини у границ Куру не знал вообще никто. Думаю, мне стоит поучиться у андхаков, кои по сути своей лесные охотники, некоторым их тактическим приёмам, да и не полагаться так уж на свою неуязвимость. Ибо лишь моя способность слышать Критавармана помогла мне самому обнаружить армию, прячущуюся в джунглях, а если быть честным, то это они выследили нас. Ты не поверишь: они скакали по лианам, как обезьяны. Моему возвращению воины обрадовались, а на следующий день к нам присоединилась тысяча от Владыки Бхишмы и две — от Сушармы Тригарта. Последних, как выяснилось, послал сам царь, не сумевший остановить мадраков на своей территории, и воины следовали в Хастинапур. Но через сутки мы встретили армию Шальи, движущуюся даже слишком открыто и сумбурно, и легко окружили её в лесу. Но не напали внезапно, а показались им, требуя переговоров.       Для Шальи это стало ошеломляющей неожиданностью. И особенно когда он увидел меня — целым и невредимым. О, Арджуна, он ругался так, что изошёл бы завистью не только я, но и те трущобные чистильщики сточных клоак, у которых мы мальчишками учились сквернословию. Они и слов таких не знали, поверь, какие выдавала царственная особа. Он припомнил мне и шудру, и хиджру, и что «орал, как баба в родах, стоило тебя чуть прижечь».             — Чем ты гордишься, Шалья? — ответил я ему. — Нарушением царского слова? Ты перед всей армией дал обет, что не причинишь мне вреда. Те, кто сейчас с тобой, слышали его. И они знают, сколь подло ты его попрал! И после этого воины идут за тобой? Сколько раз они уже стерпели подобное? Пристало ли кшатриям терпеть беззаконие, словно беспомощным рабыням?       В армии Шальи поднялся ропот. Слишком сильный. Кто-то из командиров даже поднял голос на царя, и тот не сразу сумел ответить. Воздух звенел от бряцания оружия, все видели, с каким трудом Мадрараджу удалось успокоить своё войско. Я не рассчитывал ни на что подобное, думал, мы лишь обменяемся задушевной бранью перед боем. Но мгновенно понял, что происходит, и главное: момента упускать нельзя!       Ибо, к сожалению, Дурваса до нас так и не дошёл, а потому с вызовом Шальи на поединок мне предстояло разбираться своими силами. Мерзавец имел железный отказ: он не станет марать своё оружие о презренного шудру. Но видя столь явную смуту в его войсках, я быстро сообразил, какие слова усилят её, — мне на руку.             — Только с пленными, закованными с ног до головы в тяжёлые цепи, ты могуч, о слонотелый Шалья? Что, поджилки трясутся видеть меня свободным, с оружием в руках, требующим справедливого расчёта? Кастовая спесь твоя — презренная отговорка жалкого труса! Хорош сенапати у славных яростью мадраков!       Волнение переросло в бурю. Даже для нас это было неожиданно: насколько всё скверно с дисциплиной в войсках Мадрараджа. В этот раз успокоить воинов он так и не смог, сколь ни ярился и ни грозил расправой. Его буквально вытолкнули вперёд и заставили принять бой.       Будь это другой человек, мне его было бы даже жаль. Иные цари из поверженных нами заслуживали достойного уважения. Однако и Шалья, поняв, что ему не отвертеться, выказал немалую храбрость. До последнего выкрикивал всё, что думает обо мне и моих склонностях, пытался докричаться до моих воинов, за какой гнусной швалью идут они. Напрасно он тратил на это силы. У меня была лишь одна задача — убить эту тварь. А потому, даже повергнув его наземь, я не стал произносить никаких пафосных речей, чего, похоже, ожидали все: и мои воины, и мадраки, но не дождались, — просто молча заколол его, как скотину, этим дело и кончилось.       А вслед за тем началось то, что никак не входило в мои планы. Как ты помнишь, я желал всего лишь пару провинций Мадры, но не её самоё. Тем более не имел никакого интереса разгребать их грязное бельё. Но карма распорядилась иначе. Ты не находишь, Арджуна, что она распоряжается нами подобным образом уже подозрительно не в первый раз? Будто только мы одни и способны пресечь все непотребства, творящиеся в определённых царствах. Праведное нам ведь ещё не попадалось, всегда что-то скверное, большое или малое, в них да было. И, заметь, пресветлые дэвы что-то не стремятся водрузить на нас за это венец святого аватары, защитника справедливости, спасителя невинных. Видимо, рождение для них значит больше, чем деяния. И если ты небесный изгой, отброс, то и будешь всю жизнь рыться в чужом кровавом тряпье за одну лишь благодарность горстки добрых доверчивых простаков, угнетённых хитроумными негодяями. Мне и этого много, Арджуна. Не знаю, почему, но мне больно видеть признательность этих несчастных. Видно, потому, что сам я мерзавец, лицемерная тварь, недостойная её. Но праведника почище для них не нашлось.       И вот, сидя в этой развратной яме под названием Мадра, утешаюсь тем, что вспоминаю о том драгоценном разврате, который один лишь истинно отраден мне. О тебе, Арджуна, могучерукий, мощнодланный, жестокосердный, обо всех безжалостных наказаниях, что я получал от тебя по праву за свои неисчислимые грехи. Можешь оторвать эту часть листа перед тем, как понесёшь письмо ювраджу. Тоскую по тебе, мой беспощадный владыка. К».                     ***       …беспощадный владыка… могучерукий… безжалостное… наказание… Арджу-уна-а-а!..       О-о, имя тебе искушение!..       Это была не ночь — нарака. Голодные бездны, до краёв полные пожирающего огня. Через край, за грань… Я метался на ложе, словно в лютой горячке, видя только его. Его бешеный взор пронзает мою суть, что резец мягую глину, его руки обнимают меня, его ноги стискивают мой стан клещами, его…       Я вырвался из дробящего череп сна, содрогаясь от палящей алчбы, и возбуждение тела было столь нестерпимым, что грозило безумием. Руки цеплялись за изголовье, сминали простыни, разрывая тонкий шелк, чтобы только удержаться хоть за что-то и не броситься на помощь раздираемой тягучей болью распалённой плоти. И я знал, что слабое тело не выдержит — иначе померкнет разум. Судорожно шептал мантры успокоения, забывая и путая слова, в отчаянии прибег к лобовой мантре, но даже после неё, стоило вновь провалиться в подушки, как ко мне вновь ломился, круша рассудок, этот…       …не сон, не морок, не греза. Такой живой, плотский, осязаемый… до дрожи… Под ладонями моими — его раскалённая кожа, на губах моих, только что отпустивших эти искушающие уста, — его надрывное дыхание. Шёлковые волосы его, бесконечно длинные, как реки, опутывают меня жадной сетью соблазна, словно живые, и нет нестерпимее блаженства, чем касания ласкающих локонов везде… везде…       Это слишком — чувствовать так: вдвое, вдесятеро, в сотни раз острее! Клинок мой сжимают тесные ножны, доводя до лютого исступления, до раздирающего крика, и меркнет побеждённый в кромешной битве разум, нет у него ни единого шанса, не было никогда, — только этот пылающий ад, перед которым рай — ничто…       Я слышу голос его, подобный рамсингу, такой же гулкий, будто все бездны возвыли в моей голове: «Будь же проклят, о-о, тварья ты язва, а-ах, ещё… умоляю… разорви меня!.. Д-да-а! Да чтоб тебя и весь твой паршивый род…» Я не хочу тебя слышать! Умолкни, пёс, ты мешаешь мне наслаждаться. Мне не нужен твой скулёж, твои метания, содрогания, — всё лишнее, всё. Весь ты, кроме… Мне, без остатка, мне, мне! Заткнись, замри… Кукла, бревно, колода — во что ты, забить тебе в глотку камень… Замолкни, исчезни, одеревеней, издохни!.. Пусть только плоть твоя живёт, чтобы мне наслаждаться, и пусть эту единственную жизнь раздирает болью, и её ты… ты-ы… не смей её выдавать! Не нужна…       ...а-а! Меня подбросило на ложе так, что, рухнув на спину, я больно ударился затылком об изголовье. Но это не отрезвило. Лишь глаза распахнулись, уставившись в безликий холодный провал.       …Вот потолок. Вот узор на нём, выгибается судорожно, как пронизанный страстью стан…       Да что с тобой, Арджуна? Всего лишь несколько слов, которые ты старательно оторвал от свитка перед тем, как отнести письмо ювраджу. И отдать — спокойно, бестрепетно. Будто не мне было написано столько других проникновенных слов… Нет, не мне — нам обоим, с самого начала — обоим. А мне — лишь короткая приписка без проблеска сердца, всё об одном: жестокий, наказания, могучие руки…       Почему так болит всё тело, будто меня самого только что избили, испинали ногами?.. Так неотступно, зловеще пламенея, что самому хочется скулить и умолять…       Ничего нового, Арджуна. Ты орудие, твоё место в сундуке в углу, тебя будут вынимать от случая к случаю, чтобы снять напряжение после великих свершений и вселенской жертвенности во имя несчастных и невинных. Прости, наш новоявленный аватара из трущоб, что не имею крыльев и виман, — примчаться в Мадру, дабы утешить тебя «драгоценым развратом» (так этот мерзавец назвал нашу близость!) в непосильной ноше твоей изображать святого праведного героя…       Ненавижу!..       Вожделею…       …почему так хочется плакать?..       И когда слёзы уже застлали глаза, а разум — пелена отчаяния, взгляд мой случайно наткнулся на подушечку принцессы Лакшмани, которую я некогда положил к остальным на своё ложе. И это отрезвило меня так, что и поток ледяной воды на голову сделал бы меньше.       Ты в Хастинапуре, Арджуна. Ты связан обязательствами. И руки твои, и ноги, и разум — помни об этом, особенно о последнем! Здесь не место подобным безумствам.       И не только здесь. Что же с тобой, неуёмный? Обижаться до вскипающего пота на человека, который сумел вынырнуть из завала не самых приятных забот, внезапно обрушившихся на него, чтобы написать тебе несколько строк… Да не несколько! Он же суть свою мне открывал, с таким прохватывающим сердце доверием, что только столь помешанный на себе слепец, как я, мог не узреть: он не хочет, чтобы я кому-либо показывал эти строки! А я, горделивый, скушав очередное восхваление и даже не поперхнувшись его ироничностью, пошёл на поводу у своей пресловутой «честности». Да уж, той самой, что демонстративно отказывалась принимать от Ангараджа дары, но не помешала мне явиться к нему на всё готовое, чтобы жить с ним за его счёт, пользуясь теми благами, что были достигнуты неутомимым генералом вовсе не посредством падения их с небес по милости богов.       А я, слабый, презренный, ответил на это прямодушное откровение в письме жаждой обратить возлюбленное создание едва ли не трупом — лишь бы осталось что-то для моего скотского удовольствия… А вот так я и вижу его… это мне никогда не было нужно ничто иное…       Сведёнными пальцами я вцепился в царственную бархатную подушечку, как в спасение. О, только не начинай думать такое… вот это всё, Арджуна! Здесь, сейчас не важно, кто виноват, у кого какое «истинное нутро», кто из нас двоих более скот, и… Ясно одно: мы не можем друг без друга. Оба. Одинаково. И незачем делать беду из нескольких строк, в которых он всего лишь искренне сказал, о чём тоскует, вспоминая меня.       Но зачем он это сделал? Или не знал, что взорвёт мне разум и тело? Прекрасно знал — и хотел взорвать. А то не ведомо мне, что его асурова милость махарадж Анги от самой природы своей — дэвской! — знатный подстрекатель. Всего лишь парой слов и этой его семейной (такую же я наблюдал у Сурьядэва) кривой улыбочкой одним уголком рта умел взбесить меня так, что я ночь напролёт готов был рвать его на части, собирать заново и снова рвать, упиваясь кровью ран его и болевым экстазом… Но сейчас-то зачем? Я ведь не могу примчаться в Мадру…       Снова испытываешь меня, родной? Вот так же, как тогда, у Ашваттхамы, перед своим уходом? Способен ли я поставить долг выше сердца? Владею ли я силой воли предпочесть вот это вот всё, от чего сводит зубы и немеют веки, — тебе? Коварному, неуловимому тебе…       Или… торопишь? Дабы я скорее сделал всё так, чтобы ты мог вернуться в мои могучие руки… И всё же это жестоко, асура. Жестоко, как ни поверни. Ибо ожидание и так затягивается, в этом блистательном дворце всё так туманно, все ускользают, но намекают, и поди пойми, чего и от кого ожидать. Только ты один прям, как лобовая мантра, — и со мною, и с мадраками, и со всеми, кто попадётся тебе на пути, — и нужно иметь ракшасий каменный лоб, чтобы защититься от тебя. Хастинапур не выдержит, поверь. Особенно такой Хастинапур.       …Подушечка всё ещё в моих до хруста сведённых руках, перед болезненно жгущими от непролитых слёз глазами, и только сейчас до меня и дошло, что на ней прихотливый золотой узор. Искусные завитки, павлиньи глазки́, пальмовые листья и изогнутые капельки-бута́ не были хаотичны и бессмысленны — постепенно проясняющийся взор мой сосредоточивался на мандале. А, хоть и какими-то неровными скачками, но всё же успокаивающийся разум медленно выуживал из памяти, что, вроде бы, созерцая такую с подобающим миром в душе, взыскующий обретает удачу в свершениях и даже исполнение праведных желаний. Вот именно, праведных.       Я тут же пожелал оказаться в Мадре.       Разумеется, ничего не произошло.       Чудес не бывает. Точнее, те, кто может их творить: махариши Дурваса и премудрая якшини — сейчас далеко, и не должно беспокоить их. Мне же стоит подумать о достижении Индрапрастхи и Кунтибходжа, — вроде бы, ничего неправедного в этих желаниях нет, а мир в душе — он придёт, вроде бы, уже подступает, только не отрывай глаз от мандалы, Арджуна, принцесса ведь даровала тебе её не просто так, — она желает тебе удачи… И её отец, и мать, и все здесь желают тебе удачи…       …Индрапрастха уже моя, я царь, восседаю на троне… жду… Он приезжает ко мне, один, без воинов, без доспехов, с белой ангавастрой через плечо, с этой трижды асурьей косой, что достигает уже середины бедра… бедра… а когда я расплету её, локоны падут до колен… О, я не стану истязать тебя, радость моя, долгожданный, о нет, пусть это станет моей маленькой местью: только ласкать, зацеловывать и…       «Индрапрастха! — твёрдо напомнил я себе, старательно отодвигая неподобающее созерцанию священной мандалы видение и скрупулезно разворачивая на его месте дворцы, дома, улицы, площадь, храм… запуская на них людей, коней, мулов с поклажей, слонов… — И Кунтибходж!»       Нынешним же утром, — мандала принесла плоды или же великолепное совпадение? — из Кхандавы прибыл зодчий со своими даровитыми помощниками, чтобы отчитаться перед нами о проделанных трудах. И сообщил, что прекрасный дворец готов к прибытию царственной особы и его семейства. С воодушевлением мастера разложили перед нами цветные рисунки, изображающие дворец снаружи и внутри, подробно рассказали, как обустроен тронный зал, рабочие покои, опочивальни, мужская и женская половины, какие новейшие украшения использованы для потолков, стен, окон, балкончиков… У меня голова пошла кругом, когда я вместе с ювраджем увлечённо рассматривал это великолепие, а особенно, когда зодчий заявил, что ежели сиятельному принцу Арджуне что-то не по вкусу, то ещё есть время заменить и переделать.       Мне нравилось всё! Может быть, потому, что моя новая царственная обитель чем-то напоминала памятный сердцу загородный дворец Айодхьи: такой же несколько вычурный и совсем не суровый. А по сути, потому, что уже всё готово, и томительное ожидание можно оставить в прошлом. Особенно же порадовало то, что, по сообщению мастеров, на этой территории приведено в порядок более тридцати домов для новых жителей, а также оказана в этом помощь тем, кто по-прежнему обитает там, не пожелав покинуть эти земли; хоть таких и немного. Заново вымощены улицы и площадь, на которой скоро снова откроет свои врата для благочестивых восстановленный храм Индрадева. Одним словом, это место можно снова именовать не какой-то там Кхандавой, а истинно Новой Индрапрастхой.       Я не мог остановится в потоке благодарностей и зодчему — почтенному Вишвакхьяте, и ювраджу Дурьодхане, проявившему обо мне и моих будущих подданных такую беспримерную заботу. По сути, я должен был сам отправиться туда вместе с мастерами, чтобы следить за работами, но меня отвлекли все эти необходимые разговоры, которые так и не состоялись. Ну, что ж, значит, придётся поторопиться с ними, ибо скоро-скоро я отбываю. Пожалуй, в спешке нередко всё решается куда яснее.       На радостях я заявил Дурьодхане, что готов уже сегодня собрать подданных и объявить им, что пора готовиться к переезду, а выехать можно уже послезавтра…       Но он внезапно перебил меня, решительно скрестив ладони перед моим носом.       — Арджуна, ты что, собираешься перебраться в Индрапрастху просто так?       Я замер в недоумении: вот что ещё может мне помешать, когда уже само тело рвётся в новую жизнь? К новым свершениям и… долгожданной встрече!       — Без коронации?!       Удивлённый возглас ювраджа был таким искренним, будто передо мной ребёнок, заявляющий о том, что кто-то тут играет в «домики» не по правилам.       — Арджуна, ты должен пройти коронацию здесь, в Хастинапуре, дабы подчеркнуть, что ты становишься владыкой союзного нам царства и получаешь корону из наших рук. На церемонию будут приглашены именитые жители города, в том числе главы тех двух общин, что желают следовать за тобой. Это необходимо! Или тебя что-то не устраивает, и ты хотел тихо короноваться сам по себе?       — Всё верно и всё устраивает, — уверил я. — Просто вспомнилось: когда нам отдавали эти земли в первый раз, Хастинапур не озаботился даже приличными проводами нас в этот поход, не то что коронацией…       — Тогда вам отдавали богами забытую бесплодную Кхандаву, и никто особо и не верил, что вам удастся что-то выжать из этих засушливых каменистых земель, полных нагов и асуров.       — Да уж, по сути, нас тогда изгоняли.       — Не обессудь, но именно так и было. Старшие во главе с Бхишмой так и не смогли смириться с вашим… хм… интересным браком, считая, что он порочит династию. Даже говоря вам, что приняли его, на деле держали за зубами знатное возмущение. Да, они хотели избавиться от вас, чтобы лишь формально это выглядело как разделение царства. Ну, и мне тогда это было по душе: признаюсь тебе, я мечтал о том, что нагам и асурам удастся избавить нас от этих бхутовых колючек Пандавов…       — А потом все были потрясены тем, что нам удалось выжать из этих земель. Не обошлось и без зависти…       — Ну, допустим, лес Кхандавы со всем живым в нём, в том числе разумным, вы просто сожгли, потому что вам Кришна разрешил. Без его дозволения вы тогда и дышать не умели, — кривая улыбка. — Город вам подарил Бхагаван Индра, потому что кое-кто — его сынок. А довёл до ума город этот асура-полукровка Майя, у которого из-за того, что его матерью была нагини, побольше мозгов, чем у остальных асуров. Оттруждался за то, что вы его пощадили в этом бессчетном уничтожении живых существ, от которого даже мы содрогнулись… но никто не назвал это преступлением, за кое следует справедливо наказать. Это только мне с братьями и чихнуть нельзя, чтобы рьяные праведники тут же не возжаждали покарать нас смертью, оживить — и снова покарать, — притворно горестный вздох перешёл в язвительный смех. — Надо сказать, Майя великолепный зодчий, — не просто так дэвы забрали его к себе — строить дворцы уже для них. Странно, не находишь: асура — слуга дэвов… вот что значит порченая кровь. Однако интересно, где он этому научился? Если помнить, какими дикими были леса, которые вы так запросто выжгли…       Слишком хорошо знакомая ядовитая издёвка в голосе заклятого братца заставила меня напрячься.       — Да, всё так и было, — деланно надменно подбоченился я. — Но потом мне ещё с полгода пришлось с нашим маленьким войском заниматься зачисткой лесов от оставшихся нагов и всяких злобных дикарей. Таковы были главные свершения высшего сенапати Индрапрастхи: отбивать у мстительных нагов хастинапурских коров и прочие подачки…       — Подачки?! — стиснув кулаки, Дурьодхана знакомо навис надо мною с хищно приподнятой над блестящими зубами верхней губой. — Хочешь ссоры, Арджуна?! — в облике его не было злобы, скорее, коварное лукавство играющего зверя, тем не менее, напряжённое. — Давно оружием не махал, желаешь поединка? Да хоть сейчас! Идём!       — Ну, допустим, начал не я… воспоминаниям предаваться…       Неуловимо взблеснувшие уже не наигранным неистовством глаза ювраджа явно дали понять, что я, кажется, поистине могу нарваться не только на поединок. Но нужно ли это сейчас? Пора идти на попятный, для упрямства нет причин: прошлое — всего лишь прошлое.       — Нет, брат Дурьодхана, ссоры я не желаю. Хотя поупражняться с оружием нам обоим пошло бы на пользу, ибо, чувствую, молодецкого раджаса нам ещё хватает — девать некуда! К слову… — я тряхнул головой и широко улыбнулся, окончательно решив перевести всё в легкое празднословие. — Асуров я там больше не встречал. Похоже, Майя жил среди нагов как изгнанник — у асуров не приняли его, видимо, за чрезмерную «шелуху в голове».       — Вот чего-чего, а её и нам хватает… как и раджаса, — Дурьодхана, шумно выдохнув, примирительно взял меня за локоть — я уже начал привыкать к этой его привычке, и она теперь казалась мне даже приятной. — Обязательно вызову тебя на добрый бой на тренировочном поле прежде, чем ты уедешь. Но сейчас не до детских забав. Нужно готовиться к твоей коронации. Думаю, следует сообщить об этом в соседние царства, чтобы они прислали своих полномочных представителей. Только в ближние, дальние слишком…       Я даже основательно уселся в кресло под давлением того, насколько всё серьёзно. Какое уж тут празднословие… А для тебя это всё ещё игра, Арджуна? Моя мечта получить корону из рук самого Ангараджа была всего лишь мечтой (ведь он сказал, что вернётся ко мне, лишь когда я уже стану царём), но, вполне возможно, с такими суровыми приуготовлениями мы ещё и дождёмся его приезда.       Я решительно сказал Дурьодхане, что хочу пройти обряд принятия короны как можно скорее, хорошо бы даже уже завтра, а царства можно будет оповестить и об уже свершившемся.       — Ишь, как не терпится на трон! — усмехнулся он. — Однако тебе придётся соблюсти традиции, иначе дядюшка Видура и почтенные ачарьи тебя с прасадом съедят и молоком с куркумой запьют. Если бы они сейчас были здесь, то первым же делом напомнили бы тебе об этом самым настоятельнейшим образом.       — О чём, брат? — я даже немного испугался.       — Что нужно высчитать благоприятный день, Арджуна.       — О боги, а я-то подумал…       — Я не особо верю астрологам, у меня даже своего личного нет. Но дабы унять наших наимудрейших, придётся отыскать для тебя парочку этих крюкотворов с их звёздными таблицами. Главное, не приближайся к тому, что при дяде Видуре: ему уже почти сто лет, и с головой там… Он из тех, кто помнит рождение ещё моего отца, но постоянно путает в памяти с моим рождением, и очень любит поныть о демонах, захвативших царство Куру ещё сто юг назад, — едкая усмешка. — Наши мудрецы… эх!.. — юврадж задумался, сжав пятернёй подбородок. — Пожалуй, тот, что служит маме, тебе подойдёт. Мудрейший Рашмикету ещё носит голову на плечах. Не будем тянуть.       Не теряя времени, он тут же отправил слугу-вестника к махарани Гандхари, дабы узнать, может ли она принять нас. И уже через четверть часа мы решительно направлялись на женскую половину дворца к покоям царицы.       Сиятельная махарани, с неизменной атласной повязкой на глазах — в тон сари, восседающая в высоком мягком кресле на помосте, пребывала не одна. В её обширной гостиной на усыпанном подушками полу и на широких подоконниках привольно расселась, словно райские птички на ветвях, целая стайка принцесс-невесток во главе с юврани Бханумати и принцессой Лакшмани. В соседнем кресле уютно расположилась раджмата Кунти с неизменной дэви Суприей на низкой скамеечке у своих ног. Одним словом, весь наш прекрасный цветник. По всей комнате стояли открытые сундуки, и на их крышках, на подлокотниках кресел, низких столиках и даже на полу в сияющем беспорядке раскинулся сонм ярких, вышитых золотом, серебром и самоцветами тканей.       — О, мадракская парча! — воскликнул Дурьодхана после приветствия. — Великолепная! Такой не изготовляют больше нигде! Я и забыл сказать тебе, Арджуна, — он обернулся ко мне. — Вместе с посланиями Ангарадж прислал нам и дары.       — Наш Карна такой внимательный, — улыбнулась махарани Кунти. — Всегда помнит, как много у нас во дворце дэви, любящих драгоценные уборы.       В этот миг сидящая у её ног дэви Суприя, с бледно-розовым (она что, ненавидит другие цвета?), расшитым турмалиновыми бусинами отрезом в руках, натянутым перед глазами, бросила поверх него резкий взгляд на меня. Настолько выразительный, что я даже отступил на шаг от неожиданности. Похоже, она не терпит меня за что-то… Но дэви тут же с раздражением отбросила ткань и отвернулась к окну.       — Даже жаль, что я не могу видеть всей этой роскоши, — вздохнула царица Гандхари, поглаживая изящными пальцами рельефное золотое шитьё на пурпурной материи, лежащей у неё на коленях. — Но мои дорогие невестки обязательно подберут для меня то, что будет мне к лицу. Мне не нужно много, я ведь почти не выхожу… Лучшее пусть достанется нашим молодым красавицам!       Несколько миловидных невесток зарделись, довольные похвалой, и кокетливо захлопали ресницами, при этом скромно отворачиваясь.       — Господин мой, — подняла голову полулежащая на подушках юврани, — твой друг Карна прислал нам ещё два больших ларца — с изумрудами и белыми сапфирами. Таких тоже нет больше нигде, кроме Мадры! Они похожи на алмазы, но крупнее и сияют мягче. Ты должен взглянуть на них, и принц Арджуна тоже: уверена, эти камни больше подходят мужам, нежели дэви. Они такие строгие!       А наш новоиспеченный аватара не дремлет. Несмотря на всю свою праведность и справедливость, ничтоже сумняшеся разграбил казну Мадры. Впрочем, это теперь его казна. Легко взял — и столь же легко отдал. Хотя и себя он никогда не обделял, и не исключено, что Ангарадж Карна ныне владеет богатствами значительнейшими, нежели весь Хастинапур, — да он и не заметит, если на всё готовое к нему явится и сотня «великочестнейших» Арджун! Однако мне не стоит забывать о своей неприглядной правде…       — Я знаю, кому они подойдут больше всех! — воскликнула принцесса Лакшмани, пересыпая в ладошках горсть прозрачных самоцветов. — Дедушке! В серебре будут очень-очень хороши!       — Владыка Бхишма не носит каменьев, — строго заметила юврани.       — Ну, если я его очень-очень попрошу… — склонила головку набок принцесса. — Я сама ему подарю вот эти три самых больших, можно, мамочка? Дедушка не сможет мне отказать, и мы обязательно увидим на нём ожерелье с белыми сапфирами!       Дурьодхана и Бханумати тепло переглянулись, сияя глазами подстать юной принцессе. Юврадж тут же запросто плюхнулся на подушки между женой и дочерью и свойски обнял обеих за плечи, притянув к себе. И лишь через пару мгновений опомнился, что оказался спиной к царственной матери, хоть она и не могла этого видеть. Легко вскочил и почтительно склонился к стопам царицы, приняв на темя её благословляющую руку, кончики пальцев которой затем слегка прошлись по его лицу.        — Что привело тебя, сын? — торжественно вопросила махарани, разом оборвав легкомысленный щебет невесток.       Астролог был вызван тут же, как только мы заявили о надобности в нём, получил задание о вопрошении звезд на предмет благоприятного дня для коронации владыки Индрапрастхи, и почтительно удалился.       А мы с ювраджем ещё некоторое время провели среди самых прекрасных цветов Хастинапура, ведя исключительно важные, но такие лёгкие и непринуждённые беседы о распределении драгоценных трофеев Ангараджа. Что-то нетронутым поступало в казну, остальное было игриво роздано всем по выбору, и даже мне досталась горсть сверкающих камней и какие-то ткани на чадары, — их на меня, смеясь, набросила сама принцесса Лакшмани, которая, похоже, взяла меня под покровительство. Даже жаль, что это обаятельное дитя уже через год достигнет брачного возраста, и ей, как взрослой добродетельной дэви, станет многое запрещено, в том числе и подобная непосредственность.       И мне не хотелось покидать это уютное семейное гнёздышко, где было так отрадно и легко. Если бы не странные взгляды исподлобья хмурых очей дэви Суприи, которая уже ни к чему не прикасалась, ни с кем не пересмеивалась, да и вовсе, поджав губы, перебралась на окно, такая чопорная и непримиримая. Бедняжка… Она ведь чужая этой семье, беззаботно делящей драгоценности, завоеванные её отважным супругом.       И ни одной из царственных дэви не известно, какой ценой они ему достались. Однако, может быть, Суприи и следовало бы узнать, что ради того, чтобы его жена и её беспечные сакхи потешили себя блестящими побрякушками, которые она так пренебрежительно бросает, Ангараджу пришлось пройти через пытки. С достоинством выдержать то, что не многим по силам. Может, это отвратит её от глупой женской мести? Но, увы, поговорить с чужой женою наедине возможности нет, а рассказывать такое маме у меня не повернётся язык.                     ***       «Вот оно… Началось!..»       Именно сейчас, когда речь уже зашла о моей коронации. Раньше никак было нельзя всё обсудить и выставить все претензии, если что-то не по нраву? Нет, именно тогда, когда уже всё решено и нет путей к отступлению, он намеревается что-то устроить.       Но это же дедушка. Следовало ожидать чего-то именно такого… просто так, без какого-то подвоха, он не станет тратить своё время на беседу со мною. И не стоит забывать, что он второй — независимый — правитель Хастинапура. Или первый?.. Для которого Дурьодхана — лишь управленец. Хотя Владыка и не выставляет это напоказ, давая внуку полную волю в решениях, но в нужный ему момент не преминёт напомнить об истинном положении вещей.       Слуга-вестник с сообщением о том, что сегодня вечером в своих покоях со мною желает беседовать Великий Бхишма, явился ранним утром, когда я ещё даже не успел полностью облачиться после сна. Ныне это требовало куда большего времени, и невозможно было обойтись без помощи слуг.       Сердце предательски ёкнуло, заподозрив неладное. И я даже не удивился тому, что обзавёлся чрезмерной подозрительностью. В таком Хастинапуре, со всеми этими разделениями власти, малопонятными заговорами и интригами ещё и не то ярмо заполучишь на душу.       А разве не может быть, что дедушка всего лишь хочет благословить меня? Но надежда на это, подобно слабому семени в засушливой земле, не имела сил прижиться и взрасти.       Однако вечера ещё нужно было дождаться, и мне сразу стало ясно, что если я не займу себя чем-то важным, бесцельная тревога просто перекусит мне глотку. Поэтому я отправился разыскивать Дурьодхану, чтобы сообщить ему о том, что желаю созвать своих будущих подданных и говорить с ними. Следовало признать, что здесь, в этом дворце, в этом городе без него я ничего не могу: даже отправить глашатаев — они не принадлежат мне.       Конечно же, я нашел ювраджа в его рабочей комнате при хранилище, вновь погруженного в многочисленные отчёты министров, прошения и прочие важные бумаги. Однако он не сидел за столом, а радостно расхаживал взад-вперёд, едва не подскакивая от переполняющей энергии, с каким-то свитком в руках.       — Арджуна! — бодро приветствовал он меня. — У нас новости! Духшасана скоро вернётся! Через три дня!       — А… где он, собственно, сейчас? — несколько оторопело вопросил я, ступая через порог.       — В Варнаврате. Следит за строительством новой дороги. Это удобный торговый путь, что соединит не одно царство. Купцы уже ликуют и дождаться не могут, и нам есть, чем их порадовать: уже почти всё готово! Скоро пустим первый караван! Заодно немного повысим пошлины, но они на радостях едва ли это заметят! — он довольно усмехнулся.       — Духшасана разбирается в строительстве дорог? — скептически заметил я.       — О, напрасно ты думаешь, что мой любимый брат — невежда. Это всеобщее заблуждение, которое иной раз нам очень на руку. Он, конечно, не блещет мудростью, да и в дорогах, сказать по чести, не особо сведущ, но его дело — присматривать за работами, а надсмотрщик из него отменный! Там даже дыхнуть боятся под его орлиным взором, не то что отлынивать. Это великолепно, что у меня так много братьев: всегда можно отправить кого-то следить за делами в разных концах Куру, не полагаясь на каких-то посторонних чиновников.       — Между вами незримая связь? — поинтересовался я, вспомнив излияния Кришны. — Как у косяка рыб? Вы чувствуете друг друга? Слышите?       — О, нет, — отмахнулся юврадж, — боги миловали меня от этого дара — слышать людей. Ещё не хватало обузы! Но связь есть… — он, задумавшись, отвернулся и снова сжал пальцы на подбородке. — Все мои братья знают, что если подведут меня и царство, то им самим будет очень и очень худо, даже если я никак их не накажу. Вот просто будет плохо — и всё, — объяснить не могу, да никогда и не пытался. Мне и самому бывает скверно, если с кем-то из них что-то не так… Но братья мои благополучны, а посему не утруждают меня этим! — с прежней бодростью закончил он.       Немного за полдень испрошенные мною у ювраджа глашатаи созвали к церемониальному дворцовому крыльцу моих будущих подданных. Их прибыло чуть более трёхсот человек, хоть и пока без семейств, но для многотысячного населения Хастинапура это было, конечно же, ничтожно мало. Однако весьма порадовало меня то, что были это не разрозненные жители, а две организованные общины, управляемые солидными на вид старейшинами. Превосходно: при переселении и обживании в новом городе мне не придётся столкнуться с дрязгами плохо знакомых между собою людей, пытающихся притереться друг к другу. Одну из общин большей частью составляли ремесленники с небольшой долей торговцев, вторую — землепашцы и гопалы. Также среди изъявивших желание сменить обстановку имелась группа воинов — около полусотни человек. Конечно, это очень мало, но постепенно я сумею усилить свою армию. Хотя было удивительно, что Владыка отпустил их, — не об этом ли он хочет говорить со мною?       Облачённый в царственные одеяния, я вышел к ним на крыльцо, тут же услышав славословия в свою честь. Над толпой даже взметнулось знамя прежней Индрапрастхи, которое наши бывшие подданные каким-то чудом сохранили. Но мне подумалось, что флаги нам придётся сменить — как изменится и вся наша жизнь. Проведя руками над толпой, дабы заставить их смолкнуть, я рассказал о новшествах и удобствах, произведённых на землях Кхандавы, ожидающих нас, сообщил о том, что в скором времени пройдёт моя коронация, куда будут приглашены высокочтимые старейшины и уважаемые люди, которых в ближайшие дни я призову на совет, ибо не за горами и переселение, и пора уже готовиться к нему — нужно многое обсудить. Дал торжественный обет приложить все силы к тому, чтобы все доверившиеся мне были благополучны, а наше новое царство процветало.       Знаю, Ангарадж сказал бы лучше. Да и Дурьодхана, думаю, тоже. Ибо я уже и не вспомню, сколь давно — не с десяток ли лет тому назад? — мне в последний раз доводилось держать речи перед множеством людей. Да и то, я никогда не был кем-то выше, чем сенапати Индрапрастхи, и мне подчинялись только воины не слишком большой армии. Светским правителем я не был никогда. Но вовсе не чувствовал себя не способным им стать. Когда мне вновь воскричали славу, я напомнил своим будущим подданным о том, что за многое благодарить им следует ювраджа Дурьодхану и его зодчих, а также Владыку Бхишму.       Последнего я ввернул, скорее всего, потому, что встреча с ним беспокоила мой разум всё сильнее. И по окончании выступления принялся тщательно готовиться к ней. Прежде всего, сменил броские царственные одежды на простые белые, даже несколько аскетичные. Вспомнил даже, что дедушка предпочитает серебро золоту… но, увы, серебряных украшений у меня попросту не оказалось. Вот тут и пригодилось строгое ожерелье с белыми сапфирами, которое успела заказать для меня ювелирам своей матери принцесса Лакшмани. С дозволения отца она преподнесла мне его вчера — будто чувствовала, что именно такое понадобится принцу Арджуне всенепременно.       И когда после заката я не без трепета вошёл в рабочие покои Великого Бхишмы, то увидел, что деловитые ручки принцессы побывали и здесь: первым, что бросилось мне в глаза, были три крупных белых сапфира на груди Владыки, искусно оправленные в серебряную вязь. Узрев их, я почувствовал облегчение: всё-таки дедушка не всегда бывает непоколебимо суров, ему не чуждо ничто человеческое, в том числе и простая родственная уступчивость. Может быть, и мне он не готовит ничего ошеломляющего?       Владыка расслабленно восседал на удобном мягком ложе со спинкой, уложенном валиками и бархатными подушками. Хотя перед ним стоял широкий стол с разостланной на нём картой окрестных царств, всё же видно было, что дневные труды его уже окончены: карта полусвёрнута, а на освобожденной от неё части стола — большое двухъярусное блюдо с фруктами: внизу свежие, в верхней чаше — засахаренные; и прозрачный сосуд с золотистой мадхвикой. Рядом стоял серебряный кубок, другой Владыка держал в руке.       — Моё почтение, сиятельный, — я сложил руки на груди и склонился, краем глаза отмечая, что припасть к стопам не получится — властитель сидел так, что к нему невозможно было приблизиться.       — Садись, Арджуна, вкушай, пей, — произнес он, пригубив кубок. — Разговор нам предстоит долгий.       В его голосе мне послышалась лёгкая издёвка — смутно это напоминало тон Ангараджа, вознамерившегося предаться сарказму. Да и вообще, чем-то они были неуловимо похожи: манерой держать себя, жестами, сталью в звучном низком голосе… Или мне казалось?       Я уселся за стол напротив дедушки и позволил себе дерзость потянуться к золотистому сосуду.       — Арджуна, я не собираюсь ходить вокруг да около, — резко бросил хранитель трона Хастинапура, отставляя кубок. — Мне ведомо, во что ты ввязался, — он выдержал вескую паузу, прямо глядя мне в глаза. — В заговор против меня.       Пытаться отвертеться жалким: «О чём вы, дедушка? Не понимаю», — не имело смысла. Да и не подобает мне вести себя столь плачевно.       — Вам всё известно, Владыка, — я лишь подтвердил очевидное, внутренне сжавшись.       — Мне это было известно задолго до того, как мой дорогой внук и его бесценный друг обо всём договорились. Личные размолвки мешали… да так, что я уже думал: не пора ли мне самому подтолкнуть их к этому решению?       — Самому? — я даже отшатнулся. — То есть, вы… вы… не против?       — Если бы, зная обо всём, я был бы против, сейчас в Хастинапуре не было бы так спокойно. И не только в Хастинапуре… Но зачем чинить препятствия тем, кто являет собой единственную надежду на возрождение царства Куру? Этим бы я просто подрубил под корень самого себя.       Повисло молчание, во время которого я пристально разглядывал лицо Владыки — отнюдь не расслабленное, как могло бы показаться по его позе. И пытался понять…       — Дедушка, вы хотите сказать… что не против собственного смещения? Не против лишиться власти?       — Арджуна, я прожил столько лет сверх меры, и все эти годы нёс на себе эту самую власть, что даже удивлён, что до сих пор не нашлось желающих меня сместить. Увы, но это значит, что в роду просто не было сильных — тех, кто воистину достоин и способен стать властителем. Слабых, больных, калек, рано умирающих, странно рождённых было предостаточно, — мне уже доводилось думать, не постигло ли династию вырождение, не наступил ли её закат… В такие времена на трон зарятся и нередко захватывают его какие-нибудь сомнительно родовитые выскочки, основывая новую династию. Но я не желаю этого! Я дал обет, что буду жить до тех пор, пока на троне Куру не воссядет истинный правитель: сильный, умный, решительный, благочестивый. И именно из нашей семьи.       — Вы зрели такого в принце Юдхиштхире, — осмелился перебить я.       — И это было моей ошибкой. Добродетель далеко не всегда соседствует в одном человеке с умом и силой. Слаба та праведность, что способна перерасти в изуверство.       — И здесь вам всё известно.       — Арджуна, мне известно много больше, чем ты даже можешь себе представить. Надеюсь, не станешь спрашивать, каким образом? Это останется при мне. Впрочем, с тем, кого я прочу ныне на трон, кое-какими стратегическими секретами я поделюсь, — махараджу Дурьодхане они пригодятся.       — Махараджу Дурьодхане? Значит, вы готовы…       — Уступить ему? Не-ет… не в моих привычках уступать так просто. Но довести заговор до конца я ему позволю. Точнее, ему и радже Анги. За эти годы я успел понять, что боги редко посылают миру людей такой дар, как совершенного царя — чтобы в нём сочеталось абсолютно всё, что должно. Внук Дурьодхана показал себя великолепным правителем, я, прямо сказать, в истинном восторге! Не ожидал. Но он не полководец… хотя, признаюсь, в этом есть доля моей вины. Однако это поправимо, ибо у него имеется прославленный победами соратник. Одним словом, я принял решение составить совершенного правителя из двоих. Надеюсь, они будут ладить друг с другом, хотя у меня и есть сомнения на этот счет…       — Если вы уже всё решили, дедушка, то почему просто не объявите о своём решении? Проведите коронацию…       — Это ещё не решение. Оно будет принято после того — и на основании того — как они осуществят свой заговор. Меня весьма занимает, как они его проведут: сколько в этом проявится ума, силы, решительности, хитроумия, коварства и — благородства. Скажешь, одно противоречит другому? Отнюдь. Совершенный политик — тот, кто умеет балансировать на этой грани, не упиваясь ни тем, ни другим. Разумно и беспристрастно. И если мне понравится, как всё пройдёт, я добровольно и с радостью приму отставку и удалюсь в ашрам своего высокочтимого гуру Бхагавана Парашурамы, благословив новое правление. Но если нет…       Этот тон и многозначительное молчание после выразили больше всяких слов. В голове моей складывалась странная и противоречивая мозаика… И вот опять, именно я почему-то выслушиваю нечто такое, что мало кому следует знать!       — Но зачем вы говорите это мне, дедушка?       — А чтобы в случае чего ты мог предупредить их. Но только именно в случае чего. Ты не побежишь прямо сейчас к Дурьодхане, чтобы рассказать ему. Ибо едва ли им будет преславно узнать, что вся их сложная многоступенчатая затея — с моей стороны всего лишь игра в поддавки. Да и то лишь в том случае, если мне придётся по нраву сам ход игры. Не унижай так своих друзей.       «Мы все для него — что малые дети. Он не принимает нас всерьёз… или очень сильно стремится это показать», — такое у меня было чувство, когда я наблюдал за Владыкой, снова расслабленно откинувшимся на подушки с небольшой гроздью лилового винограда в руке, которая, похоже, сосредоточила на себе всё его внимание.        — Сейчас не расскажу, — прервал молчание я. — Но я предупреждён, значит, и они предупреждены. Если это будет необходимо, я не стану молчать. Но как вы отнесётесь к тому, если против вас не будет затеваться никаких коварных хитростей? Не сочтёте ли прямоту и честность намерений недостатком политиков? Дело может дойти до вызова на поединок…       — О! — вскинул блеснувшие глаза Владыка. — И это я предполагал: раджа Анги давно мечтает помериться со мною силой. Но у него нет шансов.       — Ужели? — я склонил голову набок. — Вы уверены, что не недооцениваете Ангараджа?       — Или не известно тебе, Арджуна, что я владею способностью предугадывать действия противника? Дар ли это богов или же плоды многолетнего боевого опыта, но по взгляду, дыханию, равновесию и десяткам других примет, мало кому заметных, я ясно вижу не только ближайшее движение противостоящего мне, но и десяток-два последующих. При этом и направлять их, будто за руку ведя, и сбивать ведомого с толку очень легко. Уже перед началом боя я могу сообщить практически всякому противнику, чем он закончится, вплоть до того, в какую часть его тела вонзится мой клинок, сражая его. Я не знал поражений, Арджуна. И если у меня как на ладони любой соперник — самых разных боевых школ, манер боя, тактик, повадок и ухваток, то уж своего-то — парашурамашишью — предвидеть и вовсе не составит труда.       — Вы думаете, что если вас учили одинаково, то с тех пор ничего не изменилось? У Ангараджа давно уже своя манера боя, и, насколько я знаю, она неповторима.       — Неповторима, но не непредсказуема. Едва ли это сложно — понимать сильные и слабые стороны такого воина, как махаратхи Карна. Он очень силён, тренирован, неутомим — но не тяжеловесен. И в бою против мощных, слонотелых противников подобные обычно ставят на скорость и ловкость. О, без сомнения, в этом ему нет равных! — не просто так его называют марутой… Но мне известны слабые стороны этой тактики, и они могут сослужить ему плохую службу в сражении со мной. А здесь я поддаваться не намерен. Так что пусть непобедимый генерал хорошо подумает, прежде чем выставлять себя на позор. Звание высшего сенапати Куру он может получить и без этого, если я сочту его достойным.       — И это вы говорите мне для того, чтобы я предупредил его?       — Если захочешь унизить.       — В таком случае он вызовет вас непременно!       — Если пожелает это сделать, то его и ваджра не остановит, — мне изрядно известна гордыня и упрямство нашего достославного выскочки. Но я не знал поражений, а он… Подумать только! — Владыка усмехнулся, бросив в рот виноградину. — Его одолел какой-то жалкий ракшас!       Я едва не поперхнулся мадхвикой, которой наконец решил отведать.       — Вам и это известно!       — Разумеется. Скверным я был бы регентом, если бы не имел своих осведомителей везде, где мне это нужно. А уж деяния генерала Карны только глупец оставил бы без пристального внимания. В его армии имеются мои соглядатаи. Правда, он раскусил это очень быстро, и с тех пор просто позволяет им быть — то ли из почтения ко мне, то ли, напротив, из презрения: мне, мол, Бхишма, нечего от тебя скрывать. Хотя кое-что скрыть ему бы не помешало…       Красноречиво взглянув искоса, он снова отвлёкся на чашу с фруктами, взяв сверху дольку засахаренной бильвы. Затем отпил мадхвики из кубка, продолжая испытующе взирать на меня. А я уже не без внутреннего содрогания понимал, к чему он клонит и в какую сторону может пойти эта странная беседа. И единственное, что мне подобало сейчас, — хранить молчание.       — Арджуна, — наконец снова заговорил Владыка, — когда ты появился в его лагере, мне тут же донесли все подробности. Да, все, — подчеркнул он. — Нет, я не собираюсь врываться в чужие опочивальни, всё это личное дело каждого… но не тогда, когда касается царств! И, я думаю, ты прекрасно понимаешь, что не будь у раджи Анги этой порочной связи с тобой, он рассматривал бы тебя претендентом на трон провинции Куру Индрапрастхи в самую последнюю очередь! Да и вообще, отдавать что-то Пандавам… О мире с вами и речи бы не было!       Я ухватился за эти слова, как тонущий за хвост крокодила.        — Так разве мир — это плохо, дедушка? Вы желаете войны?       Владыка некоторое время веско молчал с едва заметной ироничной улыбкой. А в моём взбудораженном разуме всплыло суровое пророчество о том, что ему суждено погибнуть именно в великой войне, не иначе достойной его… Однако дедушка, с утончённым удовольствием смакующий изысканные лакомства, вовсе не выглядел человеком, грезящим завершить свою слишком долгую жизнь.       — Примирение династии — это прекрасно, — наконец явил он. — Это именно то, о чем я мечтал, — но думал, что безнадёжно. За это мне даже следует воздать тебе благодарность, — он не без плохо скрытой колкости сложил ладони на груди. — И всё же… в наших новых учениях считается, что ради достижения праведной цели допустимо использовать неправедные пути. Для утверждения дхармы все средства хороши, и сколь бы порочными и беззаконными они ни были, они не адхарма, если в итоге торжествует благое.       Он снова взглянул на меня пытливо, будто безмолвно вопрошая, как я отношусь к этим «новым учениям» (о которых я прекрасно знал, откуда и от кого они идут). Я не ответил, положив для себя, что там, где есть возможность промолчать, следует держать уста на замке.       — Такое учение могли придумать только очень молодые риши, — продолжал Владыка, — которые ещё не справились со своим раджасом и слабостями, да только спят и видят, что бы могло им безвозмездно потакать. Я отвергаю эти сомнительные мудрости! Извечная дхарма наших отцов и дедов, законы Ману и заповеди кшатрийской чести — вот та единственная истина, по которой следует жить праведному кшатрию! А уж тем более — праведному царю! Надеюсь, дорогой внук, тебе известно, что такое дхарма царя? Помнишь ли ты о том, как во имя неё сам Бхагаван Рама, махарадж Кошалы, отдалил от себя свою любимую супругу Ситу-дэви? Ибо царское семейство должно быть безупречно, ведь оно пример для подданных! А на праведной Сите лежали подозрения кошалов, и те начали считать, что и им теперь можно всё то, в чем они подозревали свою махарани. Сердце царя должно быть беспристрастным и уметь поступиться лично ценным ради общего блага!       С царапающим комом в груди я продолжал безмолвно и напряжённо взирать на твердословного оратора. Да, он изрекает истину, это несомненно. Истину, от которой становится нестерпимо больно, ибо нетрудно догадаться, какое требование последует за этими древними притчами.       — Не сторожись так, Арджуна, — чуть более мягко добавил дедушка, вновь отведав мадхвики. — Я не собираюсь требовать от тебя пресечь эту связь и отречься от неё. В конце концов, это решительно запрещено только брахманам, а для других варн нет определённого мнения. Моё же таково: нет праведности в том, что вызывает желание быть скрываемым, и именно сокрытие правды — есть адхарма. Я считаю, что твои подданные должны знать, за что их правитель получает корону.       О боги…       …Не смогу я открыть вам, премудрый хранитель трона, сколько сомнений и стыда я некогда пережил, терзаясь о том, что царством меня всего лишь вознаграждают, словно блудницу, за услуги на ложе… И какого труда стоило Карне переубедить меня. И — да хотя бы из уважения к приложенным им усилиям! — я не позволю себе вернуться к прежним сомнениям!       — Значит, вы считаете, дедушка, — наконец прорвалось моё возмущение, — что сам по себе как таковой я не достоин короны? И не мог бы получить её за подобающие качества?       — Почему же? Я не вижу никого более достойным управлять нашей провинцией Кхандавой, чем сын царя Панду Арджуна. Но я уже говорил: тебя рассматривали бы на эту должность в последнюю очередь, если бы не… адхарма. Твои подданные должны это знать. Ибо неправеден тот царь, которому есть что скрывать! Если ты следуешь дхарме, ты должен всё рассказать им и Совету до коронации. И тогда уже они примут решение, готовы ли, чтобы ими правил тот, кто получает подачки за… О нет, у меня нет цели обидеть тебя. Я лишь ратую за соблюдение Закона и правду. Если они примут тебя и с этим, ты станешь правителем. Но тогда лишь на твоей ответственности будет греховность, что воцарится среди твоего народа от помыслов, что если царю можно, почему нам нельзя? Тебе с нею бороться, и мне сложно представить, как это получится у правителя-вешьи. Тебе самому и друг другу захотят продаваться за должности и золото… и это станет бедствием твоего царства. Если же не примут — снова отправишься в изгнание — по обету у тебя ещё два года! Ну что, Арджуна, ты готов следовать дхарме и проявить честность?       То, что я слышу, невыносимо. Настолько, что всё существо моё отказывалось верить — не только разум, но и тело. Оно отозвалось рвущей болью в мышцах, будто их скручивали, безжалостно врезаясь, жёсткие власяные путы.       Но ответ на подобное у меня был только один.       — Нет, Владыка. Я никогда не сделаю достоянием чужих ушей то, что касается только меня. Тем более, не раскрою посторонним доверенной мне тайны другого человека.       — Тогда это сделаю я.       Что?!       — У тебя ещё есть время до коронации, Арджуна. Время осознать и самому оповестить подданных о своём изъяне. Они имеют право выбора! Но если тебе не достанет решимости быть честным с ними, в день твоей коронации перед всем собранием: семьёй, министрами, старейшинами общин, послами — я обличу правду о тебе! И пусть Совет принимает решение. Я не стану давить на них, но оповестить истину — мой долг!       Немыслимо… Невозможно… Это не может быть подлинным, неподдельным… Тут какая-то хитрость, интрига…       — Почтенный дедушка, вы хотите испытать меня? Как ювраджа и… Оценить, как я поведу себя в сложных обстоятельствах? Вы ведь не сделаете этого в самом деле!       — Мне незачем тебя испытывать. Я и так знаю, что достоин и можешь стать хорошим правителем. Но причина твоего восшествия на престол должна быть известна. Уясни себе, Арджуна: это не шутка и не проверка на прочность. Я сделаю это.       — И… вы сможете сказать такое в присутствии… мамы?.. махарани Гандхари и…       — Я позабочусь о том, чтобы в этот день в тронном зале не было женщин. Но это лишнее подтверждение моей правоты: неправеден тот, кому есть что скрывать от собственной матери!       Когда беспощадная истинность намерений Владыки в полной мере дошла до моего сознания, эти покои, их стены, мебель и украшения слились перед глазами в мучительно корчащиеся пятна мрака. Но разум продолжал лихорадочно работать, отлавливая и взвешивая последствия и потери, дёргающиеся в сумбурной пляске…       — То, что вы намерены сделать, жестоко, — наконец ответил я. — И единственно правильным решением для меня стал бы отказ от короны. Прямо сейчас. И я свершил бы это, если бы речь шла обо мне одном. Но есть ещё Драупади. Именно для неё я, по большей части, желаю достичь Индрапрастхи. И если она узнает, что меня публично располоскали перед собранием и вновь швырнули в изгнание, то точно решит, что всё это затевалось лишь для того, чтобы снова унизить нас. И тогда войны не миновать!       …И лучше не думать о том, что будет с Драупади, когда она узнает о моей «причине». А ведь из столь многолюдного собрания вести распространятся с быстротой молнии…       — Было бы кому грозить нам войной… Не пытайся, Арджуна, манипулировать мною посредством вашей малоправедной жены и её чувств. Вы оба с нею по Закону ещё два года пребываете в изгнании и не имеете права входить в политику! Если мы решили закрыть глаза на это нарушение ради мира в династии, то это не значит, что следует закрывать их на грехи тех, кто претендует на власть. Либо вас примут — либо отвергнут, — так решит Совет. У нас немало мудрых людей для принятия такого решения.       Эти хастинапурские мудрецы, о которых невозможно не вспомнить без содрогания… Давящей тяжестью накрыло совершенное понимание: меня не примут. Драупади снова будет мучительно оскорблена — и уже не вынесет этого. Может и исполнить свою угрозу — войти в огонь…       И это — дхарма?       Но глядя в стенобитные глаза её несокрушимого столпа, я понял, что ничего больше не скажу ему о Панчали. Этот человек уже прославился тем, что во имя дхармы и справедливости доводил женщин до костра.       Отказаться от трона я не могу. А значит, единственное, что возможно для меня, — это противостоять: в день коронации убедить собрание в неправоте обличителя. Этих пресных, затхлых, помешанных на демонах «мудрецов»? Едиными лишь, на кого я мог надеяться, были мои подданные: людям, уже прошедшим через испытания, должна быть свойственна рассудительность.       Мне еще не известно, через сколько дней состоится коронация, но за это время я должен сделать всё, чтобы завоевать доверие, уважение и любовь моих людей. Убедить их в том, что лучшего правителя, чем я, им не найти, что я буквально послан им богами. Чтобы ничто уже не могло отвратить их от меня. Ничто. Я ещё не знал, как я это сделаю, но свободная яростная решительность, пришедшая в сердце на смену теснящему плену отчаяния, встала внутри железным стержнем, не давая обрушиться.       — Вы утверждаете, что праведник должен быть беспристрастным, — с уже нескрываемым ядоносным гневом в голосе заявил я, — и ради общего блага поступаться благополучием тех, кто дорог его сердцу. И не зрите в этом жестокости. Что ж, вы славитесь мудростью, и я готов внимать ей, — я громко схлопнул ладони на груди, тут же сжав их в жёсткий замок. — У меня только один вопрос, мудрейший, и я желаю исчерпывающего ответа! Что важнее всего в достойном правителе: мудрость, сила, умение управлять, решительность, стойкость — или же праведность?       — Праведность, — с несокрушимым спокойствием ответил хранитель трона.       — Значит, вы предпочтёте умному и сильному, но с неким огрехом, царю — безвольного и безмозглого, лишь бы был праведен?       — Слабый и глупец не может быть праведным. Дхарма — это усилие, для следования ей нужна огромная внутренняя мощь. Правда — это лишь второе название смелости. Тот, чья суть — бесстрашие, не убоится правды. Принц Дурьодхана не устрашился, приняв решение раскаяться в своих грехах и очистить карму. Потому я и склонен к нему сейчас…. Дело за тобой, Арджуна.       — Никогда, — я твёрдо приложился раскрытой ладонью к столу, резко вставая, чтобы уйти.       Да, это было непочтением, но у меня решительно не оставалось желания на церемонии.       — Не советую тебе тут же мчаться к Дурьодхане, — бросил Владыка мне вслед. — Он не поможет тебе. Так ещё и потаканием пороку утратит моё расположение.       Но я и так не собирался идти к ювраджу. Это только моё дело.       — Не знаю, какому учению вы следуете, мудрейший, — добавил я уже у выхода, — но я слышал другое: основа праведности — милосердие, основа же милосердия — терпение. Сам я стерплю многое, Владыка! Если меня назовут недостойным, я признаю это и вернусь в изгнание. Но если из-за вашей «дхармы» пострадает дивный лотос Панчала и рухнет мир в династии Куру, зиждимый с такими усилиями, этого вам не прощу не только я, но сами боги!       — Было бы кому мне угрожать, — усмехнулся уверенный в своей мощи властитель. — У тебя впереди ещё два года изгнания. За это время тебе достанет ума раскаяться в своём падении. Тогда ты снова сможешь примириться с сыновьями Дхритараштры — уже без него. Только истинно чистым подобает занимать…       Но я уже не слушал эти несущиеся мне вслед насмешливые нравоучения. Моя собственная судьба мало волновала меня — изгнание не станет для меня карой. Но вот все те люди, которые тем или иным образом зависят от моего воцарения, от моей победы или поражения…       Когда я добрался до своих покоев, взметённый разум не прекращал своего навязчивого труда, и здоровая злость, с одной стороны, подстёгивала его, словно упряжку боевой колесницы, с другой же — мешала сосредоточению. И в этом ожесточённом хаосе меня внезапно пронзила с виду показавшаяся весьма здравой мысль.       От коронации я не откажусь. Но нужно отложить её — на как можно более долгий срок. Да, это не станет благом ни для людей, доверившихся мне и ждущих от меня решительных действий, ни для Драупади, но ещё хуже будет, если…       Нужно дождаться приезда Ангараджа в Хастинапур и того, к чему приведёт заговор. Если, так или иначе, власть окажется в их руках, а Владыка удалится в ашрам и перестанет влиять на правление…       Но его слово даже как саньяси будет иметь вес, и если он не отступится…       А он не отступится.       Теперь эта мысль уже не казалась мне благоразумной. Но другой у меня не было.                     ***       Уже светало, когда я провалился в короткий, мятущийся сон. И даже не удивился, когда в мои тревожные видения снова пришёл Карна.       Но в этот раз он не подпустил меня к себе. И не жарким возлюбленным он был, а словно богом. Сияющим, неприступным, с лучезарным взором и воздетой в благословении дланью.       — Отринь сомнения, Арджуна. У преданных мне не бывает бедствий и печалей.       Глаза мои тут же распахнулись, уставившись в лепнину потолка. В моей жизни уже было такое… Во снах или наяву, в утешительных грёзах своих, подобных детским, я уже слышал эти слова — или хотел слышать. Но — от другого человека. Того, чьё имя соотносили с самим Вишнудэвом и повторяли, как мантру. Того, кто с непревзойдённым искусством умел делать так, чтобы люди чувствовали себя слабыми, как младенцы, исполненными тревог, неуверенности, вины, — дабы шли к Нему за утешением и обретали покой и благо только в Нём…       Неужели же и наш сиятельный трущобный аватара ведёт себя так же — со всеми теми, кто приходит под его руку? Потому они так и покорны, и сдаются ему с обожанием и радостными чаяниями?       Нет… это всего лишь мои сны, моя слабость… Мне бы только предаться кому-то и ждать, что за это меня упасут, словно тельца, от бедствий и печалей. А если нет, то чтобы было кому это вменить! Кого обвинить во всём том, с чем не справился сам…       Но я ведь уже давно отказался от такого пути, осознав его жалкую суть, уже много лет полагаюсь только на себя. Так ли это? Не сменил ли я всего лишь кумира своей преданности и ожиданий? Не стану думать об этом — раздирающие самопостижения не приводят ни к чему, кроме трясины отчаяния. Единственное, что мне нужно осознать сейчас: в обрушившихся на меня внезапных трудностях Карна не поможет мне. Никто не поможет. Это только моё дело. Мой долг — защитить нас обоих! Вовсе не удивительно, что в ночные грёзы на мягких лапах прокрадывается столь постыдная слабость, но это не значит, что я позволю ей взять надо мною власть.       Пытаться заснуть было уже бессмысленно, и я, набросив лёгкие утренние одежды, вознамерился выйти в сад. Утренняя прохлада всегда успокаивала меня и проясняла мысли. Но в этот миг в двери моих покоев почтительно постучали.       — Вам письмо, сиятельный принц, — вошедший слуга с поклоном передал мне инкрустированный золотом и каменьями вычурный футляр для свитков.       Сердце радостно встрепенулось от мысли, что это Дурьодхана передаёт мне очередное послание от Карны. Но почему в такую рань?       Однако пристального взгляда на футляр было достаточно, чтобы с острым разочарованием понять: это не от него. Привыкший к походной сдержанности генерал не рассылает своих вестей в столь прихотливо роскошных оболочках, да и ювраджу незачем украшать послание для меня.       — От кого оно?       — Мне не велено говорить, блистательный, — слуга склонился ещё ниже. — Велено сказать, что написано оно во дворце, а также что не отравлено и ничем не опасно. Если светозарный пожелает, я сам вскрою его и разверну. А читать я не умею.       Эдакое предупреждение не добавило мне радости. Что за интриги, и причём опять здесь я?       Когда по моему молчаливому повелению вестник раскрыл письмо, от изящного, вырезанного по углам округлыми фестонами листа тонкой рисовой бумаги пахнуло душным ароматом. О боги, неужто женщина? Любовное послание? Я уже успел, сам того не желая, похитить здесь чьё-то сердечко? Только этого мне сейчас и не хватало…       Но благоухание было слишком весомым, скорее, из тех, какие предпочитают мужи. И не сердечно памятный мне сандал, — это была тяжёлая, вязкая амбра с пронзающими её терпкий дух острыми иглами белого мускуса. Это не может быть дэви, они больше любят нежные душистые цветы. Но кто тогда?       Так и не прикоснувшись к письму, я прочёл его в руках слуги.              «Высокочтимый принц Арджуна, сегодня тёмной ночью после восхода луны прошу вас прийти в Аграддха-локу – заброшенную юго-западную галерею дворца. Там давно никто не бывает, никто не увидит нас. Приходите один и тайно. Мне необходимо говорить с вами».              Подписи, разумеется, не было. И в первое же мгновение пришло твёрдое решение: я никуда не пойду. С меня и так достаточно заговоров и интриг, не желаю я более быть втянутым в нечто вовсе мне не нужное, способное лишь усугубить моё и без того шаткое положение.       Но… у Владыки Бхишмы осведомители по всей Бхарате, а у меня их нет нигде. В получении важных сведений я, подобно Ангараджу после бегства из Мадры, могу рассчитывать только на себя. А если я упущу что-то значимое, судбоносное?       Как бы там ни было, нужно идти. Разумеется, не без оружия. Но до тёмной ночи ещё далеко, день только начался.       После утренней трапезы у меня испросил приёма астролог махарани Гандхари. Рассевшись за широким столом, почтенный Рашмикету разложил на нём свои звёздные таблицы и камешки со знаками накшатр и важных планет.       — Звёзды рекут, — степенно явил он, — что благоприятнейший день для вашей коронации наступит через восемь дней. Мангала в Криттиках предвещает правителю, вступившему на престол в этот день, победы, положение Кету относительно линии движения Бхаргавы — благоденствие, Чандра в Рохини с переходом в Пушью — любовь и почитание, а затмение Шани…       — А не могут ли звёзды, — почтительно прервал его я, — предречь, что ближайший благоприятный день для коронации наступит через луну? А лучше — через полторы.       — Нет. Звёзды рекут, что через луну вас уже не будет в Хастинапуре.       — А не рекут ли звёзды, где именно я буду через луну?       — Об этом я их не вопрошал.       — Так вопросите.       Что ж, маневр не удался. Но мы повременим пока сообщать точные сведения ювраджу и остальным.       …Мне прежде не приходилось бывать в юго-западной галерее дворца, заброшенной ещё в незапамятные времена правления махараджа Шантану. Доводилось лишь слышать, что именно там великий царь получил дурное предзнаменование о старшем сыне своём Читрангаде, но не поверил ему. А оно сбылось: на следующий же день юный юврадж погиб на охоте от стрелы потревоженного им гандхарва. И тогда правитель в отчаянии проклял это место, поразившее его неверием, из-за которого он не озаботился тем, чтобы предотвратить беду. А ведь мог бы не пустить сына на охоту… и история династии Куру пошла бы иначе. С того дня эту галерею стали именовать Аграддха-локой — Обителью Неверия, и все живущие во дворце стали избегать её. Хоть проход туда не был закрыт, но уже много лет никто не бывал там в страхе перед проклятием Шантану. Хотя едва ли ошибусь, полагая, что за это время то и дело находились те, кто использовал это укромное место для тайных свиданий разного рода. Ничего не скажешь, удобно. Нужно только обладать отчаянной смелостью и… неверием! В эти самые проклятия.       Что ж, если хитроумный незнакомец ничего не боится, то и я не устрашусь. Однако оружие всё же возьму: короткий меч и два ангских кинжала, которые меня никогда не подводили. Хорошо бы облачиться в доспехи, но это невозможно сделать без помощи слуг. А меня просили прибыть тайно, значит, об этом похождении не должна знать ни одна живая душа. Что ж, положимся на мою новую силу, которая вновь напомнила о себе, протянув тело тонким трепетом от основания мозга до кончиков ногтей, — явно застоялась и рвётся в дело. Неужели придётся использовать её? Иначе не было бы таких пронизывающих напоминаний…       Аграддха-лока встретила меня мертвенно мерцающей тьмой. Галерея была открытой, выходила на пустырь за дворцовым садом, стылый свет подёрнутой седыми облаками убывающей луны проникал в частую колоннаду подобно длинным бледным рукам, придавая влажному мрамору покрытых пятнами плесени колонн зеленовато-болезненный цвет. Безжизненная тишина оглушала…       Заворожённо оглядываясь, я прошёл сквозь ряды колонн по направлению к мучительно чарующему лунному сиянию… в призрачном ореоле которого узрел у балконной ограды тёмную фигуру.       Она стояла ко мне спиной.       Она.       Это всё-таки женщина…       Длинное покрывало, ниспадающее до пола, делало тень бесформенной, но всё же не могло скрыть её невесомой хрупкости. Тонкая рука в браслетах вцепилась в балюстраду, словно сведённая смертным страхом…       Мне захотелось уйти. Я не готов сейчас к любовным признаниям, как бы это ни льстило моей тщеславной особе. А хуже всего то, что даже по силуэту видно: это не служанка, а одна из драгоценностей рода Куру. А в нём не найти ныне взрослых незамужних девиц. О, нет, ничего неразумнее не будет для меня, чем соприкоснуться в такого рода тайнах с одной из жён моих двоюродных братьев. Прочь отсюда, немедленно!       Но… почему, если это дэви, то она не может призвать меня по другой причине? Или царицы и принцессы не влияют на политику? Не так явно, как их отцы и супруги, но всё же… И именно им свойственна в таких делах таинственность. А если я упущу что-то важное?       — Дэви… — тихо окликнул я её. — Вы звали меня — я здесь.       Незнакомка вздрогнула, ещё сильнее вцепившись в мраморную ограду, но не обернулась.       — Госпожа, вам нечего опасаться. Если вы желаете что-то сообщить мне, но остаться неузнанной, я не стану просить вас обернуться ко мне. Сокройте лицо своё под покрывалом и говорите смело. По голосу я не узнаю вас.       — Нет… — рвано прошептала она. — Я не вам должна говорить, а с вами! О милостивая Саптаматрика, пошли мне бесстрашия на благое!       В тот же миг от резкого рывка тяжёлое покрывало упало к ногам женщины, она порывисто развернулась, и в мутном свете луны блеснуло драгоценной вышивкой её сари…       Розовое…       — Дэви Суприя… — ошеломлённо прошептал я, невольно отступая в тень колонн.       Она стремительно бросилась ко мне с протянутой рукой, будто желая остановить, — и застыла всего в паре шагов, заломив ладони у груди.       — Прошу вас, выслушайте меня… Не уходите… — подняла глаза, блестящие от слез, казавшихся в неверном свете такими же розовыми.       Что-то содрогнулось у меня внутри. Да, здесь явно не политика, этот прекрасный цветок слишком хрупок для её суровых испытаний. Только об одном она может говорить со мною: о своём супруге, о котором я могу что-то знать, раз уж прибыл сюда с его руки. Сердце в мгновение слиплось от вязкой подозрительности: а если она собирается вопрошать о нём не от себя, если она подослана кем-то? Кем-то, кто желает знать, когда именно Ангарадж прибудет в Хастинапур, по какому пути, с каким войсковым составом, намерениями? Кем-то, кто желает ему помешать, устроить западню…       Но ведь мне ничего об этом не известно, значит, и выдавать нечего. Да и кто бы стал подобным образом окручивать меня? Владыке Бхишме и без того ведомо много больше, чем я способен представить. Он может предугадать нас всех на десять ходов вперёд. Махараджа Шакуни нет в Хастинапуре. А остальные… Не из Магадхи же здесь за нами так следят! И оттуда — да откуда угодно! — не стали бы делать это через такую, как Суприя.       Не иначе это Аграддха-лока так действует на меня… Ибо глядя в эти перепуганные, кричаще бесхитростные глаза, исполненные надрывного упования, на дрожащие мокрые ресницы и полуоткрытые пунцовые губки, я бесповоротно понял, как глупо ошибался в своих нездравых подозрениях. Эта розовокрылая голубка просто по природе своей не может быть шпионкой — никто бы не доверил ничего подобного птичьему мозгу.       Острая жалость полоснула сердце. Раз уж выдавать мне нечего, то я просто обязан хоть немного успокоить истерзанную жену… моего возлюбленного…       Задвинув поглубже неуместные сейчас сердечные протесты, я сделал шаг из тени.       — Слушаю вас, дэви. Уповаю, что ваши чаяния не окажутся напрасны, и я поистине смогу быть вам полезным.       И она заговорила. Не размыкая молебно сведённых дланей, торопливо, сбивчиво, но с несокрушимой уверенностью отчаяния поведала мне все свои обстоятельства, всё то, что я и так уже знал от махарани Кунти. И откровение это не казалось диким и непристойным, нет! — это было нечто иное: будто сама Праматерь Адити отверзала её уста, наделив смелостью. Но всё же…       — Почтенная дэви, — осторожно сказал я, когда она умолкла, опустив голову под гнетом прилившей мучительной скромности. — Не подумайте только, что я собираюсь назидать вас, но… благочестивые жены не говорят о подобном чужим мужчинам.        — Я знаю, что это грех. Но когда тебя ведут благие надежды, через него можно пройти достойно. Не осуждайте меня прежде времени. Прошу, дослушайте!       Я смиренно склонил голову, так же сложив ладони на груди.       — Мне советовали нийогу, но я отказывалась от неё. Нет, не о добром имени своего супруга думала я, недостойная, — только о своём будущем ребёнке! Вы ведь знакомы с моим мужем — есть ли кто в мире прекраснее него и блистательнее? И вот, после того, как я знала в брачных покоях его совершенство, я, слабая, содрогалась от мысли, что мне придётся сойтись со старым, безобразным, годами не омывавшимся брахманом… Вы ведь знаете, что молодым и видным брахманам не дозволяется вершить нийогу, дабы женщина не искушалась, и помыслы её оставались непорочны. Вот такие у нас законы: женщине не дозволено в ритуале этом знать наслаждение, она должна претерпеть насилие. И какие дети рождаются от такого? Такие, как принцы Дхритараштра и Пан… Ах, простите меня, будьте милостивы! Но я не хочу, — она твёрдо сжала кулачок, воздев его к лицу, — я не желаю, чтобы дитя моё было глухим, слепым или бледноликим с красными глазами! К тому же… — сверкнувшие было зеницы опустились в смущении. — Следует учитывать и то, что я сама — калека…       — Вы? Дэви Суприя, вы безупречны!       — Мой изъян не виден постороннему глазу, но он есть. Видимо, прошлое воплощение моё чрезмерно любило яркость земной тщеты… Ныне глаза мои неверно различают цвета. В разгар знойного лета у меня всегда осень, ибо все листья на деревьях красны, как кровь, а когда им приходит время опадать, они синеют. Лик Сурьядэва индиговый, а небо вокруг него зелено. Вода всегда черна, как смола, а смола — что молоко. В детстве я пугалась этого, думала, что меня изводят мороки претов, если я вижу синее, а мне говорят, что это алое, и наоборот. Но потом один мудрый риши поведал мне правду, и я стала её скрывать. Как же мне носить разные цвета, если я даже не могу узреть в зеркало, какой именно на мне надет? И только все оттенки розового я вижу отчётливо, потому и положила себе носить только их. А ещё люди — их лица я вижу без искажений, — хоть в этом Раздающий плоды кармы миловал меня…       Взглянув в эти огромные, дивные аметистовые очи, блистающие в лунном мерцании, я со скорбью осознал, как дорого приходится платить хрупкому созданию за их неповторимую красоту. А если Карна, умеющий чувствовать людей, знает об этой тайне? Или же она сама, как подобает праведной жене, приняла решение, что не станет жить со своим господином во лжи? И, сложив собственный изъян с несовершенством своей дэви, он твёрдо решил, что невинное дитя не должно получить столь непосильную ношу…       Станет ли это утешением, если я скажу? Едва ли…       — Дэви Суприя, госпожа… насколько я знаю — а мне о том поведал сам махариши Дурваса! — карма родителей не передаётся детям. Дети получают собственные плоды.       — Но это не значит, что разумная мать не должна заблаговременно заботиться о безупречности своего сына или дочери! Моему ребёнку нужен здоровый, могучий, блистательный обликом отец, а не покрытый паршою отшельник! Да простят меня благочестивые саньяси, но я не подпущу к себе подобного им! Вы можете счесть меня порочной, но я всем сердцем уверена, что лишь в блаженных дарах Камы женщина может зачать совершенное дитя!       — Должен признаться, я в растерянности, дэви… Что мне следует сделать? Убедить вас принять добродетельного риши — или напротив: отказаться от нийоги?       — Ни то, ни другое! Нет! — она сжала кулачки и почти яростно ударила ими в грудь. — Я решилась на ритуал — именно в тот день, когда здесь появились вы.       — Я? Но…       — Да, сиятельный! Только вы один из всех, кого зрели мои глаза, обликом своим можете хоть сколько-то приблизиться к божественному блеску моего солнцеликого супруга. И я знаю, сколь прославлены вы воинской мощью, доблестью, знаниями и способностями, рассудительностью и великодушием. Принц Арджуна, — она раскрыла руки у груди, — я смиренно прошу вас даровать мне сына!       Мучительная вера в распахнутых глазах, ужас на грани занебесного бесстрашия, вздрагивающие ладони лодочками — будто прямо сейчас от божественных лучей должен обрестись в них вожделенный дар…       Но я не бог…       — Дэви… как…       — Как это может произойти? Я уже всё продумала. Вся женская половина будет видеть, что ко мне вошёл брахман, но я договорюсь с ним, щедро заплачу, и он покинет мои покои через окно. А на его место тем же путём придете вы… — она вновь вздрогнула, пронзённая испугом. — О, я сознаю, что подобная тайна может оскорбить вас, великий… Если у сына такой отец, как вы, он должен знать об этом и гордиться. Весь мир должен об этом знать! Но… я буду погублена, если не сохраню тайну… ради моего сына! Молю вас, достойнейший, будьте милосердны к на-ам…       Ошеломлённый, я снова отступил, испытывая сильнейшее желание оказаться сейчас хоть в самой Расатале, только не здесь, набросить на голову тяжёлое одеяло, дабы укрыть взор и слух от немыслимого…       Ситуация безвыходна. Отказывать женщине, испрашивающей у мужчины дитя, непозволительно. Это тяжкое преступление перед самими богами, и наказание за него падёт на бессердечного грозовым ливнем бедствий и неудач. Сама дэви может проклясть его, и оскорблённая в своём предназначении великая Саптаматрика справедливо вложит сокрушительную силу в её слова. Но даже если попранная просительница не сделает этого, боги удачи и благоденствия отвратят свои лики от отказавшего. И лишь тяжкое многолетнее искупление…       Всё это немыслимо для меня сейчас, когда от удачливости моей и преодоления препятствий зависит столь многое. Недопустимо ныне гневить богов.       …И, вновь невольно окинув взглядом Суприю — от нежной головки в чуть растрёпанных височных завитках до миниатюрных лотосных ножек с унизанными кольцами крашеными пальчиками, — я поймал себя на неуместно игривой мысли: в своей малоскромной младости я не устрашился бы ничьих священных уз — и ни за что не отказал бы столь прелестной искусительнице, будь она женою хоть самого Шанидэва!       Но она жена Карны.       Бесценного для меня человека, которого я не могу предать. Ни при каких обстоятельствах. Даже в помыслах своих не посмею я совершить столь чудовищной измены — ничто моё не может быть тайной от него. Сами рёбра мои саднят от мысли нанести ему обиду, пусть даже подневольную для меня, разрушить наше доверие…       Выхода нет. И решение нужно принять немедленно.       …Время шло. Полуослепшие от накативших слёз глаза мои, будто в поисках, куда свернуть взор от невыносимого, уставились в сумрачное небо: змеящиеся щупальца смолистых облаков оплетали жадными объятиями беспомощную тонкую луну… и она могла лишь бессильно трепетать в них, наполняя мир немым отчаянием.       И эта юная женщина передо мной казалась такой беспомощной… Едва ли голубка сознавала, что за нею стоит сила всех богов. В своей исступлённой женской битве это трепетное сердце полагалось лишь на себя одну.       — Не молчите, принц… — она снова стиснула пальцы, тонкий стан болезненно надломился. — Вы в полном праве осудить меня и ославить. Я погибну, если кто-то узнает… Но вы… вы в праве!       — Вы никогда не призвали бы меня, благая госпожа, если бы думали, что я способен на подобное. Перед ликом Чандрадэва даю обет, что от меня никто не узнает о нашей встрече и вашей просьбе.       Яростная надежда полыхнула аметистовыми стрелами, и я не знал большей боли, чем их вторжение в мою суть…       — Ваша тайна, дэви, не покинет стен Аграддха-локи.       Женщина тонко вскрикнула, зажав рукою рот.       — Это вы вправе проклясть меня, справедливая. Призвать гнев всей Вселенной на мою голову. Ибо иной долг велит мне отказать вам. Теперь карайте.       Она безмолвно отступала, пока не натолкнулась на балюстраду. Резко развернулась к ней и вцепилась в мрамор белыми, как мел, перстами. Без покрывала тень её казалась и вовсе подобной колоску, безжалостно клонимому бурей.       А я с ужасом вспомнил, что галерея не на первом этаже, а внизу — каменистый пустырь… Одна лишь воинская реакция — не мысль — бросила меня вперёд, заставив схватить бедняжку за руку, оторвать от ограды и едва не швырнуть в лес колонн — подальше от опасности. И от моей взметнувшейся внутри силы женщина отлетела очень далеко… но чудом удержалась на ногах, упершись раскинутыми руками в колонны, — на миг став точь-в-точь фигурой карающей богини на храмовом барельефе — с исполинским оружием в руках.       — Дэви Суприя, простите недостойного, но я не позволю вам угрожать собственной жизни.       — Я и не думала об этом… но вы подсказали мне…       — Нет. Я запрещаю вам.       — Не из-за вашего отказа… я была готова к нему… да… только вера в милосердие благой Матери дэвов Адити помогла мне решиться, но я знала, что шансов у меня почти нет… Вы союзник и друг моего мужа! Именно он прочит вас на трон, и его волею вы здесь! И не только для вас, но и для всего рода Куру, для всей Бхараты он делает столько, что никакой самрадж не сравнится с ним! Вы никогда не смогли бы пойти на обман… его… никогда не смогли бы плюнуть в лицо тому, кто для вас так значим и ценен! Даже если он не узнает, вы не смогли бы носить такое в своём сердце, — даже ради самых благих побуждений для кого-то другого… Вы благородны, принц… благо… родны…       — Почтенная дэви, не называйте пышными словами то, что природно, как дыхание. Не следует естественному быть восхваляемым напоказ.       — Я знала это… Именно эту причину я ожидала от вас… в качестве оправдания…       — Я не оправдываюсь, госпожа. Лишь подтверждаю, что, как каждое утро восходит солнце и нисходит каждую ночь, так и я в здравом уме и по воле своей никогда не совершу ничего, что нанесёт ущерб Ангараджу Карне, разуму его и телу, доброму имени и деяниям. И не важно, будет он знать об этом или нет.       Словно под ударом ветра, тонкая фигурка склонилась к колонне, белесые веточки рук обняли холодный серый мрамор, головка упала на влажную гладь, прижавшись исплаканной щекой.       — Политика… власть… святая воинская дружба, союз меча и жезла… Женщинам нет места в этом мире… Мы хороши лишь как лакомства в часы отдохновения, но чаяния наших сердец всегда будут отодвинуты, как уже ненужная по окончании трапезы посуда… Наш удел — лишь смирение и покорность обстоятельствам… Что ж, значит… будет косматый черноликий брахман… я закрою глаза и стану взывать к Матери Адити, чтобы это дитя праведного насилия не родилось слепым или сухотным…       — Нет, дэви. Вам не нужен брахман.       — А… кто? Кто же мне нужен? Не посмею я больше обратиться к видному ликом и силой кшатрию… не переживу второй раз позора отказа… Все почитают Ангараджа Карну, все склоняются перед ним! — Суприя отчаянно зарыдала, уткнувшись лбом в колонну, будто не было ничего чудовищнее того, о чём она говорила. — Так кто же ну-у-ужен мне-е-е?..       — Ваш супруг, дэви. Вы должны дождаться его. Ангарадж скоро прибудет в Хастинапур. И останется здесь надолго.       То, что я произнёс, было истиной. Именно тем непреложным, что следовало сказать сейчас: этой женщине, в этих обстоятельствах. И не место здесь моей собственной скорби, какими бы жалящими ни были её ядовитые зубы…        — Что? — Суприя возвела гневный взор. — Дождаться его? У него просить дитя как милостыню, будто он чужой мне, будто это не его обязанность? Он думает, что раз у него уже есть сын, то можно пренебрегать этим долгом? Так может поступать только человек без сердца!.. Он не любит… не только меня, но и старшую сестру мою Вришали, он никого не любит, кроме своей надменности! Вы считаете, это не заслуживает отмщения? Хотя бы одна из нас должна наказать его за бессердечие!       Если бы не этот птичий голосок, сводящий на нет всю силу грозной речи… Разгневанная майна…       — Может быть, вы и правы, справедливая, в своём желании мести. Но вы не махарадж Шакуни.       Суприя недоумённо хлопнула ресницами, и я понял, что моё иносказание ей ничего не говорит. Она не знакома с тем, чем прославилась упомянутая мною царственная особа.       — Если бы вы, добросердечная, воистину желали отомстить так, как я думаю, вы повели бы себя хитроумнее и осмотрительнее. В первую очередь, ни за что не обратились бы к тому, кто всем обязан вашему супругу. Отыскали бы его врага или…. — а вот это я говорю лишнее. — Но вам недостало коварства…       «Да попросту ума», — невольно подумалось мне.       — Это значит, не мщение вело вас, чуткая. Иные чаяния важнее для вашего сердца. И не следует позволять изощрениям мстительности указывать вам путь — он не приведёт вас ко благу. Боги не сотворили вас бесстыдной интриганкой, и не стоит идти против их воли: это не ваше.       — Речи ваши исполнены мудрости, принц. Но даже такого крошечного ума, как мой, — голосок стал едким, — достаточно, чтобы понять, в чью защиту они ведутся. Его вы желаете уберечь — даже от такой слабокозненной, как я… Но он заслуживает наказания за своё жестокосердие и небрежение семейным долгом! Тем сильнее, что я слышала… — она резко отвернулась, закусив костяшку пальца. — Нет… я скажу… о нём идут слухи… такие слухи… нет, это невозможно сказать…       — Я не знаю, о каких слухах вы говорите, дэви, — твёрдо оборвал её я. — Но тут нечему удивляться. Чем больше у человека возможностей, силы и удачи, тем больше у него завистников и злопыхателей. В бессилии своём они способны на гнуснейшее злоязычие: измышлять то, чего нет, пытаться бесценить и порочить. Но это жалкие попытки. Не слабостью вашей должна быть молва, но силой: зреть в ней, сколь ничтожна беспомощность недругов вашего блистательного супруга, — и гордиться его несокрушимой мощью!       …Ни правды, ни лжи, Арджуна? Я знал, предчувствовал, что рано или поздно мне придётся лгать о нас, родной мой, изворачиваться, будто рыба в сети, пытаясь прикрыться подобием прекраснодушия, столь же жалким, как потуги твоих врагов… Но ведь всё так и есть, я не отступил от правды: дивноречивая молвь о тебе распущена бессильным врагом. И этот недруг знал, что она дойдёт и до женской половины дворца Хастинапура. И не только до неё… Воистину, не стоит недооценивать его тонких происков.       Склонив головку набок, Суприя пытливо взирала на меня уже сухими глазами с едва заметным колким проблеском. И в этот миг, словно отрезвляющим наитием каким-то, я отчетливо узрел: она не глупа. Отнюдь не такова, как уверовалось мне со слов мамы. Пусть не наделена ни изворотливостью, ни твердомыслием, но внутренний взор её видит много больше и острее, нежели искажённый внешний.       — Вы правы, правдоречивый. Для добродетельной жены супруг её должен быть силой, а не слабостью. Это моя вина, что я допустила в себе злонравие, которое даже не по силам мне и не по разуму. Не мне воздавать тому, чьи помыслы и свершения исполнены величия и значимости для многих, для всех… Если мне нет места в его сердце, это только моя вина. Я была плохой женой, я…       — Ну, что вы, дэви…       — Постойте!.. Я боялась это осознавать, говорить вслух, думать об этом… Ведь тогда вся моя жизнь превратится в пустоту. Я совершила ошибку, и боги в тот день не уберегли меня от слепой девичьей восторженности. Я знала, кто этот человек, когда выбрала его на сваямваре, я готова была принять его изъяны — в происхождении и… Но я не была готова к его достоинствам. К тому, сколь несоизмеримо их величие с моими мелкими стремлениями, — как солнце превосходит даже самый крупный алмаз, а уж тем более… малоценный аметист. Мудрая сестра Вришали понимает это и не требует большего, чем ей самой по силам, отказываясь от излишеств…       Как же! Помнится, «мудрая Вришали» порочащими образ жизни дворца желчными речами сумела даже заставить своего господина отказаться от титула Ангараджа и вернуться в свою касту… хоть и ненадолго. И луны не прошло, как он вновь надел корону, грянула тяжкая ссора между супругами, и даже их сын родился в отсутствие покинувшего злоречивую жену отца — без единого намёка на то, что когда-либо вернётся в семью. Воссоединение, и то хрупкое, произошло лишь через несколько долгих лет. Видимо, с летами своенравная Вришали всё же накопила ума, чтобы усвоить урок и не посягать более на ту часть жизни Ангараджа, которая её не касается. Но и благ, от неё исходящих, не приняла, продолжая свой молчаливый, никому не нужный протест.       — Она так степенна и рассудительна… А я… — коротко всхлипнув, продолжала Суприя. — Он не отверг меня, хотя и выдвинул все предупреждения, но, очарованная, я не слышала его речей. Потом в глупом сердце своём корила великодушного за то, что он всего лишь пожалел меня, ненужную, лелеяла в себе ненависть и злость… Но меня, пустоголовую, и жалеть было не за что!       — Не смейте, дэви Суприя!..       — И вы не жалейте меня, принц. Да, я хочу дитя, и я вправе его иметь. Я дождусь моего мужа и вызову его на прямой разговор об этом. Но когда я получу желанного сына или дочь, я больше ничем не побеспокою Ангараджа. Ни чаяниями своими, ни местью, ни лю…       Она вновь отошла к балюстраде, но так и не приблизилась к ней, надолго замерев. А я не знал, благодарить ли мне богов за мудрость, ниспосланную ими в разум этой женщины, или самому проявить хоть какое-то чутье, дабы понять, что происходит на самом деле.       Мудрость лишь усугубляет отчаяние, ибо она — опора и защита там, где уже не осталось ничего иного…       Безмолвие затягивалось. И, сказать по чести, мне уже давно дали понять, что следует уйти. Но я не мог оставить её здесь одну. С такой-то неустойчивостью в чувствах… в эту непредсказуемую головку в любой момент может прийти что угодно: неуловимое — и безвозвратное…       Но когда я уже решился вновь окликнуть её, она заговорила сама. Так и не обернувшись, лишь обхватив хрупкие плечи, будто зябла в холодных объятиях лунных рук.       — Скажите мне, принц… почему я ещё здесь? Вы отказали мне — сокрушённая стыдом, я давно уже должна была убежать в свои покои и рыдать там в тысячу рек… думая, что теперь мне дорога лишь в костер… Но я не думаю так. И не ухожу. Что ещё мне нужно здесь? Что мне ещё нужно… от вас?       Тишина. Луна, уже с головою закутанная в мягкие покровы, казалось, возлегла почивать, оставив этот глупый мир без своего неусыпного надзора.       — Вы хотите говорить о вашем супруге, дэви. О том, как вы любите его.       Слова эти кровоточили на зубах, как это свойственно одной лишь истине. Отступи, тоска. Прочь, томление. Здесь и сейчас не место… ничему моему.       — Да, я хочу говорить о нём!.. — воскликнула злосчастная, возведя очи к сонному лику Сомадэва. — Думать о нём… непрестанно… Даже все эти глупые козни и капризы были лишь для того, чтобы говорить о нём… хоть с кем-то… И вас я призвала… только для этого… Вы хороши собою, но ничуть не похожи на него, и никогда не смогли бы заменить его, как Сома даже во всей полноте своей не заменит Сурью… Но я не люблю его. Любить можно равного, — тем же, кто превосходит неисчислимо, можно лишь восторгаться… издали… не смея и грезить приблизиться… О, я пыталась! — она резко обернулась, длинные височные локоны взлетели под ветром, пронизанные звёздным блеском. — Я пыталась достичь его разума, дотянуться до него, дорасти… чтобы моему господину хотя бы было не скучно говорить со мною… В стремлении стать умнее я просила ачарью Дхаумью научить меня Писаниям, и он участливо поведал мне из тех, что доступны для женщин. Я много узнала о подвигах дэвов, об их победах над злобными асурами, о божественных радениях за дхарму и справедливость… Но мой господин не желает говорить об этом. Он едва сдерживал смех, когда я начала беседу о величии дэвов, и я не разумела его… Я пыталась даже вникнуть в военное дело: сакхи Бханумати сведуща в нём — и рассказала мне кое-что, даже соорудила на столе из своих перстней образец боевого построения. Но мне было ничего не понятно, а когда я попросила супруга объяснить, он лишь сказал, что не стоит мне забивать голову тем, что не пригодится в жизни. И снова оставил меня… Я не знаю, что ему нужно, что может быть приязненно, занятно… не ведаю, как мне приблизиться к нему хоть на шаг… Как же мне любить его?!       Странно мне в этот миг было бы не вспомнить прелестную глупышку Субхадру, которая никогда и не пыталась «дотянуться» до меня, пребывая в совершенной благости и счастье такой, какова есть. Припомнился её суесловный, неостановимый щебет ни о чём, то, как она откровенно засыпала, стоило мне заговорить о чём-то чуть более сложном, чем украшения, игры и развлечения. Как жена мило надувала губки, ничуть не стесняясь прямо укорять, что это ей скучно со мною, что это я такой глупый-серьёзный-унылый, и даже проблеском не помышляла безоблачная о том, как мои нездачливые уши сохнут от бесконечного журчания её бездумного шаловливого потока… А ведь Кришна некогда поведал мне, что его сестра не просто девушка, а воплощение самой Йога-Майи. Видимо, эта энергия для проведения в жизнь её задач и должна быть бездумной — и тем абсолютно счастливой, незамутнённо благой.       А здесь всё иначе — до слёз. Суприя наивна, она, словно слепой котёнок, тычется не туда… Но не глупа — и именно потому несчастна. Что тут можно сделать? — если бы кто знал…       — Я не ведаю, госпожа, как женщине любить своего мужа. Могу утверждать лишь одно: дождитесь его! И думать забудьте о нийоге!       И после некоторого молчания решился добавить:       — Вам пора, дэви Суприя. Вас могут хватиться. Позвольте мне проводить вас.       — Вы не можете сопровождать меня. Если нас увидят вместе…       — Хотя бы до выхода из Аграддха-локи. Я не могу оставить вас здесь одну: у меня вызывает опасение ваше смятение… и этот балкон.       — О! — она отошла от балюстрады, снисходительно позволив себе умерить мои страхи; но слова её явились мрачным противоречием этому милосердному жесту. — Вы напрасно тревожитесь, что кто-то хватится меня. О, нет… даже если бы моё тело осталось лежать там, внизу, разбитое о камни, его нашли бы далеко не сразу… прошли бы дни, прежде чем кому-либо вообще пришло в голову меня искать. Моё отсутствие никого бы не взволновало… Я здесь никому не нужна! — она резко вздёрнула голову, глаза болезненно загорелись. — Я здесь никто: не принцесса-невестка, не член семьи… жалкая приживалка! Махарани Кунти тяготится мною, хоть по благонравию своему никогда этого не скажет. Даже милая сакхи Бханумати, ради которой, чтобы не покидать её, я отказалась от титула Ангарани… даже она теперь зовёт меня к себе всё реже. Да, у неё чуткое сердце, она искренне не желает лишний раз ранить меня своим благополучием, любовью своего мужа, их чудесными детьми… Да, её поступками правит доброта и сострадание, но выходит так, что этим она лишь подчёркивает мою ущербность… и ненужность… всю никчемность моей жизни…       — Не говорите так, дэви, — твёрдо перебил я её, ибо в это мгновение в разуме моём созрело решение — единственно возможное. И не время думать сейчас о том, ущерб оно нанесет мне самому или же, напротив, явит себя шагом в мою пользу. Об этом — потом. — Если такая жизнь не по нраву вам, у вас есть возможность всё изменить. И это блистательная возможность!       — О чём вы, мудроречивый? Не понимаю вас. Из этой пропасти невозможно выбраться…       — Можно. И нужно! Вы отказались от титула — но не потеряли права принять его, если на то предстанет ваше желание. Подумайте об этом, дэви: о том, чтобы стать царицей Анги. Взойдя на трон немалого царства, вы и думать забудете о никчемности и ненужности, — у вас просто не останется на это времени: столько обязанностей у царицы, столько внимания и почитания, любви и восхищения подданных! В отсутствие махараджа, махарани — первое лицо царства, её превозносят как богиню! Её мнение всегда…       — Вот именно: в отсутствие, — с досадой перебила меня Суприя. — Если я загоню себя в эти дикие, незаезжие места, то видеть его буду ещё реже, чем здесь. Но пусть так, я ведь решила не цепляться за него… Но это же дальняя провинция, населённая убогими дикарями, куда и сирые паломники заходят редко, а уж гостями знатных особ из блистательных столиц и вовсе не дождёшься. А новости туда доходят через полгода после свершившегося… В такой глуши только смерти дожидаться!       — Я жил в Анге, благая госпожа. И совершенно уверяю вас, что в центральной части Бхараты неверные представления об этих землях. Это вовсе не дикая страна: столица Анги исполнена блеска и наделена всеми благами, способными удовлетворить даже самого взыскательного. В городе живут благочестивые, исполненные мудрости риши, сведущие во всех самых новейших веяниях мысли и духа, но и предания старины хранят, как сокровища. Бесстрашные, великолепно обученные воины с безупречным оружием охраняют покой жителей царства, а те прилежны в трудах, рассудительны, отличаются беззаветной преданностью. Если в Анге что и сохранилось из старого, так это может и обрадовать вас. Я говорю о куда больших свободах и возможностях для женщин. Это у нас здесь законы строги к дэви настолько, что женская стри-дхарма опутывает, как стальная сеть, не давая порою вздохнуть… У ангов иначе: у них царица — не просто супруга царя, она воистину важное лицо во всех решениях: и в политике, и в жизни города, даже в учениях мудрецов. Более того, это одно из немногих царств, где царица может править и единолично, даже не будучи замужней или же вдовствующей раджматой, ибо, по их законам, трон могут наследовать не только сыновья, но и дочери! И мне известно, что махарадж Карна этой традиции не отменял.       — И всё это вы говорите мне, глупой курице? Не отрицайте, что думали так обо мне, я и сама… понимаю, что подобное мне не по силам. Ваши речи, скорее, способны устрашить, нежели соблазнить…       — Способность признать, что вам по силам, а что нет, уже говорит о ладности вашего ума, рассудительная. У Ангарани есть право принимать государственные решения, но это не является её обязанностью. Если царица положит отстраниться от политики и просто посвятить себя делам благочестия, заботе о нуждающихся и другому, что природой свойственно женскому царственному радению, никто не вменит ей в долг то, чего она не желает. Однако вам всё-таки придётся чтить своим присутствием важные события, великие празднества и поклонения, украшать их своим царственным блеском, принимать благоговение и обожание подданных. Это не всегда легко, но радует сердце. И на тоску и самоуничижения у вас точно не останется ни времени, ни сил, — такую бесценную нужность всем вы обретёте, став царицей.       — По вашим словам выходит, что быть махарани в этом царстве больше подобает такой, как Каурави Бханумати или одна из принцесс Панчала… Изъявив такое желание, я отниму у Анги более достойную царицу, а право это — у достойнейшей дэви, умной и властной, чья природа имеет большую склонность к…       — Такой дэви нет, махарани Суприя. И едва ли появится. Супруга Ангараджа и знатная кшатриани из древнего рода, всячески достойная трона, — именно вы. Царство Анга принадлежит вам по праву так же, как и ему.       Она задумалась, отвернувшись. Прижала раскрытую ладонь к колонне, будто у той было сердце, и по стуку его можно было определить верность шага в судьбоносном выборе.       — Если боги послали мне вас, — наконец выговорила она, — с такими речами в устах, что дают мне увидеть: в беспросветной жизни моей есть путь, по которому я могу пройти, если решусь изменить для себя всё… они ведь сделали это неспроста. Будет неправильно пренебречь их участием к моей скромной судьбе. Но… вы знаете: главное, чего я желаю по праву, это дитя. И пока я не получу его от супруга, я не сдвинусь с места. Я не отправлюсь в Ангу без наследника. Или наследницы. Только ради этого такой, как я, имеет резон становиться царицей.       — Всё верно, сиятельная махарани. Дождитесь махараджа и будьте терпеливы.       — Да, всё моё зависит только от него. От человека, для которого пыль под стопами важнее, чем я… Но, может быть, что-то изменится, когда я стану ценнее, чем пыль, для себя самой?!.. Простите, принц. Я давно уже утомила вас… Мне и правда пора.       Запахнувшись покрывалом, она двинулась сквозь колоннаду к выходу из галереи. Туда я довёл её открыто, а затем ещё, оставаясь незамеченным, неслышно следовал за женщиной до самых её покоев, пока не убедился, что она в безопасности в окружении своих служанок.       И когда это произошло, когда меня оставила эта ответственность, — оставили и силы. Мгновенно и резко — голова закружилась так, что свет ударной волной врезался в глаза… и от навалившейся тьмы я очнулся, обнаружив себя бессильно распластанным у стены.       …Что ты творишь, Арджуна? Да, сгоряча предложенное мною Суприи — для неё воистину единственная возможность заменить постылое прозябание всей полнотою бытия. Но это не меняет неприглядной сути: отправляя эту женщину в Ангу, я просто-напросто — и неприкрыто — убираю её со своего пути. Она не знает об этом, я для неё благородный и мудрый советчик, чьи речи приравниваются к участию в её судьбе самих богов. А на деле выходит, что ты, Арджуна, уже становишься волей-неволей каверзным устроителем своей выгоды, устраняя соперниц… Пойди ещё к дэви Вришали, вотрись в доверие, придумай и для неё что-нибудь, чтобы убралась к вришакапи на Химаван и стала там их царицей, — тебе ведь не занимать сладкоречивости и «благородства»…       На душе сделалось мерзко. И особенно от болезненного осознания: они — жёны, законные, официальные, благословлённые богами. С ними он прошёл священные круги, им давал брачные обеты, и у них есть божественное право на него, на эти обеты, их исполнение. А я… всего лишь любовник, у меня нет никаких прав, а значит, я должен уступать имеющим их, уступать — и не роптать. Негласный мадани влиятельной особы, о котором чуть узнав, тут же начинают считать продажным или того хуже…       Я не был к этому готов. К тому, что моё потаённое, тёплое, доверительное станет известно всем, что задушевное моё без зазрения совести вмешают в политику, на основании этого станут решать судьбы царств, ставить условия, давить, грозить…       Бестрепетное решение Владыки Бхишмы, временно сдвинутое в сознании тягостной встречей с дэви Суприей, сейчас ударило в разум тяжким молотом.       Да, я не был готов. Не по природе моей такая смелость, какую выказал мой несокрушимый возлюбленный, заявив, что не хочет таиться от своих людей, не желает лгать тем, кто ему доверяет всецело. Не по моим костям и та стойкость, какую проявил он, узнав о ядовито-приторной молве, распущенной коварным недругом, — не по силам мне насмехаться над животрепещущим, обращая всё в непробиваемый щит иронии и сарказма. Это только он так может, и никто не знает, сколько израненности таится за этим щитом. А уж то, что он едва ли не открыто признаёт себя… о, боги… я бы не смог… да и кем мне себя признавать? Кто я?       Только одно знаю: я люблю его, и если будет нужно, отдам за это жизнь.       Но ненасытная судьба готова потребовать не только жизнь. Дело может дойти и до чести. Её ли смогу отдать, если иного выхода не будет?       Я не был готов. Но истинный воин должен уметь принимать и неожиданные удары, противостоять им и не терять стойкости. И если понадобится защищать нас с тобою, родной, — да хоть от всей Бхараты, Сварги и Паталы вместе взятых, — я готов к этому. Уже готов…       Если бы не эта давящая усталость… просто от всего…       С трудом заставив себя подняться, всё ещё держась за стену, я вдруг осознал совершенно непредставимое: я хочу… напиться! Прежде такие мысли никогда не посещали меня, в этом карма наделила принца Арджуну умеренностью, но сейчас просто сама суть, глубинное нутро её властно требовало в себя чего-то, что позволит хоть немного расслабить сведённые жестокой судорогой мышцы. И не сомы, не лёгкой мадхвики, ни даже бханга. Крепкой гауды. Чем крепче, тем лучше.       Надеюсь, её можно раздобыть на дворцовой кухне.                     ***       Когда я вышел из кухни, крепко сжимая за горло немаленькую, оплетённую джутом бутыль с гаудой, предательская слабость в теле всё ещё не оставляла меня. Плечи и руки бесконтрольно подрагивали, будто я жестоко озяб, хотя в груди напротив, было подозрительно жарко. Что же будет со мною, когда я найду общий язык с этим милейшим сосудом? Смогу ли я завтра вообще подняться?       Однако желание влить в себя что-то обжигающе крепкое не пропадало, сменившись лишь странной мыслью: не подобает делать это одному. Возлияния в одиночку не только мало достойны воина, но это просто неправильно. Особенно, когда внезапно полонит истерзанную душу нестерпимое желание с кем-то поговорить. Не терпеливо выслушивать, не раскалывать голову чужими откровениями, бесконечными усилиями подбирая каждое слово, чтобы не навредить, не выдать, не испортить, не… А поговорить. Не думая ни о чём, неся что попало, вот так, как перебрасываются словами предающиеся отдохновению в компании винных мехов или подобных бутылей. Всё равно наутро всё будет забыто.       И я даже не удивился, когда перед внутренним взором возникло лицо подходящей для этого особы. А кто ещё? Только он один. Ну и что, что мы с ними вовсе не задушевные друзья, и при всём нынешнем расположении друг к другу никогда не упустим случая куснуть и оцарапать; ну и что, что наши весьма странные отношения не давали мне никакого повода к подобному… Здесь просто больше не с кем. Не с дядей же Видурой…       Когда я понял, что стопы мои сами несут меня к покоям Дурьодханы, резко остановился. Сейчас уже глубокая ночь, юврадж наверняка спит — и не возрадуется, если его разбудят. Может и разгневаться неудержимо… С ещё большей вероятностью он и вовсе не у себя, а на женской половине — у возлюбленной супруги.       Но непонятное упрямство вело меня дальше. Для начала хотя бы следует узнать, а там уже решу, что делать…       А когда стражники у дверей сообщили мне, что юврадж у себя и ещё не ложился, от такой невероятной удачи на меня ливнем обрушилось чувство, что это сама карма ведет меня! Ну, потому что не бывает подобных совпадений просто так… Нет, это воистину судьба: уже через минуту посланный мною за позволением войти охранник сообщил: дозволено.       Захлопнув за собою дверь, я, ни на что не глядя, на негнущихся ногах прошествовал к широкому столу и со стуком утвердил на нём бутыль, после чего упал в кресло рядом — и лишь тогда возвёл глаза на хозяина покоев. Даже не подозревая, насколько перекошено моё сведённое лицо с намертво стиснутыми челюстями. Мягкие объятия бархатной обивки кресла вновь волной пробудили слабость — такую, что от зыбучей потребности потерять сознание меня уберег только сузившийся, как лезвия, взгляд Дурьодханы.       — Гауда? — вопросил он, подходя к столу. — Арджуна, похоже, кто-то из дражайших родственничков успел досыта потрапезничать твоим мозгом. С ножа.       Я попытался что-то ответить — и не смог. Сцепленные зубы словно приросли друг к другу. А тело вновь протянуло пугающей дрожью.       Оценивающе взглянув на меня, Дурьодхана молча поставил на стол широкий плоский кубок и опрокинул над ним откупоренную бутыль. Затем навис надо мною и крепко схватил за волосы надо лбом, запрокинув мою голову. Край кубка ткнулся мне в губы, но я был бессилен их развести, в панике вытаращившись на него. Тогда заклятый братец, чуть усмехнувшись, крепко сжал мне пальцами нос, и этому моё тело противиться уже не могло. Когда проклятые зубы от нехватки воздуха всё же расцепились, и жидкое пламя хлынуло в горло, облегчение, пролившееся по всем жилам вместе с ним, было подобно счастливому безумию…       На несколько минут с блаженно закрытыми глазами откинувшись в кресле, я, наконец, смог сосредоточится, узреть мир устойчивым — и заговорить.       — Спасибо… брат…       — Не стоит, — отмахнулся он, разливая гауду уже по двум кубкам. Но не притронулся ни к одному из них. — Ну, и кто?       — Бхишма… — я словно выдавил из глотки камень.       Ну, не говорить же: «Суприя», — я дал обет. Но и о Бхишме говорить не следовало… Однако меня услышали, и этого уже не обратить.       Несколько минут Дурьодхана молча смотрел на меня, явно и неприкрыто изучая моё лицо. Даже склонил голову, подавшись вперёд, будто желая разглядеть его под другим углом. А затем твёрдо потребовал:       — Рассказывай.        Я отвернулся, закрывшись сложенными руками, вновь стиснул зубы. О чём рассказывать? О том, на что Владыка прямо указал, что это может превратить в посмешище все стремления и замыслы этого человека? И не только его, но и того, на кого все его надежды.       — Арджуна, меня беспокоит твоя челюсть, — не без терпкости протянул юврадж. — Нужно повторить целебный ритуал? Или вызвать лекаря?       — Нет… — выхрипел я, рука моя сама потянулась к кубку, но из-за сотрясающей дрожи я был вынужден остановить её.       — Успокойся, — продолжал он, по неистребимой привычке обхватив моё запястье и прижав к столу, но и после этого не отнял тёплой ладони. — Мне известно, как Бхишма умеет накручивать чужие мозги на острый нож, когда изволит их вкушать. Он явно сообщил тебе нечто важное, при этом дал понять, что это не следует говорить мне, так как это заденет меня, обидит, унизит и прочее эдакое ужасное. Чтобы ты знал, и, как всякий уважающий себя скрученный обетами дхармик, мучился от невозможности сказать. Так? И не сказать — тоже плохо, и не знаешь, что хуже.       От потрясения его проницательностью я резко выдохнул, от чего дрожь в руке мгновенно прекратилась, и пальцы мои, высвободившись из-под его ладони, сами сжались на ножке кубка.       — Тогда мне следует напомнить тебе, Арджуна, что ты ничем не связан. Мне лично ты никаких обетов не давал. Да, мы союзники и вроде как братья… двоюродные… но ничто из этого не обязывает тебя к истовой преданности мне и смертельному нежеланию задеть. Хотя нетрудно догадаться, что дело касается и Карны. Но такого, каким он стал сейчас, я даже не представляю, что могло бы унизить и удручить так, что ради этого надо крошить зубы в праведном молчании. Выкладывай!       — Мадра… близко… Он… слышит меня…       — Тем более, если Карна уже всё знает, нет резона молчать.       И я понял, что скажу. Нет, не из слабости или желания перевалить свои трудности на другого. А просто потому, что я — три тысячи бхутов и сто асуров! — доверяю ему. Объяснений тому не найти — это просто есть, хоть и странное, по-особенному вывернутое, но уже непреложное.       Мне понадобилось всего лишь полтора десятка отрывочных, сдавленных слов, чтобы передать всю суть длинной, выворачивающей разум беседы с де… нет, я уже не мог его так называть… с Бхишмой. Где-то на середине пришлось снова глотнуть гауды, чтобы хоть голос не исходил такой мучительностью.       Дурьодхана слушал очень внимательно, и лицо его, хоть и не резко, но заметно менялось. В какой-то момент глаза даже коротко полыхнули гневом, что тут же было собрано в крепкий кулак ещё незнакомой мне, но вызывающей уважение сдержанностью. А когда я закончил, в упадке сил откинувшись в кресле, будто только что перетащил на себе гору, юврадж отвернулся, задумавшись, по своей привычке крепко обхватив пальцами подбородок.       — Значит, он хочет публично выставить тебя вешьей? — наконец выговорил он, вновь повернувшись ко мне. Губы кривились в сдерживаемом раздражении.       — Брат… важнее то… что он знает о ваших замыслах… и собирается… играть с вами, как…       — Ну, с нашими замыслами мы как-нибудь разберёмся. А вот то, что он ради своей несшибаемой дхармы собирается разрушить мир в династии… Ваша Драупади точно решит, что всё готовилось лишь для того, чтобы снова унизить вас — её в первую очередь, — и не станет разбираться, что это сделали вовсе не мы. Для неё в Хастинапуре демоны только одни, все остальные — незыблемые праведники. Всё прекрасное будет приписано им, всё скверное — нам, даже если по сути будет наоборот. Да и само по себе мнение Бхишмы о тебе не соответствует истине. Правды он не знает, а ты, само собой, ничего ему не объяснял. Впрочем, таким и бесполезно… Нет, с этим следует разобраться в первую очередь! Дай-ка подумать… А ты пока выпей хоть полный кубок, а то белый, как мриттью. И довольно уже: решение обязательно найдётся!       Пока я не без труда общался с рекомендованным кубком, Дурьодхана начал расхаживать по покоям — точно так же, как вел себя Ангарадж в поисках решения. Вот только Карна делал это беззвучно, с губ же ювраджа то и дело срывалось тихое рычание, уподобляя его взбудораженному хищнику. Внезапно он остановился возле высокого поставца, на котором стоял большой золотой ларец, откинул крышку последнего, извлек оттуда какой-то свиток, внимательно вчитался в него… И золотые глаза победно сверкнули! Свиток отправился на место, крышка захлопнулась…       — Ничего не бойся, Арджуна! В день твоей коронации Бхишма ничего не скажет! Он не посмеет даже рта раскрыть!       — Что… что ты задумал, брат?..       — А вот тебе я этого не скажу. И не обессудь. Ты у нас слишком чувствительный, твои сомнения, тревоги и надежды могут помешать ходу дела. Просто поверь мне. Могу я попросить тебя об этом хотя бы один раз? Верь мне, Арджуна, и ни о чем не спрашивай.       Здесь нетрудно поверить. Речь ведь идёт не только о моей судьбе, — в первую очередь, он думает о благе царства Куру. Но всё же…       — Дурьодхана, тебе не следует помогать мне… Потаканием «греху» ты утратишь расположе…       — Это что же, мне теперь только тем и жить, чтобы не утратить благосклонность Бхишмы? — по-кошачьи фыркнул он, взмахнув рукой. — Под эту дудку только и плясать? Ты мог принять его слова на веру, а для меня они… Дражайший дедушка собирается милостиво отдать мне принадлежащее по праву, исходя из того, понравится ли ему, как я себя поведу, — и не зрит в том ничего непредусмотренного? Что ж, придется мне его удивить.       — Но…       — Ты только не мешай мне, Арджуна, просто жди. Назначай коронацию через восемь дней, и будь уверен: она пройдёт безупречно! Индрапрастха станет твоей уже скоро — без каких-либо препон.       После чего он сел к столу и, дабы унять накатившее возбуждение, сам потянулся к кубку.       — А теперь давай хоть выпьем по-людски, — у меня сегодня тоже был нелёгкий день. Почтим Бхагавана Куберу!       Вкушение чудодейственного напитка происходило молча и умеренно, и мне уже стало понятно, что пресловутой бутыли сегодня не суждено опустеть. И все же приятная расслабленность, наступившая после тяжких спазмов мышц, воистину была целительна. Вид раскинувшегося в кресле ювраджа также демонстрировал умиротворение.        А потом были те самые разговоры ни о чём, о которых я мечтал, — мне уже и не вспомнить их. Кроме одного момента: когда братец вновь потянулся к золотому ларцу и извлёк из него некий другой свиток… который я сразу узнал по оборванному краю.       — Вот твоё письмо, Арджуна, забирай. Я не читал его. Точнее, начал читать, но как только понял, что он собирается жаловаться, так сразу уразумел: это написано не мне.       — Жаловаться? Да он только и делает, что бахвалится да ёрничает!       — Ужели? Ох, Арджуна… — Дурьодхана запустил пятерню в свою густую медную гриву и взглянул на меня чуть осовевшими кошачьими глазами — только что зрачков-чёрточек недоставало. — Умеющий слушать, но не слышать, взирать, но не видеть. Я почти сразу понял это в тебе…       — Что… ещё такое?.. — мне уже тяжко было поднять голову, но я заставил себя.       — Это часто свойственно тем, кто вынужден выживать. В рабстве, изгнании, нищете, зависимости от чужих милостей и подаяний, чужого расположения духа… Чтобы выжить и обеспечить себя хоть какой-то устроенностью средь людей, такие научаются подстраиваться под других. Кто невольно, вот как ты, а кто и сознательно, затем используя это не без выгоды. У тебя это точно невольно, тем не менее, мерой не ниже твоего владения луком: умение слушать, но не слышать. Когда тебе вещают длинные умодробительные речи, затопляют потоками своих откровений и излияний, ты в глубине души думаешь не о говорящем, а только о себе. Чем это обернётся для тебя, что сказать, что сделать, в какую сторону повернуть беседу, чтобы вывернуть к удобству для себя, к тому, чтобы не разрушить свой хрупкий комфорт, а в наилучшей мере укрепить его и усилить. Да, для этого нужно ублаготворить говорящего, — но не ради него самого. Подсказать ему верные пути, но верные не только для него, а более всего…       — Дурьодхана… — я из последних сил сделал злое лицо. — Ты сейчас назвал меня бездушным себялюбцем. И, заметь, в рабстве, изгнании, нищете и подаяниях я пребывал не по собственному почину.       — Спокойно, братец: само собой, во всем виноват я. Ну, тогда считай, что этот дар ты получил от меня. А это воистину дар. Ибо… не знаю, поверишь ли ты мне, но большинство откровенничающих именно этого и желают: чтобы их выслушивали; а чтобы слышали, и вот тем паче зрели истинную суть, — это далеко не столь обязательно. Понятное дело, таковы не все, но если уж говорить о Карне, то ему нужен именно такой, как ты. Он слишком многое годами держал в себе, и сейчас желает говорить. В том числе, и жаловаться ему есть на что, — как и любому из нас. И ему важнее сами уши, чем прилагающийся к ним разум и его мудрствования. И вот, во мне… с тех самых пор… он себе искать такие уши запретил, да и ныне ничуть не позволил. По этой причине письмо это — не мне, и не следовало его мне отдавать. Бери и храни.       Он взял мою руку и положил на свиток. И даже сомкнул на нём мои пальцы.       — Дурр… рьодхана… ты сейчас…       — Я сейчас. Скажу кое-что, что может пойти тебе на пользу. Постарайся всё же ограничивать в своей жизни число таких людей. Таких, каким был я в Аххичхатре, пока не уразумел, с кем имею дело. Таких, как родственнички, многие из которых, я уверен, уже хорошо успели повисеть на твоих ушах. А то тебя не хватит надолго. Как меня не хватило… Он… никогда не говорил мне о своей боли… но я видел её, этот адский кошмар… и меня не хватило! А ты… оставь себе одного Карну, тебе его достанет с головой. Я готов тебе его доверить.       — А как же… чаяния подданных?..       — В том и наука правления, чтобы уметь пропускать их через разум и сердце так, чтобы всё вершилось ко благу, но не оставалось внутри ядовитыми струпьями… Э, стой… ты, кажется, меня уже не слышишь? Тем более, какие-то там рассуждения…       Это было правдой. Бессовестная усталость вкупе с гаудой сделали своё дело: я уже не мог поднять не то, что головы, но и рук от подлокотников кресла. Плотное, как гора бархата, желание провалиться в сон сокрушало последние остатки воли: глаза уже невозможно было держать открытыми.       — Э, Арджуна, не вздумай засыпать прямо здесь! Мне ничуть не помешает оставить тебя в этом кресле, но если ты покинешь мои покои только утром, об этом тут же донесут Бхишме. И он ещё чего доброго возомнит, что уже и между нами адхарма. Такие видят её везде, куда ни кинут свой постный взор. А мне надо блюсти свою царственную добродетель! — смешок. — Давай иди к себе, слуги сопроводят тебя, а если надо, донесут. И чтоб завтра был как свежий лотос!       …И это его пожелание-приказ великолепнейшим образом сбылось. Наутро я пробудился удивительно бодрым, притом отчётливо помня наш с ювраджем последний разговор, и особенно его совет не являть собою «лекаря» со всем, что движется рядом, и не принимать всё близко к сердцу. Ощущение, что я искренне готов отбросить всё ненужное и отдать свои силы только самому значимому, переполняло без пределов.       В тот же день, ощущая и ведя себя так, будто ни от какого Владыки и вообще откуда бы то ни было мне ничего не угрожает, я официально объявил день своей коронации, подтверждением чему выступил доклад астролога перед собранием о положении всех звёзд и планет в эту пору и предвещаемых ими благах. После чего ближе к вечеру отправил послания старейшинам общин и почтенным лицам, приглашая на следующий день на беседу по вопросам переселения.       И в этих беседах, которые на протяжении трёх дней последовали одна за другой, выяснилось, что мои подданные расположены ко мне столь велико, что не только готовы внимать каждому моему слову (не без мудрых возражений со своей стороны, но и без особых противоречий), но истинно испытают сильнейшую безотрадность, если их правителем станет кто-то другой или же не станет никто. Они любят меня — это чувствовалось в каждом слове, в самом звуке их дыхания. Не ведаю, за что, но любят, и я окончательно уверился, что в самой немалой степени могу на них рассчитывать, в том числе и при возникновении сложных ситуаций. Ощущение не было абсолютным, но очень близким к тому.       Да, мои старейшины, почтенные Уттанака и Кратхана, поделились со мною и кое-какими сомнениями. Их удручало то, что переселиться с нами изъявило желание слишком мало брахманов. Да, они есть, но числа их будет недостаточно для проведения всех необходимых обрядов, а как без таковых достичь благоволения к Новой Индрапрастхе богов? Некому будет и служить в восстановленных храмах. Этот вопрос заставил меня задуматься, но решение пришло быстро. Я поведал почтенным о том, что уже испросил у махариши Дурвасы нескольких его обильных знаниями и сведущих в обрядах учеников в качестве мудрецов своего будущего царства. И сейчас нужно лишь отправить ему послание, чтобы к нам прибыл риши Аушья и другие, а их, выразивших согласие, наберётся полтора десятка точно. Да, они молоды, но там, где предстоит вершить немало нового, молодой задор ценнее степенности почтенных лет. Но и солидных мудрецов мы к себе обязательно зазовём. После этих речей старейшины взглянули на меня с ещё большим уважением, затем мы составили послание-прошение к махариши, под которым все поставили свои подписи. Это они ещё не знают о том, что у меня есть возможность воззвать к моему высокочтимому учителю помыслом, хотя я положил себе не беспокоить его без серьёзных причин. Но эта была немало важна.       И, похоже, боги удачи не только не отвратились от меня, а напротив, отверзли свои сосуды с благами, дабы излить их на мою скромную голову. Ибо со всех сторон всё складывалось более чем приемлемо. За эти дни я не видел больше дэви Суприю, но от мамы узнал, что она бесповоротно отказалась от нийоги и вознамерилась ждать своего супруга, более того, решила совершить аскезу жены, прося у богов всяческой поддержки в его свершениях, чего прежде никогда не делала. А ещё она начала расспрашивать об Анге: об устроениях в этом царстве, обычаях, традициях, повадках его жителей, даже о ходких там речениях; подолгу рассматривает её на карте, интересуется, какие народы и племена её окружают, кто союзники, с кем анги торгуют и какими товарами, а кого следует стеречься.       Да, я помню, в Ангапрадеше сейчас неспокойно: эти земли вновь, уже в который раз, стали предметом притязаний Магадхи и — каким-то непонятным изворотом кармы — местом соперничества двух молодых и рьяных ядавов, одному из которых покровительствует Васудева Кришна, а другому — Ангарадж Карна. Но в любом случае, последний заявил, что не вернётся в Хастинапур до тех пор, пока так или иначе не уладит этот конфликт. А значит, и царицу в свой край он привезёт уже лишь тогда, когда там вновь наступит мир и благоденствие.       Почему я так уверен, что ему удастся разрубить эту хитрую завязку? Да потому что сейчас я уверен во всём, и собираюсь пронести это чувство не только до дня коронации, но и много, много далее.                     ***       В день коронации в зале собраний дворца всё было так прекрасно и роскошно, как только возможно. Но когда я, по обычаю, облачённый лишь в белоснежные дхоти и пеньковый шнур-упавиту через левое плечо, ступил через порог парадных дверей, первое, что мне бросилось в глаза: в зале действительно нет ни одной женщины. Не только все ложи для цариц и принцесс полностью пустовали — не было даже ни одной служанки и храмовой танцовщицы. И у тронов с опахалами стояли, и подносы с напитками и фруктами по углам держали, и даже в ритуальном танце вокруг обрядового возвышения в центре зала кружились только юноши. О том, как Владыке удалось этого достичь, причём ещё и так, чтобы это не удивляло находящихся в зале мужей, мне не скажут ни боги, ни жители Паталы, но это красноречивее некуда возвещало мне о том, что в своих намерениях он остался твёрд.       Уразумев сие, я не мог не бросить тут же взгляда на Дурьодхану, которому, по его же требованию, всецело доверился в этом испытании. Он лишь медленно кивнул мне со своей характерной уверенно-мягкой полуулыбкой, способной убедить лучше всяких слов. Другое дело: в чём? Видя, что я всё ещё в смятении, он снова протяжно повёл головою сверху вниз, затем дёрнул подбородком в сторону чаши для обрядового омовения: мол, иди, чего стоишь? Положись на меня.       И я уже твёрдой походкой направился к священному плоскому золотому сосуду, в который мне предстояло воссесть, дабы принять благодатное омовение молоком и водой из благословенной Ганги. Чашу уже окружали оба наших ачарьи, с торжественными лицами шепчущие мантры, ещё несколько одетых в белое брахманов и — чуть поодаль — храмовые слуги с освящёнными сосудами и подносами с куркумой, кумкумом и шафраном. Ещё дальше — двое братьев ювраджа, изъявившие желание взять на себя царственные облачения, которые мне предстояло надеть после обряда. Корону на бархатной подушке с золотыми кистями держал сам главный министр Видура. На царской короне, как полагалось по обычаю, всегда было значительно больше крупных драгоценных камней, чем на простых венцах принцев, и я уже прикидывал, насколько она тяжелее моей привычной.       Танцоры расступились передо мною, изящно сотворив прихотливую арку из увешанных звенящими браслетами раскрашенных рук. Я прошёл под нею к чаше и первым делом, как того требует традиция, коротко припал к стопам достопочтенных Крипы и Дхаумьи, затем в пояс поклонился главному министру и с доброй улыбкой кивнул остальным. Затем обернулся к восседающим на тронах и также почтил их поклоном и сложением рук. Оба ачарьи одновременно широкими жестами указали мне на чашу. И я медленно поднял ногу, чтобы ступить в неё…       — Стойте! — подобно грому небесному ошеломил мощный голос Владыки Бхишмы. Его внушительная фигура поднялась с трона и выступила вперёд. — Традиции требуют: прежде чем свершится коронация принца Арджуны махараджем Индрапрастхи, следует вопросить высокочтимое собрание: а все ли с нею согласны? Нет ли среди свидетелей её ни одного из тех, чей разум протестует против этого, ибо имеет на то веские причины. Я вопрошаю вас, почтенные: есть ли здесь те, кто готов сказать: «Нет, это недопустимо, ибо нарушает дхарму!»       Я чуть отступил от чаши, жёстко воззрившись на Великого. Затем окинул взглядом зал, зашевелившийся в переглядываниях и шёпоте. Взирал я отнюдь не просительно, напустив на себя вид столь царственной незыблемости, что мне позавидовали бы и небесные дэвраджи, — несмотря на то, что внутри заледенели кости.       Посовещавшись с ачарьями и теми, кто был рядом, ответственность за слово взял на себя главный министр Видура.       — Сиятельнейший Владыка, — степенно явил он. — Мы не видим никаких причин для того, чтобы настоящая коронация была отменена. Принц Арджуна — потомок древнего царственного рода, муж исключительнейших достоинств, великий воин и ученик самого махариши Дурвасы. Нет никого более достойного, чем он, осенить царственной дланью земли Индрапрастхи.       — Слава махараджу Арджуне!!! — дружно грянуло со стороны моих подданных.       — Никаких оснований против — не знаем! — подхватила сторона братьев ювраджа с его молчаливого кроткого взмаха головой.       — В таком случае, вам следует знать! — громоподобно заявил Владыка, грозно воздев перст. — Мне известна причина, что может вызвать сомнения у почтенных и праведных! Вам следует узнать её, и лишь после принимать решение.       Ноги мои словно обратились в ледяные столпы, готовые расколоться на сонм осколков. В ушах взметнулся такой гулкий звон, что слова словно погрузились под снежные лавины…       — Мне доподлинно известно о принце Арджуне… и я готов предоставить подтверждения тому в донесениях о нём… что этот человек…       В тот самый адский миг парадные двери с мощным грохотом распахнулись, и в зал ворвался глашатай с поднятым жезлом.       — Почтенное собрание! Безотлагательно! — выкрикнул он. — Прибыл Ангарадж Карна! С гостьей!       Что? Кто?!       Но мне не оставили времени на потрясение. Тотчас же в зал уверенным чеканным шагом вошёл блистательный Ангарадж, в броском генеральском облачении, с рубиновым венцом на гордом челе. И не позволил мне, ошеломленному, себя разглядеть, тут же выйдя на середину зала, сложив ладони на груди и коротко поклонившись всем сразу.       — Высокое собрание! — несокрушимо твёрдо возвестил его звучный голос. — Прошу оказать почтение и достойный приём нашей высокочтимой гостье! — и тут же отступил в толпу братьев Дурьодханы.       Да что за… Какая ещё гостья???       И в эту минуту в распахнутые двери вступила торжественная процессия. В центре её с достоинством выступала облаченная в алое с золотом явно высокородная дэви с занавешенным тонким покрывалом лицом. По правую и левую руку, чуть склонившись к ней в позах благоговения, шли две одетые в белое дэви почтенных лет весьма благочестивого вида, а вокруг было не меньше десятка воинов, несших над женщинами небольшой, но вызывающе драгоценный балдахин.       Это странное построение медленно двигалось к центру зала, и все вокруг затаили дыхание, уставившись на них. Кое-кто — с раскрытыми ртами и заломленными пальцами. Владыка Бхишма, не теряя строгой надменности, снова воссел на свой трон, чуть склонившись вперёд с упершимися в бёдра кулаками.       Остановились. Алая дэви вышла чуть вперёд, так же медленно поклонилась всем со сложенными ладонями, и только затем с достоинством сняла с головы покрывало.       Зал пробило дружным сдавленным воплем, который тут же задохнулся в потрясённой немоте. Мне, дабы не рухнуть на месте, потребовалось схватиться за плечо близстоящего слуги…       Ибо это была Драупади.       Драупади. Именно она.       Хотя глаза мои отказывались верить, но сердце тут же проняло лютое возмущение. Ах, ты ж мерзавец! Ты всё-таки похитил её! И привёз прямо в Хастинапур!       Я бросил яростный взгляд в ту сторону, куда удалился Карна, но не обнаружил его среди кауравов. Пылающие стрелы из глаз моих полетели в Дурьодхану… и натолкнулись на его хоть и не слишком явную, но довольную — победную! — улыбку. Он снова медленно кивнул мне и улыбнулся чуть выразительнее.       И меня ошеломило постижение: это и было его замыслом! Карна сообщил ему, что едет в Хастинапур с Драупади и явно просил прежде времени не говорить об этом мне. А юврадж, сложив обстоятельства между собою, договорился с ним, что они явятся именно в день коронации. В самый напряжённый момент! Это же было ясно, как день: в присутствии махарани, которую из зала уже никуда не удалить, благочестивый сын Ганги не посмеет выложить свои изобличения. Да и в присутствии Ангараджа, который, как известно, умеет ответить, да так, что в самом обличителе могут беспощадно усомниться, мудрый Бхишма тоже хотя бы раз подумает, прежде чем… Но Драупади была беспроигрышна. Пред её очи ничто подобное явлено быть не может никоим образом.       А когда я неслучайно перевёл взгляд на Владыку, то был потрясён ещё больше: его взор сиял откровенным восхищением! Не без иронии, но всё же… Те, с кем он решил поиграть, сделали ход, которого он не предвидел. Ещё и с таким задорным изяществом! И в его глазах было не гневное желание пресечь и раздавить, но жгучий, почти юношеский интерес к дальнейшему развитию событий.       И, что особенно странно, сама Драупади отнюдь не выглядела недовольной и возмущённой.       Но как же так? Она же похищена! Что же ещё тут может быть?! И сейчас используется втёмную, хоть и для благого дела…       В несколько резких шагов я приблизился к Панчали, основательно встал у её плеча — чуть позади, и обвел хватким взглядом зал. Хоть при мне и не было никакого оружия, следовало дать понять, что теперь моя жена под моей защитой, и в случае необходимости… Об особой силе моей никто не знает — что ж, возможно, придёт время узнать её всем. Пальцы мои слегка коснулись локтя жены, и она, чуть вздрогнув, подняла на меня глаза с выражением мягкой благодарности и… кристального уверения в том, что всё совершенно благополучно! Но как?!       Я всё-таки отыскал глазами Карну, который уже занял место на одном из пустующих нижних тронов поблизости от ювраджа — явно на том, который всегда и занимал, пребывая в Хастинапуре. И когда он уловил мой взгляд, то коротко кивнул, затем поднялся и заговорил:       — Высокое собрание желает знать, каким образом сложилось так, что светозарная махарани прибыла сюда со мной? Точнее, в нашем почтительном сопровождении. Сиятельная пожелала сама рассказать об этом. Мне лишь предстоит, если будет нужно, дополнить её речи.       — Да, я желаю рассказать, — разомкнула уста Драупади. — Ибо произошедшее заслуживает войти в Писания как достойный подвиг, хотя высокочтимый Ангарадж так не считает. Но я прошу мудрейших ачарьев запомнить мои слова, дабы внести их в свитки. Вам известно, достопочтенные, что я проживала в женском ашраме Адья Махешвари в лесу близ Кампильи. Нас охраняли брахманы-воины, но их было мало: всего дюжина. Да, было, увы, ибо ныне все они на райских планетах. Не ведаю, чем мы прогневали богов… видимо, кто-то имел тайные грехи… возможно, именно я… но в ту ужасную ночь внезапно, что огненная лавина, на нас напало полчище ракшасов — не меньше полутора сотен жутких рогатых и клыкастых чудовищ… Ночь, полная неожиданность… Наши храбрые воины пали почти сразу… все до единого!.. Одна из саньясини схватила оружие, чтобы защитить нас, и тоже погибла… Остальных, полураздетых со сна, и меня в их числе, согнали на площадку перед ашрамом и стали хватать за руки и… выбирая… Вам известно, почему ракшасы забирают наших женщин: у них рождается очень мало девочек. Пожилых дэви гнетут рабынями, молодых же берут на ложе и заставляют рожать ракшасьих детей… За непослушание — пожирают живьём! Мы всё содрогались от ужаса перед своей жуткой участью в беспомощности и страхе… Но благие боги вспомнили о нас! Подобно молниям небесным, внезапно из лесной чащи вырвался отряд всадников, быстрых, как ветер! Впереди всех был воин с луком, и от стрел его в одно мгновение поринуло больше половины ракшасов! Остальных в какие-то несколько минут наши спасители изрубили в клочья мечами!        Я и понять ничего не успела, лишь с ужасом думала, не сменили ли мы лишь одних пленителей на других, пока передовой воин не спешился перед нами, в страхе жмущимися друг к дружке. И я узнала его. Это был Ангарадж Карна. Да, всем известно, что у нас с ним были причины ненавидеть друг друга, — что удивляться, что явление именно этого человека вызвало у меня лишь ещё больший страх. Но когда он заговорил — сразу со всеми нами — мои опасения начали рассеиваться.       — Благочестивые дэви, — с почтительным поклоном сказал он нам. — Вам нельзя больше оставаться здесь. Слишком опасно даже отправляться в другой ашрам, их нам следует предупредить о новой волне агрессии ракшасов. Но сначала подобает позаботиться о вас, высокоблагие. Надеюсь, в Кампилье у вас есть родственники и семьи, к которым вы можете вернуться, или же вас примут городские храмы, ибо сейчас вам всем необходимо укрыться в крепких стенах города. Мы сопроводим вас до городских ворот, под охраной моих доблестных воинов вам ничто не грозит.       — Но что вы делаете здесь, Ангарадж? — решилась вопросить я, выйдя вперёд.       — Махарани Драупади, — он склонился передо мной. — Если я скажу, что мы здесь проезжали своим путём со своими целями, вас устроит такой ответ?       — Да… — я так смутилась своей дерзости в лицо нашему спасителю.       Он же не стал больше тратить время на церемонии и перешёл к делу.       — Махарани, вам есть, куда вернуться в Кампилье? До меня доходили сведения, что вы в размолвке с вашим царственным отцом.       Это правда! И не просто в размолвке, — я порвала с ним! И тому были серьёзные причины. Я сказала об этом Ангараджу, не называя их, но прямо заявив, что в царский дворец Панчала я не вернусь ни за что. Даже под страхом смерти! Настолько для меня сейчас неприемлемо оказаться во власти махараджа Друпады.       — Есть ли в городе кто-то ещё, кто мог бы вас принять?       — Нет. А при храме побираться мне не позволит статус. Мне некуда идти…       Ангарадж задумался ненадолго, а затем сказал:       — Я мог бы предложить вам, высокочтимая, любой из уютнейших дворцов, принадлежащих мне, а их немало в разных царствах. Но, увы, если об этом станет известно, ваша репутация пострадает, пойдут слухи, а у меня нет намерений наносить ущерб вашей чести. Значит, выход только один: вы должны в нашем сопровождении отправиться в Хастинапур — под защиту вашего супруга принца Арджуны. Вы знаете, что ныне он пребывает там и готовится принять корону Индрапрастхи. Вы можете сделать это вместе с ним.       Волны сомнений затопили меня, и я долго не могла принять решение. Но он мягко убедил меня, напомнив, что дэви подобает быть под защитой — либо отца, либо супруга. Разыскивать других моих мужей сейчас будет слишком долго, если не невозможно, да и не всякого из них я сама пожелаю видеть рядом. Принц Арджуна — тот единый, под чьей рукою пребывать мне ныне наиболее резонно.       И я согласилась. Мне не оставалось ничего иного. Тогда Ангарадж обратился к моим сакхи по ашраму:       — Добродетельные дэви, наши законы слишком чувствительны к репутации женщин, особенно царственных особ. Махарани не может путешествовать одна в окружении мужчин. Найдутся ли среди вас две или три сияющих благочестием госпожи почтенных лет, что во благо доброму деянию дадут согласие сопровождать царицу? Даю обет обеспечить вас всеми удобствами, доступными в походе, и всевозможным уважением.       Такие дэви нашлись, и после того, как были проведены погребальные обряды павшим воинам, а остальные саньясини сопровождены до ворот Кампильи, мы отправились в путь. Сначала завернули с предупреждением в ближайшие ашрамы, а затем двинулись напрямую в Хастинапур. И вот, мы здесь.       …Она умолкла, опустив очи долу. А я только сейчас по-настоящему и уразумел, что одета она вовсе на по-ашрамному. Не только алое сари из баснословно дорогого шёлка, вышитого тончайшими нитями чистого золота, но и ожерелья с крупными самоцветами, браслеты, перстни, даже тика на лбу, хотя волосы по-прежнему распущены, как у вдовы, собранные лишь тонкими валиками у висков. Выходит, она не только согласилась прибыть в Хастинапур под защитой непримиримого врага (про которого кричала, что окажись он даже последним мужчиной на земле, она и не плюнет в его сторону!), но и приняла от него роскошное облачение.       Похоже, в пути они примирились… По крайней мере, в глазах пламенной, в ходе повествования то и дело обращавшихся на генерала Карну, отнюдь не было знакомой мне яростной жажды испепелить, — лишь сдержанная благодарность и уж вовсе непредставимое для неё тёплое восхищение. Воистину, счастливой оказалась судьба Ангараджа, содеяв его не злодеем-похитителем, а лучезарным спасителем!       И всё же нетрудно догадаться, что он там оказался вовсе не случайно. Иначе откуда бы взяться при нём этому самому облачению и прочему, что необходимо для путешествующих дэви?       Значит, он всё-таки намеревался… Ах, ты ж мерзавец! А ведь клялся мне, что отказался от этой мысли раз и навсегда!       Кулаки мои сжались, взгляд снова обратился на Карну со свирепым обещанием всех видов и размеров самых жестоких кар и наказаний… Он только криво улыбнулся мне одним уголком рта и согласно кивнул. Ах, ты ж…       Но наши в высшей степени благонравнейшие переглядывания оборвал солидный голос Владыки Бхишмы:       — Махарани Драупади, почтенная невестка, дорогая внучка! Мы рады видеть вас здесь. Но всех ли рады видеть вы?       Упало молчание. Панчали недоумённо воззрилась на хранителя престола, невольно вскинув руки к шее.       — Почтенный Владыка имеет в виду меня, — со своего трона поднялся Дурьодхана. — А также брата моего Духшасану и ещё некоторых из нас. И он вправе задать вам такой вопрос, пресветлая махарани. Со своей же стороны позволю себе вопросить: что будет лучше для вас? Чтобы во время пребывания вашего в Хастинапуре — а оно не продлится долго, скоро вы отправитесь в Индрапрастху, — неприятные вам особы не показывались вам на глаза? Или же вернее будет разрешить все противоречия между нами прямо здесь и сейчас?        — Что вы имеете в виду… принц? — поджала губы Драупади, надменно вскинув голову.       Знакомые испепеляющие искры зарделись на дне чернолотосных глаз — точь-в-точь асурово пламя…       Юврадж смиренно сложил ладони и медленно склонился перед нею как мог низко.       — Сиятельная владычица, — напомнил он, — главным условием примирения в династии было то, что мы просим у вас прощения за причинённое вам зло. Я, недостойный, признаю, что было это зло и греховность. Я раскаиваюсь в содеянном и готов пасть к вашим стопам в покаянии здесь и сейчас. Это сделают и другие, так же казнящиеся. Примете ли вы наше преклонение?       И, не дожидаясь её ответа, сорвав с головы корону ювраджа, решительным шагом приблизился к махарани, остановившись в каких-то трёх шагах. И упал на колени, склонив голову. Корона легла к самым её лотосным стопам.       Сражённая, Драупади отступила на шаг, закрываясь рукой. Но в этот миг примеру Дурьодханы последовал Ангарадж — так же приблизился и опустился на колени, низложив свой генеральский венец к её ногам. Толпа кауравов зашевелилась, и из неё исторгся донельзя смешавшийся Духшасана, но так близко подойти не посмел и преклонил колени за спиной своего старшего брата, столь же смиренно обнажив голову.       В этот звенящий напряжением миг я сам пронзительно осознал, что и мне есть в чём раскаиваться перед чистейшей из женщин. Ноги мои сами подломились под накатившей тяжестью застарелой вины и стыда. И шорох прошёл по залу, и я боковым зрением увидел, что на колени пали все: кауравы, министры, ачарьи, жители бывшей Индрапрастхи, даже послы из других царств.       Единственными в зале, кто стоял на ногах, остались слуги и танцоры. Но и они, краснея от смущения, последовали общему примеру, не выпуская из рук своих опахал, кувшинов и подносов.       Последним это сделал Великий Бхишма. От сурового Владыки я не ожидал ничего подобного, но без него не было бы веской довершённости в этом сражающе чистосердечном всеобщем покаянии.       Потрясённая Панчали отвела от лица трепещущую руку. Выпрямила спину, вздёрнула голову.       — Здесь… не все… кто был тогда в зале.       — Да, сиятельная, — не поднимая головы, ответил Дурьодхана. — Царь Гандхара единственный, кто не согласен с нашим решением. И на настоящий момент мы ничего не можем с этим сделать. Раскаиваюсь и в этом, махарани. Смиренно прошу вас простить нас, недостойных.       Больше никто не вымолвил ни слова. Только безмолвно склонённые головы десятков мужей — перед прекраснейшей из женщин.       Лотос Панчала воздела длани… они вздрагивали… медленно опустила, кончиками пальцев едва коснувшись волос Дурьодханы и Карны, отдёрнула руки, будто обожглась… а затем уже решительно возложила их на эти склонённые головы и обвела взглядом остальных.       — Прощаю, — твёрдо сказала она. — Встаньте.       Это произошло не сразу. Все, даже Владыка, дождались, пока это сделает Дурьодхана. После чего высокое собрание, всё ещё будто не веря в произошедшее, не без недоумения и некоторой опаски разошлось по своим местам.       Юврадж же с почтением указал Панчали на один из пустующих нижних тронов.       — Махарани, вы утомлены долгой дорогой. Мне следовало подумать, прежде чем обрушивать на вас столько всего. Но я рад, что всё свершилось благополучно. Извольте же воссесть — отдохнуть немного. Нам ещё предстоит довершить коронацию, прерванную вашим лучезарным появлением.       Драупади с достоинством проследовала на трон — она-то прекрасно помнила, как в Индрапрастхе восседала на царственном престоле наравне с императором. А в глазах Великого Бхишмы плясали какие-то шальные искры — всё большего, уже неприкрытого восторга: «Вот ведь стервецы! Да вы просто песнь и сказание!». Но, при всём почтении к мудрому сыну Ганги, на него мало кто смотрел. И об обещанных им обличениях, само собою, — после таких-то потрясений! — все благополучно забыли.        — Светлейшая махарани, — меж тем во всеуслышание продолжал Дурьодхана, словно поймав какую-то волну, — неверным будет предлагать пройти ритуал коронации и вам, ведь вы никогда и не лишались титула царицы Индрапрастхи. Это супруг ваш Арджуна не был прежде махараджем. Но если вы пожелаете поддержать его в прохождении обрядов…       — Я поддержу его всем сердцем, — чинно ответила Панчали, — но обрядов проходить не стану. Верно: они не нужны мне.       Единственный нюанс: при Юдхиштхире, лотосоокая, ты была императрицей, самрани, — я же могу предложить тебе, богоподобная, лишь титул рани провинции… Но зато мы все отстояли мир в династии! Мрачная тень войны отступила — и далеко. Хорошо бы ей исчезнуть совсем, но это, увы, зависит не только от нас. Мы сделали всё, что могли.       И был ритуал: торжественное омовение молоком и водами Ганги под священные мантры, помазание куркумой и кумкумом, осыпание шафраном и лепестками цветов, принятие меча и жезла, возложение короны, возглашение славы и почестей новому махараджу. А когда я, уже облачённый в царственные одеяния, в тяжёлой с непривычки царской короне, воссел на специально приготовленный для меня трон, мне вновь возгласили славу, а затем по очереди стали подходить с поздравлениями. Первыми подданные склонились к моим стопам с клятвами преданности, и я благословил их непривычным пока царственным жестом. Затем стали подходить родные, произнося добрые пожелания.       Подошёл и Карна. И, низко склонившись ко мне с благостнейшим лицом, вместо поздравлений прошептал:       — Арджуна, я приду к тебе сегодня и всё объясню. Всё, что ты хочешь знать. Но не скоро, впереди празднество в твою честь, мне же нужно говорить с другими. Дождись.       — Знаю, с ювраджем…       — Не только. С Великим.       — Что? Что ты собира…       — Чтобы не чинил тебе ославы, иначе будет иметь дело со мной.       — Ты думаешь, его это…       — Допустим, он не боится меня. Но побаивается.       — Да ты, часом, не…       — Что он якобы видит меня насквозь, не соответствует истине. К примеру, он не знает, что я его слышу. Он меня — по дыханию и равновесию, я его — по мыслям в голове. Презанятный выйдет поединок.       — Но…       — А ещё мне известно, кто вызывает у неприступнейшего помыслы в сторону приятной адхармы, но это такая ма-аленькая тайна…       — Да ты…       — Довольно. Жди.       Каким бы ты ни был махараджем, Арджуна, никогда не перестанешь получать приказы из этих уст…                     ***       Снова празднество: шелест фонтанов, затейливая музыка, отрывочные пустые разговоры… Честно говоря, после столь утомительного дня правильнее было бы отправиться на покой, но традиции…       Единственное, что неподдельно обрадовало меня, так это появление наших прекрасных дэви, казалось, нимало не огорчённых тем, что им не дали возможности присутствовать на коронации. Отрадно было принимать благословения махарани Гандхари, видеть светлые слёзы радости на глазах мамы, одобрительную улыбку юврани, искренний детский восторг принцессы Лакшмани.       Дэви Суприи не было среди них. Наверняка она уже всё знает, но устрашилась столь резкого явления ожидаемого, и решила, сокрывшись, набраться храбрости перед судьбоносным воссоединением.       Её отсутствие стало облегчением для меня. Почему? Не хочу думать… ни о чём, кроме вожделенной встречи…       Почтив вниманием меня, царственные дэви окружили Драупади. Но она, даже обладая твёрдой волей, всё же не могла уже скрыть усталости, и вскоре женщины сопроводили её в покои. А ведь нам с нею даже не удалось толком перекинуться словом. Да, я пытался поговорить с женою, задать вопросы, но поздравляющие и славословящие оттесняли меня от неё, и только взглядами нам удалось схватиться, и то ненадолго.       Всё равно я с замиранием сердца жду встречи не с нею…       Когда наплыв благословляющих схлынул, ко мне подошёл юврадж Дурьодхана. В лице его, хранящем уверенное довольство от всего свершившегося, всё же теплились проблески некоторой озабоченности — как я уже понял, обычное выражение для правителя.       — Я рано обрадовался, — чуть жестковато заявил он. — Да и ты не ликуй. Карна сказал, что прибыл сейчас не для того, чтобы остаться. Через два дня он намерен отправиться в Ангу, и не с этим малым отрядом, что сейчас с ним, а с большим войском, которое ждёт его в условленном месте.       От такой неожиданности я едва не оступился на ровном месте. Но тут же вспомнилось, что я и сам назначил переселение наше в Новую Индрапрастху как раз через эти самые два дня. Куда безотрадней было бы, если бы мне вместе с моими подданными предстояло отбыть, в то время как Ангарадж оставался здесь. И отправился бы я в свой поход вовсе без радости, напротив, в глубокой кручине и тревоге. А ведь с новыми начинаниями это зазорно, особенно если именно ты возглавляешь их, и все надежды и чаяния — на тебя. Предводитель должен хранить несгибаемое жизнелюбие и веру в удачу! Теперь же я понял: пусть даже нынешнее наше пересечение с моим Картиккеей и будет коротким, но на новые свершения я отправлюсь с отрадными надеждами, задором и азартом, в том числе и в ожидании новой — истинной — встречи.       И всё же я хочу видеть тебя сейчас, родной, хочу, хочу… поскорее бы уже завершился этот мало кому нужный праздник…       — Понимаю, — благоразумно ответил я Дурьодхане. — Его личное присутствие необходимо сейчас в Анге. Уверен, когда он встретится с махараджем Магадхи на переговорах, тот из врага превратится в его преданнейшего союзника. С искренней радостью и благодарностью богам.        — Да уж, он это умеет… — с одобрением, не лишённым лёгкой зависти, протянул юврадж. — Не удивлюсь, если будет именно так. Но главная опасность для Анги исходит не от царя Магадхи, — он немного помолчал, раздумывая: видимо, прокручивая в голове всё ему известное. — Ядавы. Это они взбаламутили там воду. Этот ядавский выскочка Сатьяки привёл туда немалое полчище, и теперь они рыщут вокруг столицы Анги, что звери хищные, творя набеги на окрестные деревни, и прочее вредительство. В столице же, с усиленным гарнизоном, засел другой ядав… никак имени его не запомню… ну, тот, к которому Карна воспылал таким внезапным доверием. Однако, должен признать, он его оправдывает: и армию к границам Куру привёл, и Ангу защищает — уже не раз выслеживал и громил налётчиков Ююдханы, и полчище того сильно поредело и заметно притихло. Мог бы и вовсе разгромить их подчистую, но что-то, мне кажется, у него своё на уме… Да и вовсе, какое отношение к этим ядавским игрищам имеет наша Анга? Я настоятельно попросил Карну просто убрать их оттуда. Обоих. У нас своих игр хватает, чтобы ещё тратить ресурсы на чужие.       Ох, Кришна, Кришна… это ведь ты никак не желаешь оставить запавшего тебе в душу правителя Анги в покое. Это ведь ты напустил резвого юнца, своего родственника, на эти земли, где он теперь ристает, чиня разбой, при этом искренне думая — с твоих уверений, — что прославляет себя доблестью и подвигами. Не в том ли цель всех этих хитроумных затей, чтобы вынудить Ангараджа прибыть в свои края? Не ждёт ли его там какая-нибудь особенная встреча — точнее будет сказать, силки, капкан, западня? Очередные необычайные посулы, обещания, дары, соблазны… в виде шантажа или чего-то подобного, от чего очень сложно будет отказаться, не утратив чего-то значимого…       — Карна предполагает это, — ответил мне Дурьодхана, когда я высказал ему свои умозрения. — Уж если посол из Двараки, что, по всем сведениям, собирался к нам прямо вот-вот, так и не прибыл и даже ни о чём подобном не известил, значит, он занят делишками поинтереснее. И сейчас далеко… Вот никогда не мог понять, почему Васудева так взъелся именно на Карну? Завидует, что ли? Хотя, если верить слухам, он… нет, не хочу обсуждать такое. Но нашему генералу я бы посоветовал быть начеку. Хоть он не нуждается в советах.       — Верно, — согласился я. — Хотя, как бы мы ни верили в него и его силы, тревожиться это нас заставит… А ведь знаю, что нет толку в бесцельной тревоге, — он сам мне это говорил. Каждому следует делать своё дело… А что, в Мадре уже всё благополучно?       — Он так сказал: в Мадре станет всё благополучно лишь тогда, когда там на главной площади умрёт и переродится бабочкой макара Бхагавана Варуны. Но он сделал всё, что мог, и оставаться в этом милейшем царстве больше возможности, да и желания не имеет. Посадил там крутого нравом и строгого наместника. Сказал, ты его знаешь: он был талапати твоего отряда, а потом снова отбыл с Ангараджем из Аххичхатры.       Савьясана? Он крут нравом? Ничего подобного при мне не проявлялось, но Карна лучше знает своих людей. Иной раз в тишайших и прилежнейших скрываются железные владыки, которым позволяется выявляться лишь тогда, когда того требует Закон и польза, и — лучше этого и вообразить нельзя. А то, что этот человек не позволит подобному взять власть над собою и заставить проявляться неправедно, очевидно.       Так вот что за судьбу предрекал брахману-воину махариши Дурваса: вот какой «провинции» он станет «раджой»! Вот куда предстоит прибыть и стать там рани юной сострадательной Пхаи, его наречённой. Но если наделённый всезнанием великий мудрец не выказывал по этому поводу никаких опасений, значит, всё у них будет благополучно, — да и в Мадре, выходит, тоже.       — Однако, Арджуна, Ангарадж продолжает настаивать, что это царство принадлежит сыновьям Мадри, и если они заявят на него права, отдаст, не раздумывая. Если же окончательно откажутся от них, тогда наместник будет коронован как раджа новой провинции Куру.       Не заявят. Откажутся. Мои младшие братья и во снах не видели становиться царями. Махариши Дурваса не ведает ошибок, а он говорил именно о радже и рани, которыми станут молодые брахманы из деревни близ леса Камьяка в Видехе — по повелению Ангараджа Карны.       — Но постой! — перебил я ювраджа. — О какой коронации идёт речь, если в Мадре есть наследники династии?       — Уже нет. Сын у Шальи был только один — юврадж Шалья-младший, или Упашалья. Он был казнён по приказу Ангараджа. Расследование выявило, что юнец был ещё больше полон порока и злодейства, чем его отец. Если тот лишь наблюдал за действиями палачей, то этот… творил всё собственными руками… и даже зубами. Пил кровь своих жертв, как пишачи… Хоть ему не было и двадцати, на его счету больше трех десятков несправедливо замученных и медленно убитых пытками людей, в том числе благочестивые риши. Но мерзавец искусно скрывал свои преступления, о них ведали лишь преданные слуги, такие же скоты. И теперь Карна предполагает, что законники могут обвинить его в том, что он всё это измыслил, дабы оправдать свою жесткость и то, что безжалостно пресек древнюю династию Мадры ради своей выгоды. Предполагает, но не опасается: ему уже доводилось сталкиваться с подобным, и он знает, что делать.       Не это ли заставляет его вспоминать о Накуле и Сахадеве? Если не отдать им Мадру, то потребовать публичного отречения от её трона… Впрочем, едва ли это занимает его сейчас всерьёз — на кону куда более важные предметы, требующие внимания. И махариши Дурваса ошибаться не может, а значит, в этом деле не будет сложностей и препон.       Как не ошибся мудрейший и в том, что «до нас так и не дошёл» ко дню встречи армией Карны мадраков, позволив отважному генералу самому, безо всяких подтверждений от мудрецов и богов, явить и доказать свою кшатрийскую истинную суть. Другое дело, что люди у нас таковы: ничего не видят даже перед собственным носом без указаний и свидетельств от авторитетных особ: влиятельных риши, дэвов или тех, кто удачно назвался проводниками воли последних. Так что веское слово великого мудреца ещё возымеет надобность.       — Зачем я тебе это всё говорю? — оборвал мои раздумья юврадж. — Вы ведь встретитесь, и он сам тебе всё расскажет. Может быть, потому, что когда он явится к тебе, вам будет не до разговоров…       Я коротко отшатнулся, нахмурив брови.       — Не ярись, Арджуна. И в мыслях не имел я потешаться — не до того сейчас. Я беспокоюсь… А ты умеешь иной раз так расставлять всё по поставцам, что картина становится яснее. Да вот не только о нём тревожусь, но и… о тебе… Разрази меня гром!!! — он резко ударил кулаком по бедру. — Если бы ещё полгода назад мне кто-нибудь сказал, что я буду беспокоиться о Пандаве, я бы ему шею свернул! А сегодня… я провернул целую хитрую комбинацию, чтобы Пандава уберечь…       Он взглянул на меня так обескураженно, что мне захотелось погладить его по голове, словно пострадавшего от собственных шалостей ребёнка. Разумеется, ничего подобного я не сделал, но, повторяя его же привычку, осторожно сжал запястье его напряжённой руки.       — Не печалься так, брат, — уверил с ободряющей улыбкой. — В том, что свершилось, нет лжи. Да и комбинацию провернул не ты один…       — Верно, — согласился он. — Это всё Карна. Вечно как вытворит что-нибудь… Когда он, никого ни о чём не спрашивая, заявил в письме, что едет сюда с Драупади, у меня волосы на голове встали… Но по здравом размышлении узрел: как же это верно, вот совершенно правильно! Во благо просто всем: мне, тебе, династии, царству, подданным. Дабы мир наступил без всяких проволочек, нудных обдумываний и унылых разбирательств. И позволил нам всем, освободившись от тягот прошлого, вздохнуть свободно и двигаться дальше. Вот просто взял и сделал! Умеет же он… это благо для всех… Другое дело, ему-то самому от этого что?       На крутом лбу ювраджа выгнулась морщина неотступного недоумения.       — Что ему до нас, Арджуна? Если он уйдёт, забрав всё своё, станет независимым, а нас всех просто пошлёт к претам в Паталу, он ведь ничего не потеряет! Совершенно ничего! Потеряем мы, и немало, а он… он даже обретёт! Почему тогда он так носится с нами? С династией Куру, которая ему никто… со всеми этими мадраками, андхаками, кошалами и прочими… Всех облагодетельствовать и привязать к себе? Нравится ему, что ли, что от него так зависят и трепещут утратить? Гордыню тешит? Не хочу думать о нём плохо… — спохватился юврадж. — Но иного толкования у меня просто нет.       А ведь я думал так же, совсем недавно и выкручивающе яростно: аватара из трущоб, доморощенный бог, вселенская жертва, что хуже палача… Истина же совсем в ином! И почему прежде в заполненном суетою разуме моём не вспыхивала сверкающим лучом Сурьядэва эта пронзительная истина?       — Он Новый Дэв, — тихо сказал я Дурьодхане, стискивая веки от стыда за свои несправедливые желчные помыслы. — Я говорил тебе, помнишь?       Юврадж кивнул, подтверждая, но ничего не ответил, лишь снова собрав меж бровей складку глубокого раздумья-постижения.       — Его миссией было изменить все Миры, сделать их прекрасными, — продолжал я. — Когда его обратили в смертного и отдали в мир людей, то только лишили божественных возможностей для этого, но от предназначения не освободили.       — Ты… ты думаешь… всё дело в этом? Он просто исполняет своё предназначение, от которого не был избавлен?! Совершает для Миров то, что может, насколько ему по силам, имея для этого лишь человеческие возможности? Против собственной воли и желания?       — Не думаю, что против желания. Предназначение — это ведь обычно и есть стремление самой души. Но я не мудрец, чтобы проникнуть глубже, брат. Просто… он может говорить что угодно: его ведёт желание избегнуть недуга, или там победить Арджуну, как было прежде, или же поквитаться с дэвами, как ныне, или… да не важно. Суть одна: он исполняет великое предначертание Вселенной: делать мир лучше. И, как человеку, ему это нелегко. Хоть он и не совершает ничего, что сам не считает нужным, и никому не позволит влезть себе на шею, но риск этого имеется… С благодетелями всегда так, увы: пиявки только и ждут, куда присосаться, чтобы почерпнуть больше, чем им готовы дать. По крайней мере, мы с тобою, брат, должны помнить об этом и не злоупотреблять его радением о нас.       — Да я уже понял, Арджуна. Помнится, наши унылые праведники называли меня корыстным… А ты вот сказал: пиявки… Но я не хочу его потерять. И его возможности.       — Он это знает, брат. И потешить гордыню ему иной раз не помешает… Но не нужно думать о нём плохо — и без нас на то найдутся в довлеющем числе.       — Вот умеешь же расставить… Смотри, Арджуна, ещё привыкну к твоим советам — и не отпущу в Индрапрастху! — он сдержанно рассмеялся.       Эх, если бы я мог вовремя постигать подобное для себя самого, чтобы не тратить силы на глупую, бессмысленную гневливость… Видно, планида моя такая: понимать нечто важное самому, лишь истолковывая это другим. Вот ведь «лекарь-советник»…       Однако я искренне возрадовался, что к ювраджу снова вернулось довольство и уверенность. А когда он оставил меня, уведённый мягко подплывшей к нам в окружении детей юврани, я и сам решил объявить, что покидаю торжество. Его и так уже покинули многие, по крайней мере, царственной четы, Владыки, министров и ачарьев, Ангараджа, Драупади и взявшей её под опеку свекрови махарани Кунти в праздничной зале уже не было. Утомлённые музыканты вяло наигрывали лишь для расслабленно возлежащих на подушках нескольких братьев Дурьодханы и их легкомысленных жён, которым до меня не было особого дела.       Только тебя хочу видеть, прекрасный, тебя одного… Кем бы ты ни был: хоть Новым Дэвом, хоть Первым Асурой, какие бы предначертания ни исполнял, — для меня всегда на первом месте будет иное: возлюбленный, душа моя, плоть моя, кровь…       В своих покоях, разоблачившись из тяжёлых царственных одеяний, оставив на себе лишь дхоти, я начал ждать… Слуги были отосланы с требованием строжайше не беспокоить, страже у дверей был дан суровый наказ, кого единственного следует впустить, всем же иным, буде такие окажутся, отказывать в приёме, а после — и им самим удалиться в соседний коридор.       Ожидание — особый путь. Особая медитация, распахивающая светлые и тёмные бездны внутри, сопрягающая с восхитительно непосильным… Я бы и вовсе обнажился, ибо предательское тело безо всякого дозволения громогласнее некуда заявляло о том, чего именно оно ждёт, и даже прикосновение тонкого шёлка одеяния к разожжённо чувствительной плоти вызывало неуловимые содрогания сродни одновременно боли и затаённому восторгу. Это было словно в Анге, в ожидании, когда махарадж призовёт к себе раба Арджуну, чтобы назвать его своим господином… Вот только махараджем ныне был я. Но призвать его, когда пожелаю, распоряжаться им я по-прежнему не могу. Только ждать… И не знать, а суждено ли свершиться тому, о чём так призывно молит истомлённое тело, если обстоятельства таковы, что лишь холодному разуму по силам держать их в узде…                     ***       О, блаженный миг!.. Когда он вошёл, первое, что я сделал: задвинул оба тяжёлых засова своей двери и защёлкнул соединяющий их замок, отпереть который мог только я, — без моего изволения никто не войдёт — и не выйдет.       О-о, де-емоны, наконец-то… да… да-а!.. Крепко схватить его за плечи, всею силой прижать к стене, впиться в желанные уста глубоким алчным поцелуем. О, это ты, прекрасный, заставивший меня так истомиться… Как же я отплачу тебе за это, проклятье моё… да я изгрызу тебя… я же тебе до глотки достану… От огнём прошившей мысли, что это можно сделать не только языком, горячая кровь прилила к чреслам так яростно, что подкосились ноги… Но я не ослабил напора. И мне ответили так жарко и ненасытно, что я едва не задохнулся…       Но почти в тот же миг он отвёл лицо и упёрся ладонью мне в грудь, слегка отстраняя.       — Арджуна… постой…       Я откинулся чуть назад, но не потому, что меня оттолкнули, а чтобы рассмотреть… Высокие, резкие скулы, чеканные линии волевого подбородка, тонкие пряди волос, выбившиеся из унизанной стальными кольцами туго стянутой косы, обрамляют разгоревшееся лицо сияющим, огнецветным в отблесках лампад ореолом. И глаза — это закатное неистовство сопротивления рассудка внезапному взрыву чувственной одержимости… Ни доспехов, ни венца и прочих регалий, — только знакомый ярко-карминовый генеральский камиз с развязанными тесёмками, распахнутый до середины тесно вздымающейся груди. Не без причины же ты оделся именно так… Мне захотелось запустить руку в этот похожий на рану вырез, чтобы добраться до желанного прекрасного тела, но его ладонь, отталкивающая меня, оказалась неожиданно настойчивой и сильной.       — Арджуна… я дал обет…       — О-о-о… какой ещё обе-ет, прекра-асный?..       — Что вернусь к тебе лишь тогда, когда ты воцаришься…       — Так я уже стал царем! Значит…       — …в Индрапрастхе и Кунтибходже. И я в который раз нарушаю свою же клятву. Это не нравится мне. Дурваса верно сказал: мне больше заняться нечем, кроме как бегать за Арджуной.       В голос вернулся знакомый самообличающий сарказм, который я так не любил, — и как же мне захотелось стереть его начисто — просто до озноба…       — Так разве ты бегаешь за мной, душа моя? Туда, где обретаюсь я, тебя приводят обстоятельства!       — А что мешает думать, что я сам так подстраиваю обстоятельства, чтобы они привели меня туда, где ты?       — Ничто не мешает и думать иначе! Да и в Хастинапуре тебя ждут независимо от меня.       — Однако…       — И что, ты хочешь сказать, что из-за этого своего никому не нужного обета ты не рад меня видеть?        Несколько мгновений он недвижно смотрел на меня вбирающим взглядом, а потом медленно склонил голову мне на плечо, прижавшись губами к шее.       — Рад… — прошептал едва слышно, согревая дыханием. — Пусть Вселенная затихнет, ибо нет в ней для меня большего блага, жизнь моя…       Преисполненный внезапно нахлынувшей нежности, я приподнял его голову и снова приник к устам, уже бережно и ласкающе… Но он неожиданно вывернулся из моих ослабевших, утративших бдительность рук гибким звериным движением — и стремительно отдалился в противоположный конец покоев. Где, как ни в чём не бывало, с прямою, как меч, спиною уселся в кресло, утвердив руки на подлокотниках.       — Арджуна, мы в Хастинапуре, — сказал строго. — Это город обязательств. Одна из причин, почему я не слишком желал сюда возвращаться: обязательств так много, и не все из них совпадают с моими устремлениями. Но и те, что не по душе, необходимо исполнять! У меня мало времени, Арджуна, я здесь лишь для того, чтобы разъяснить тебе то, что ты должен знать.       Так ровно… Хоть грудь ещё вздымается, а плечи едва заметно вздрагивают, хоть полыхающий цвет страсти ещё не сошёл с лица, но в глазах уже деловитая жёсткость, спокойный напор.       — Вот так, прекрасный? — не выдержал я. — А то, что я сгораю от желания… адово ты искушение!.. не имеет значения?       Он внезапно смутился, резко запахнув глаза ресницами и стиснув длинные пальцы.       — Арджуна… я слышал, что ты думал… только что… Достать до… Прикажи — я приму. Всё сделаю, как повелишь. Но только дай себе, наконец, возможность спокойно выслушать меня!        — Не нужно… — сквозь зубы процедил я, чувствуя, как под натиском этого несгибаемого упорства волны мучительного жара в теле моём внезапно сменяются колючей стужей. — Говори, что хотел сказать.       — Спрашивай.       — И что я должен вопрошать? — я едва сдерживал обиженное ожесточение, но разум уже настраивался на нечто, что ещё предстоит выдержать. — Я и так знаю, что ты намеревался похитить Драупади! Тогда ты тоже дал мне обет, что не тронешь её, лжец! Вот его нарушил запросто, предатель! И не отрицай!       — И не собираюсь. Да, намеревался, уже после того, как распрощался с Мадрой, оставив часть воинства в поддержку наместнику, и основные мои силы отбыли из этого царства. Да, я не отбросил этого решения, ибо, что ты ни думай, считал его верным, и с отрядом воинов тайно отправился в Панчал. Некоторое время мы скрывались в джунглях, прислеживая за ашрамом с целью сделать всё тихо и незримо. Каким бы я ни был злодеем в твоих глазах, но я не желал, чтобы другие жители ашрама пострадали. При этом мы поняли, что пробраться туда незаметно будет очень сложно: брахманы-воины чрезвычайно бдительны и днём, и ночью, саньясини тоже поочерёдно совершают аскезы по ночам. Я уже грешным делом подумывал с парой воинов переодеться гонимыми злой судьбою дэви, ищущими пристанища… но среди моих пышноусых храбрецов нет никого с женственными лицами и статью. Да и постыдно подобное для истинных кшатриев. Из меня самого при некотором усердии могла бы получиться приличная карга: и долгие седые космы привешивать не надо — свои имеются. Но даже в таком обличье Драупади узнает меня, и это станет несмываемым позором. Так тянулись дни… Но вдруг — некогда стало раздумывать: нужно бить ракшасов! Так, внезапно для себя, я стал не похитителем, а спасителем. Нет, не стану благодарить за это богов: погибли праведные воины и одна из женщин… Если бы мы были ближе! Не успели… хорошо хоть Драупади уцелела. А богов, Арджуна, следует возблагодарить тебе: если бы не моё злодейское намерение, мы бы не оказались рядом, и прекраснейшая из женщин сейчас была бы женой ракшаса. Достойное завершение великой судьбы!       Он умолк, взирая на меня испытующе и с некоторым вызовом. А я не знал, что ответить… Поистине, страшно представить, что было бы, не окажись его отряда в нужное время в нужном месте. Неисповедимы пути кармы, подлинно способна она, непостижимая, зло повернуть благом, и напротив. Благословен будь тот день, когда всё произошло так, а не иначе, а также день сегодняшний, разрешивший все противоречия. А своё возмущение его вопиющими с виду поступками мне следует примирить с их здравыми плодами.       Но, похоже, меня не собирались щадить.       — Арджуна, ты думаешь, это всё, что тебе следует знать?       Я отшатнулся — с самыми дурными предчувствиями.       — Что ещё? — бросил почти грубо. — Я вижу, что в пути вы с нею примирились…       — Не знаю, можно ли назвать это примирением… Но уже, как мне кажется, не смертельные враги. Я хочу быть откровенным с тобою, Арджуна… хотя и знаю, что это может возмутить тебя и обидеть, но ложь и сокрытие неприемлемы для меня, если дело касается тебя. Я бы не смог с этим жить и спокойно смотреть тебе в глаза.       Такое предисловие не просто настораживало. Мне уже захотелось выставить все защиты, ещё не зная, от чего, ощетиниться, подобно дикобразу, — даже волоски на коже колко поднялись, будто иглы.        — Нет, Арджуна, не произошло ничего такого, за что тебе по долгу дхармы следовало бы меня убить…       — Что?!       — …но кое-что тебе всё же следует услышать. Ты ведь знаешь, что я хотел не только выкрасть Драупади, но и говорить с нею.       — Обработать? — едко выплюнул я.       — Можешь называть и так. Но я зову это иначе: донести истину. И я решил не тянуть время. Уже на втором привале на ночь, когда мне показалось, что она немного отошла от потрясения, я положил себе начать разговор. Как раз было благоприятно: отдалившись от всех, в том числе и от своих женщин, она сидела у ручья, опустив лотосные стопы в воду, дабы омыться от дорожной пыли. Со всем смирением я приблизился к ней и спросил, не снизойдет ли высокочтимая махарани до того, чтобы выслушать меня. Она дала согласие, видимо, из благодарности за помощь, но попросила меня сесть рядом, чтобы я не возвышался над нею, ибо сама она сейчас встать не может. Я исполнил её просьбу, присев на склон в трёх шагах от неё, — расстояние, приличное для бесед с чужими дэви. Она настороженно смотрела исподлобья…       Он на мгновение замер, стиснув веки. Видимо, воспоминание не было таким уж приятным.        — Она даже не дала мне договорить! Когда я завёл речь о злонамеренном заговоре Друпады и Кришны против династии Куру, чтобы привести последнюю к полному уничтожению, и о той роли, которая была отведена в этом младшей принцессе Панчала… она вдруг горестно застонала и уронила лицо в ладони.       — Я знаю! — перебила меня сквозь сдавленные рыдания. — Именно поэтому я порвала с отцом! Он сам сказал мне… ещё и с такой гордостью! И я должна была гордиться, что столько сделала для того, чтобы разразилась великая война, которая погубит весь царский род Хастинапура, а царство разделят между собою панчалы и ядавы. Чтобы отомстить проклятому Бхишме! Для будущего расширения и процветания земель Панчала! Да я просто героиня — так он сказал! — и обо мне станут слагать гимны! Но… разве я делала что-то такое?.. Я даже не подозревала об этом: о том, что я, оказывается, участвую в заговоре…       Она разрыдалась так отчаянно, что я содрогнулся. Ты ведь знаешь: меня страшат женские слёзы…       — Я думала, что живу свою жизнь, пусть несовершенную, отмеченную страданиями, но свою! А здесь… и моё поведение на сваямваре, и впоследствии… Ведь хастинапурского ювраджа… и вас… пригласили туда только для того, чтобы оскорбить и унизить… и эту роль отвели мне! Почему мне сразу не сказали, что в Бхарате есть ещё один человек, кроме принца Арджуны, который может выполнить наше задание? Почему мне заранее не рассказали о вас всё, чтобы я могла хотя бы подготовиться к достойному отказу, который не нанесёт ущерба вашей гордости? Нет, в самый последний момент! О вашем происхождении я узнала, уже когда вы целились в глаз рыбы… Это чтобы у меня не было времени подумать! — и со страху выкрикнуть оскорбление… а потом ещё поставить вас в один ряд с ракшасами и пишачами… О боги, когда осознаёшь все эти тонкости: как тебя дёргали за ниточки, словно тряпичную куклу, с такими скверными целями… о, бо-оги… А мой брак! Только последнюю рабыню, которая никому не дорога, могли безо всякого сострадания выдать за пятерых, дабы подвергнуть осуждению и домогательствам со всех сторон, и бесконечной защите от них, что только ещё больше раздражает… Я и была для них куклой, рабыней… нет не для мужей: они любили и почитали меня… для отца и Говинды… Как же это страшно: знать всё! Да ещё и слышать от родного человека…       Да уж, у меня, Арджуна, сложилось ясное ощущение, что Друпада на старости лет выжил из ума. Представляю, что скажет ему на это Кришна… или уже сказал. Но, как бы то ни было, его горделивое откровение оказалось нам на руку. Если бы только не её слёзы… а она рыдала так безысходно, что мне всерьёз стало страшно.       — Да, теперь я знаю всё!.. Но разве мне от этого лучше?.. Не-ет! Ведь с этим знанием вся моя жизнь превратилась в пустоту! Всё, чем я была, чем жила… было чужой игрой! Меня и не было!.. Кто такая Драупади, зачем она?.. А вот только для этого! Только!.. И без этого… без этого невольного злодеяния… из чужих рук… у неё не-ет жизни! Меня — нет!..       Она повалилась на склон, колотя кулаками по земле, царапая, едва не грызя её… И тогда я не выдержал — к бхутам устои! Сел ближе, осторожно приподнял её за плечи и прижал к груди, понимая, что именно крепкие объятия силы и защиты нужны ей сейчас. Чувство, что она не одна, что хоть кто-то есть рядом и может поддержать. Пусть даже это враг, но в те мгновения я позабыл об этом… Она не отстранилась, только, не сразу остановившись, дважды ударила меня кулачком в грудь, будто я был землёй. Но потом затихла, продолжая беззвучно плакать.       — Махарни, простите меня. Я причинил вам страдания. Но говорить об этом с вами было необходимо.       — Это не вы, Ангарадж… Это отец… Я прокляла его и порвала с ним, благо мне было, куда идти… Но разум мой опустел… и я не знаю, что делать. Мстить собственному отцу? Это же чудовищная адхарма, заслуживающая нараки… Требовать защиты… от этого? У кого? Кто станет защищать глупую женщину от её собственной слепоты и неразумия?       — Я прошу прощения, махарани, и за нашу недальновидность. За то, что мы слишком поздно поняли, что происходит. Узри мы это раньше, ваша жизнь была бы избавлена от многих бед. В произошедшем с вами есть и наша вина, и она велика.       — Нет… вы не виноваты, Ангарадж… всё это было слишком хитроумно…       Она умолкла, лишь вздрагивая и неловко пытаясь утереть глаза. А я только тогда и осознал, что держу в объятиях прекрасную женщину, чьё тело совершенством своим подобно самой Лакшми, что высокая пышная грудь её упирается в мою, а головка лежит на моём плече, опаляя дыханием шею… Нет, я не махайог, Арджуна… И ты знаешь, что она была небезразлична мне. Тело моё испытало это даже слишком сильно: в один миг от нахлынувшего жара всё поплыло перед глазами… Я не удержался и сжал пальцы на её плечах, а губы мои коснулись её волос. И в тот же миг содрогнулся от содеянного и развёл руки. Она выбралась из них и взглянула на меня снизу вверх… очами, полными какого-то тихого безрассудства. И вдруг сказала:       — Ангарадж, а вам известна история праведной дэви Абхиджиты, что спасла от греха целую деревню, превратив ложь в правду?       Я отстранился, удивляясь вопросу. Истории я не знал.        — Так я расскажу вам, послушайте! — с каким-то надрывным воодушевлением потребовала она. — Юная дэви Абхиджита была столь праведна, что решила никогда не выходить замуж, дабы посвятить свою невинность богам. Она хотела стать благочестивой отшельницей, но должна была досматривать своих престарелых больных родителей, а потому продолжала жить с ними в деревне. Однажды она отправилась в ближний город за припасами — и задержалась там до вечера. А когда уже в темноте возвращалась домой, хлынул страшный ливень. Чтобы спастись от него, она забежала в заброшенную лесную хижину… а там пережидал бурю некий юноша. Оба были благочестивы и провели это время в разных углах домика, даже не глядя друг на друга. Но когда ливень закончился, и они вышли, вокруг были люди. Жители деревни увидели, как дева и юноша выходят из одного помещения, и тут же злобно осудили её! Только распутством, думали эти недалёкие, могли заниматься муж и женщина ночью наедине. Хоть оба и уверяли, что сохранили целомудрие, готовы были пройти испытания, но даже после них ничего не изменилось во мнении этих умников. С тех пор в деревне стали шарахаться от дэви Абхиджиты, издали кричать: «Блудница! Позор!», швырять камни и отбросы… А стойкая праведница думала так: «Это ложь. Целая деревня по неведению своему оскверняет себя грехом лжи и, даже не подозревая, ведёт себя в ад и тяжкое перевоплощение в будущем. Нужно уберечь их от этого!» И тогда она пошла в храм и там приняла паломника, став девадаси — храмовой танцовщицей и блудницей. Да, этих священных дэви почитают, но всё же это не отменяет того, что они… Так ложь стала правдой, и деревня была очищена от греха.       Какая-то скверная история, подумалось мне. Благодетельница спасла своих соплеменников от греха лжи, этим дав потачку другому их греху — распутным помыслам и нечистым сплетням. Чем ещё заняться в деревне? А тут кривотолков и зубоскальства надолго хватит.       — Кто вам рассказал эту скользкую басню, махарани? Этого «мудреца» следует высечь плетьми!       — Не важно, кто… Но ведь и я сама как дэви Абхиджита… Только моя «деревня» куда обширнее… Столько лет из-за меня и моего брака вся Великая Бхарата, осуждая меня и позоря, очерняла себя грехом лжи! И вы были тем, кто назвал это вслух при всём собрании. Да, всё это ложь: я была праведной женой своим законным мужьям и не знала помыслов о других! И я должна уберечь мир от этого греха! Но становиться девадаси мне уже не по летам…       — Что вы такое говорите, махарани!       — Но есть и другие способы сделать ложь правдой! Если меня всё равно все считают падшей развратницей, так есть ли смысл хранить добродетель, которая никому не нужна? Даже богам, иначе они оградили бы меня от этого! Ангарадж Карна… я знаю… что вы… вы желали меня… Так возьмите то, что хотите!       С огневым отчаянием в глазах она рванула чоли на груди, высвободив её, и тут же вскинула руки мне на шею, прижавшись всем телом и… устами… Не знаю, как в тот миг я смог сохранить рассудок — меня словно молнией прожгло… Но неким чутьём понял: это лишь зов отчаяния, страха и нестерпимой боли, — ничего такого ей от меня не нужно! Исстрадавшееся, растерянное существо искало иного: это невольная женская жажда силы и защиты выплескивалась так, что за это стоит принести в жертву своё тело… лишь бы не оставили, оградили… Но ведь случись подобное, для неё наступит абсолютный ад… что только в костёр… Наитием каким-то я не оттолкнул её, а снова уютно прижал к себе, приклонив её головку к своей груди, и начал покачивать, что ребёнка.        — Нет, махарани. Такого не будет. Вам не нужно это! Перестаньте слушать россказни растленных брахманов и уподобляться женским образчикам из их блудливых грёз! Вы чисты и исполнены добродетелей, но сейчас вам плохо… Когда вы успокоитесь, придёте в себя, то и сами поймёте, что это было лишь порывом отчаяния — и ошибкой.       И говорил я это сквозь зубы, ибо вело меня так жестоко, что всё тело уже пронизалось жаркой тянущей болью. Видимо, почувствовав это, она высвободилась из моих рук и отпрянула, запахнувшись концом сари… и была она в тот миг такой восхитительно неприбранной и взъерошенной, что, видят боги, я едва не сломался… если бы не болезненная скорбь в её глазах.       — Но я вижу, что это нужно вам, Ангарадж, — сказала испытующе, чем привела меня в изрядное смущение. — Вы весь… что железо в горне…       — Мне следовало показать вам это хотя бы затем, — с трудом нашёлся я, — дабы вы не думали, что вам отказывают потому, что лета и испытания изменили ваш облик, и он больше не вызывает… сильных чувств.       Она тихо ахнула, тут же зажав рот пальцами, и я понял, что угадал: она, как свойственно женщинам, думала именно это, вдруг усомнившись в своей сокрушительной красоте.       — Нет, махарани, вы прекрасны, как тысяча апсар, и исполнены соблазна, как сама Рати. Ничто и никогда не изменит вашего дивного совершенства. И я по-прежнему… но не подобает мне говорить об этом, как и посягать на вашу сияющую добродетель.       Она поспешно спохватилась, вскочила и отсела подальше.       — Простите! — сложила ладони на груди. — Я веду себя недостойно, причиняя вам терзания… Не смотрите на меня, прошу вас!..       Однако в её собственном взоре проблеснуло довольство собою, былая уверенность неотразимой владычицы сил Камадэва. У меня отлегло от сердца: хоть что-то пробудилось в ней, кроме бездны горя. И мне простодушно захотелось закрепить эту её маленькую победу.        — Это ничего не изменит, махарани. Я чувствую вас самой кровью… ведь вы знаете, что мы оба в прошлой жизни были асурами. Они не могут не… Но я рад, что вы отринули вредоносные помыслы. Теперь надо успокоиться, отбросить прошлое и думать о будущем. А оно у вас…       — Это только благодаря вашей стойкости, твердоскальный. И я завидую тому, как вы умеете побеждать слабости… вы станете примером для меня!       — У меня нет стойкости, махарани. Только доводы рассудка. Вы ведь не желали вызвать очередное преступление против себя, дабы за него уже окончательно перед всею Бхаратой приговорить меня к смерти? И вновь разрушить тот хрупкий мир, который мы сейчас пытаемся строить?       — Нет! — испугалась она. — И мысли не было… Вы думаете, я продолжаю действовать в рамках заговора?! Что я настолько хладнокровна и лицемерна?        — Не думаю. Я верю вам. Это вам не стоит мнить, что я святой праведник, не способный на преступление. Меня останавливают лишь остатки благоразумия.       — Вы способны… совершить насилие над женщиной? Когда армия захватывает город…       — Нет. Никогда этого не делал. И воинам своим запрещаю подобное. Мы достаточно богаты, чтобы, если это нужно, каждый мог найти себе в городе девадаси или вешью. А у многих имеются жёны, которым они хранят верность, взяв на себя праведную аскезу. Но я способен нанести женщине рану словом… оскорбить… Махарани, — я склонился к её стопам, — мне давно следует просить у вас прощения за сказанное в зале собраний…       — Вот как? А ведь вы годами считали себя правым, утверждая, что высказались в защиту дхармы и Закона!       — Из меня такой же законник, как из этого текучего ручья. Я всю жизнь был страстным, и это принесло мне немало досады. Мне нет оправдания, но всё же… тогда это тоже было криком отчаяния, срывом… Вот такова моя стойкость. Не только злость на вас, безвыходно копившаяся ещё со сваямвары, о нет… Растрёпанная, в растерзанных одеждах, с пылающими очами, вы тогда были так гибельно прекрасны — как адское пламя, как разгром на поле боя… Я не мог оторвать от вас взгляда — и в глазах моих мутилось от звериной похоти… Я исходился, теряя голову с каждым мгновением страшнее, от меня не осталось ничего, кроме адского вожделения — пытка, погибель… ибо эта женщина недоступна! Ничего подобного с вами тогда не предполагалось, желали лишь посмеяться и унизить, но не посягнуть. А я, «законник», думал лишь об этом, едва не воя от отчаяния. Нужно было исторгнуть, вышвырнуть его хоть во что-то, хоть в слова… но я не помню, чтобы после них мне стало легче. Только хуже…       — Я знаю, — едко выговорила она, холодно глядя из-под ресниц. — Видела… Как же я ненавидела тебя тогда, грязное животное!.. Даже принц Дурьодхана думал лишь поквитаться со мною за унижения, даже злонравный Духшасана источал лишь азарт, а ты… дай тебе волю, трущобный, так бы и набросился при всех… О… простите!       Снова испугавшись своей дерзости, она схлопнула ладони и пересекла ими лицо в жесте повинности.       — Не вам просить прощения, махарани, — остановил я её. — Ибо ваши слова — чистая правда. Так было тогда — и так было всегда. В моих чувствах к вам, как бы ни были они сильны, никогда не было ничего благородного и высокого. Я никогда не любил вас, какие бы о том ни ходили слухи и песни, — было только это. Животное, звериное, асурово, если хотите… И это ещё одна из причин, почему я не тот, кого вам стоит избирать для своих жертвенных порывов. Вам никого не следует для этого избирать, но я — последний из всех.       Она некоторое время молчала, как будто обескураженная, отвернулась, уставилась во мглистую даль поверх тихо шелестящего по камням ручья. А потом вдруг, не поворачиваясь ко мне, произнесла:        — Вы сочтёте меня распутной, если я скажу, что жалею об этом?        — Нет, махарани, — мне захотелось уйти от ответа, ибо это всё уже воистину становилось нелегко. — Ваши помыслы чисты, и в них не место подобным сожалениям.        — Тогда я стану жалеть о том, что не обладаю такой выдержкой, как вы. Называя свои чувства звериными и асуровыми, вы уже в который раз демонстрируете, как умеете ими владеть. В собрании, несмотря ни на что, вы не посягнули на меня, и не подбивали на это никого другого. И сейчас… А ведь стойкость перед трудностями и искушениями — основа дхармы! Глядя на вас, я стану растить в себе такое же самообладание… если смогу. Ибо не подобает мне так постыдно идти на поводу у страхов и отчаяния, — вы показали мне это лучше, чем сам Бхагаван Шива. Не Махадэв ли послал мне вас сейчас, чтобы я узрела истину? Ведь у меня есть будущее, есть, к чему стремиться… и этим я во многом обязана вам. Примите мою благодарность и смиренную просьбу стать для меня образцом!        Не ожидая ничего подобного, я, понятное дело, смутился, но понял, что неловкие отказы будут выглядеть глупо. Собрав остатки достоинства, почтительно склонился перед нею.       — Вам пора почивать, махарани. Завтра встанем с рассветом. Если бы не ваша репутация, я со всем почтением на руках донёс бы вас до самого шатра, дабы вам не ступать по пыли. Но увы, если это увидят… Придётся вам дойти своими лотосными ножками. А я попробую обойти лагерь так, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что мы пришли с одной стороны.       Она заулыбалась, словно почувствовав в моих словах шутку. Поистине, все эти строгости смешны, когда бы ни были так прискорбны.       С тех пор у нас с нею почти не было продолжительных бесед, тем более наедине. Да и о чём говорить? Она всё знает о заговоре, и если ещё не приняла полностью нашу сторону, то склоняется к этому. О своих мыслях и сомнениях поведала, когда, испросив у меня коня, ибо скучает, медлительно передвигаясь в паланкине, она умчалась на нём далеко вперёд, а я не удержался, чтобы её догнать. Я не счёл тогда нужным быть настойчивым, чего-то непреклонно требовать, но кое-что ей все-таки разъяснил, в частности, что касается тебя и твоего будущего воцарения. Что принц Арджуна вовсе не склонился раболепно перед обидчиками ради властишки, а выступает на равных условиях и имеет все права диктовать их. Что искреннее покаяние перед лотосом Панчала, её благополучие и царственный статус остаётся главным из них. Только так возможен мир в династии, он лишь зарождается, и разрушение его лично для меня — и для многих — стало бы великой скорбью.       Она ничего не ответила мне тогда, но сказала, что это повод для долгих и серьёзных размышлений, а время у неё ещё есть. С тех пор не обращалась ко мне напрямую, если было что-то нужно, посылала своих дэви. Но не была капризной и привередливой, как привычно для путешествующих цариц, напротив, удивляла аскетической неприхотливостью. Мне с трудом удалось даже уговорить её сменить домотканые одежды саньясини на облачение, подобающее царственной особе, — и то, она согласилась на это только почти уже перед въездом в Хастинапур. А когда добрые дэви заплели и украсили ей по-царски волосы, она посетовала… нет, я не шучу! так и сказала!.. что её коса тоньше моей, а потому она, дабы не срамиться, всё-таки распустит волосы. Тем паче, что и мужей своих ещё не простила, это только предстоит, а пока она считает себя вдовой. Вот так мой обет заставил её не позабыть о своём. Ох, уж эти женщины…       И все эти дни я постоянно ловил на себе её взоры: то заинтересованные, полные любопытства, то суровые, с какой-то даже обидой, то тёплые и благодарные, то чопорно-надменные, а то и ласковые, с явным сожалением, что… но я запрещал себе думать об этом. Сам старался лишний раз на неё не смотреть и закрылся от неё, чтобы не слышать.       А когда нам оставалось всего полтора дня пути, явился вестник от ювраджа с просьбой прибыть в означенный день и час. Я и так уже знал, что творится во дворце, ибо слышу там не только тебя, но и Бхишму, хоть и не так хорошо, и как раз думал прибыть до коронации, чтобы по мере сил своих вмешаться в происходящее. Но идея ювраджа была просто блестящей! Истинную причину такой эскапады Драупади я поведать не мог, но ей и без всяких объяснений пришлась по нраву мысль совершить блистательное явление именно на твоей коронации, — она азартная женщина, и в центре внимания быть любит.       …Я слушал его, не перебивая, ибо просто не знал, как реагировать. Словно океан штормил во мне: за доли мгновений гневное возмущение сменялось одобрением, ядовитое злорадство — восхищением, ревность — состраданием, болезненная тревога — чувством вины… Зачем ты мне это рассказал? Мог бы и скрыть — это ведь ничего не изменило бы!       Когда вдохновение от пересказа оставило его, он изрядно смешался, опустив глаза.       — Не могу лгать тебе, Арджуна. Я виноват перед тобой. И хоть ничего непоправимого не произошло, всё же ты вправе осудить меня: я вел себя неподобающе с чужой женой… твоей. Я прикасался к ней, обнимал её, она целовала меня, и я не остановил её сразу… Это всё уже адхарма… Но в её помыслах не было греха! Только страхи и потерянность… Осуждать её у тебя права нет!       — Как же ты недооцениваешь себя, родной… Ведь ты прекрасен, как рассвет, силён, как тигр, величав, как дэврадж. Любая женщина может просто соблазниться тобой. Особенно если…       — Особенно если, — жёстко оборвал меня он, — одинока и злосчастна уже много лет! Не позавидуешь вашей махарани: целых пять доблестных мужей, и всё проявили такое малодушие и трусость, что оставили её одну противостоять бедствиям и скорби. Да, она сама дала обет отказывать вам в исполнении супружеского долга, а вы и рады! А ещё говорят, что могучий Бхимасена любит её всем сердцем, — а сам сидит у своей ракшаси. А близнецы — у якшини. А Арджуна…       — …у Карны. Ты знаешь, что в моём сердце только ты. Я не могу лгать — ни себе, ни…       — А придётся. Да, это воистину город обязательств, и даже если кто-то не желает их исполнять, он напомнит об этом без снисхождения. Арджуна, ты выиграл принцессу на сваямваре, ты позвал её идти за своей судьбой — за тобой. Ты ведь не лгал тогда. И именно ты, несмотря на ваш благочестивейший общий брак, отвечаешь за неё больше всех! И если ей сейчас так скверно и одиноко, что она готова броситься на шею заклятому врагу, принести себя в жертву его желаниям лишь для того, чтобы получить хоть такую-то поддержку и защиту, — в этом вина не только Кришны и Друпады!       Меня едва не переломило пополам от неистового стыда. О, как же ты прав, прямолинейный! Воистину, дэви подобает пребывать под защитой — или отца, или супруга, — и все они оставили её одну, как последние… Безнравственно, беззаконно! И я особенный умник, — тот, кто уже не раз отрекался от своего же дара богов под витиевато надуманными предлогами. Да, я так и не сумел подавить в себе обиды, что добыча моей доблести досталась не только мне, и испытывал отторжение к неповинной в этом женщине: она даже перестала казаться мне манящей, исчезло влечение, её хотелось избегать. Это было, да, но нисколько не оправдывает меня и моей мелочной гордыни. А как неукоснительно исполнял я её обет там, в лесу Камьяка, опасаясь даже прикоснуться к собственной жене, вопящей от боли и отчаяния, — будто и правда рад был тому, что она постановила не подпускать нас к себе, пока…       И он словно угадал мои мысли.       — Лотос Панчала поклялась, Арджуна, что не будет вам женою до тех пор, пока не свершится праведная месть. Но сейчас… мы сделали всё для того, чтобы она не свершилась никогда. Все простили друг друга, по крайней мере, это было явлено собранию. Вражды уже нет… А значит, и этот обет её больше не имеет значения. Арджуна, ты должен… обязан сделать всё, чтобы она оставила его! Да, именно ты, и именно сейчас. Она из тех женщин, для которых несусветная глупость отказывать себе в радостях Камадэва, — для здравия её и рассудка это недопустимо! Но вы у нас великие мудрецы, конечно, чтобы понимать, что вам достался живой огонь, исполненный извечного горения. Воистину, ей лучше было выйти замуж за одного приличного асуру, чем за пятерых теплохладных недодэвков.       — А ты в этом, конечно же, превеликий знаток…        — Я асура. И некогда был мужчиной и женщиной одновременно. Мне не нужно понимать это разумом — достаточно ощущать. А её я чувствую, и мне больно от того, что находит моё чутьё в её сердце. Арджуна, сейчас она уже почивает, но с завтрашнего дня ты не должен оставлять жену ни на минуту. Ты должен ухаживать за нею, служить ей, потакать ей, как ребёнку, и почитать, как богиню. Она нуждается в этом… И, как угодно, но заставить её нарушить обет. Если нет на то твоего сердечного желания, прими это как долг.       «Кто бы говорил о долге…», — каверзно подумалось мне, когда внезапно вспомнилась одна маленькая истерзанная рани. И воспоминание это пронзило раскалённым копьём.       — Я услышал тебя, правдоречивый, и с завтрашнего дня не отойду от Панчали ни на шаг. И я в самой полной мере понял сейчас, что никто из вас ни в чём не виновен. Если у жены возникают помыслы о других, то это вина мужа. Это он был слаб и недостоин — ему и искупать. И я приложу все силы… Твоей же вины в этом нет.       Лицо его потемнело от замешательства, сумрачные очи сделались и вовсе непроглядными.       — Есть… В помыслах своих… я совершил измену… предательство… Недопустимое! И я должен был тебе это сказать, ибо у тебя, как у супруга и защитника этой дэви, есть право карать за посягательство на неё… сводить за это счёты!       Не Новый Дэв, не Первый Асура — живой человек, даже слишком искренний в своих страстях и слабостях, болезненной совести и непостижимо странном внутреннем целомудрии. И нет, он сейчас не напрашивается на наказание — это другое.        — Не беспокойся, — голос мой стал беспощадным. — Раздающий плоды кармы уже позаботился о твоём покарании. Он устроил так, что, даже сам того не желая, я ответил тебе тем же.       Он сжался, как зверь в укрытии, тёмные глаза настороженно блеснули. Тяжёлая тишь обрушилась на покои подобно громадной частой сети на пойманную добычу.                     ***       — Суприя, — коротко бросил я — словно камень уронил.       Он вздрогнул, как от удара, взгляд пронизался мучительной отрешённостью. И после напряжённого молчания негромко сказал:       — Не нужно рассказывать. Я знаю.       — Опять подслушивал?       — Я не подслушиваю — просто слышу. Тебя — лучше всех, кто здесь есть. Мне нужно было знать, что происходит в Хастинапуре, потому я не отпускал тебя долгие дни, ещё из Мадры. Так стал свидетелем и рассказов махарани Кунти, и твоей встречи с… Как же я жалел тогда, что могу лишь чувствовать тебя, но не сделать так, чтобы ты услышал меня! Из-за этого дар такой превращается в пытку! Да, я знал, что могу доверять тебе, положиться на тебя, что ты не сможешь совершить такого обмана… и всё же были мгновения, когда я усомнился… Я воистину грешник! Мне только дай повод… Я откровенно думал, что если ты согласишься на нийогу, то в тот же вечер, когда ты тайно проникнешь в покои моей жены, я войду в шатер Драупади — и она не сможет избегнуть меня!       В побагровевших глазах дёрнулась одержимость бичующей вины.       — Ты не о том думал, родной, — успокаивающе, но строго остановил его я.       — И о том тоже, — склонил голову он. — Я чудовищно виноват перед Суприей. Да, она была права: всё из-за меня. Это я принял решение, что у неё не будет моих детей. Причины было две, и обе они казались мне тогда серьёзными и значимыми. Первую ты знаешь… Я ведь только от Дурвасы узнал, что мой недуг со мною не от рождения — я заполучил панику на всю жизнь, когда младенцем меня несло в корзине по бурной реке с острыми порогами, под палящим солнцем, в окружении грифов и крокодилов… У меня ведь тогда не было шансов выжить! — то, что это произошло, было чудом — и неискоренимой болью впоследствии. Асурову огненную реку заполучил тогда же — именно она спасла меня от полуденного жара и отпугнула хищников. Но лучше бы…       — Нет, родной, не лучше. Ты выжил вопреки всему — и, несмотря ни на что, живёшь великолепную жизнь. Не гневи карму.       — Стараюсь. Но и благодарить богов за это особо не хочется. С рождения или нет — но жребий тёмной кармы мне отвесили. И только теперь — от мудреца — мне известно, что это хотя бы не наследуется моими потомками. А прежде… я думал именно так. Когда моя первая жена, Вришали, была в тягости, я пережил все муки ада… от мысли, что невинное дитя получит от меня подобную нараку на всю жизнь… Хоть мы и были в ссоре, и из-за её сварливости я оставил её, а об ожидании узнал уже позже, но с того часа совершал аскезы до самого дня разрешения, умоляя Раздающего помиловать того, кто должен появиться на свет… Сын родился здоровым, со светлой кармой — в мать; и вообще, очень похож именно на неё, потому я и назвал его Вришасеной — в честь неё, такой сильной и упорной. Но, пережив этот кошмар, я принял решение, что у меня больше не будет детей. Этот долг перед традициями я выполнил, и дальше не стоит рисковать. Но я не предполагал, что у меня могут быть ещё жены, — желания такого не имел…       Видно было: признание это не просто смущает его, но мучает. Он не хотел говорить… И мне особенно остро осозналось в этот напряжённый миг: у него есть другая жизнь, не предназначенная для моих ушей и сердца, перипетиями которой он положил не нагружать меня, никогда. Но уж если волею непредсказуемой кармы я стал даже не просто её свидетелем, но своего рода участником, тут уже нет резона что-то скрывать, каким бы гнётом это ни было. А тягостно было невыносимо — лицо его потускнело и осунулось, стиснутые ладони и вовсе побелели, обозначив тёмно-синие прожилки на запястьях.       Напрасно говорят, что знания, мудрость, науки, целительство — это удел брахманов, а кшатриям не стоит забивать себе этим голову: если понадобится что-то такое, мудрецы всегда под рукой. Это да, они рядом, но, увы, не всегда разум близок к ним. Не всякий раз и поймёшь, с чем и зачем к ним обращаться, да и помогут они тоже не всегда. Нет, знания нужны — кшатриям, шудрам — всем! Хотя бы о самих себе, своей природе и её изъянах. Скольких бессмысленных, глупых страданий — только от невежества! — длящихся иной раз годами, можно было бы избежать…       Не удивительно, что в наворотившем бед невежестве признаваться — труднее всего.       — Была и вторая причина, — пересилив себя, твёрдо продолжал он, решив уже быть чистосердечным до конца. — Ты же знаешь, у нас, по сути, запрещены неравные браки, в которых каста жены выше, чем у мужа. Да, случаются, но крайне порицаются. Даже брахмани выйти за кшатрия — уже спорно, а здесь… А всё потому, что дети наследуют касту отца, и для них, и для их матери это становится падением. Суприя кшатриани, дочь прославленного сенапати, — каково ей было бы стать матерью шудрёныша? Да от неё отвернутся все и осудят жестоко, непримиримо, ещё страшнее, чем за бездетность!       — Но за брак с тобою её ведь не осудили. Разве что дэви Вришали…       — О… она может. И она, и мои родители, и её, и все, кто обитает рядом, всю жизнь были такими ревнителями дхармы шудр, так истово блюли её — до тошноты, — что от этой касты ограниченных, покорных слуг любому, у кого есть хоть капля разума, захочется бежать как можно дальше… Да простят меня боги, что я так говорю о своих родных, — спохватился он, — но уж если правду — то до конца. Это невыносимо, Арджуна. Нет, не быть шудрой. Но находиться среди тех из них, кто удавятся за свою узколобую дхарму. И других удавят со всем благочестием.       — Но ты-то не дал себя удавить. Ты уже многого лет живёшь как властитель, главенствуя над сонмами людей. И никто не осуждает тех кшатриев и брахманов, которые подчиняются тебе, а сами они этим гордятся. К тому же, ты ведь теперь знаешь, что по твоим истинным родителям — Сурьядэву и дэви Криттике, ты…       — О да, я многое узнал о себе совсем недавно. И мне хочется спросить Дурвасу, где же он, такой всезнающий, был раньше? О Сурье уже молчу. И меня самого, и мою дэви миновала бы нестерпимая горечь… Но важно то, что обе эти причины теперь не имеют значения. А значит, я могу со спокойной совестью исполнить перед своей младшей женою тот долг, которого она взыскует. Я пойду к ней и честно расскажу всё. Если она сможет простить меня и принять, у неё в скорости появится наследник. А если ей будет нужно, то и не один.       Я вздрогнул от иглой впившейся мысли, что эта другая жизнь может отнять его у меня, если не полностью и бесповоротно, то во много большем, чем я пытался себе представлять. И даже несмотря на то, что, исходя из обстоятельств, я был в какой-то мере к этому готов… Но «готов» — это лишь слово такое… не всегда подтверждаемое своенравным сердцем. И все же я приказал себе держаться и быть рассудительным — насколько смогу.       — Ты собираешься рассказать ей о себе всё, родной? Но ведь женщины болтли… не умеют хранить тайны.       — А что здесь тайна, Арджуна? Все, кому это нужно, уже давно всё знают. О моём родстве с Сурьей и истиной варне скоро станет известно всем. Слов мало, придётся пройти обряд второго рождения, и, уж поверь, я поставлю его так, что вся Бхарата онемеет от… восторга. Сам Дурваса проведёт его — в присутствии Сурьи!       — Не сомневаюсь, что ты не откажешь себе в возможности вы… хм… всех удивить.       — А что? Нашему человеку нужны блистательные зрелища — через них в нём лучше укореняется вносимое.       — Ну-ну, посмотрим, аватара… Надеюсь, пригласишь.       — Важно то, что тут нечего таить. А о недуге… Бхишма знает, и давно, а от кого ещё скрывать? Старик мудр, но не целитель, и тоже полагает, как и юврадж когда-то, что у меня падучая, — а с этим и живут, и воюют, и царствуют. Взять хоть царя Таксилы, что рядом с Мадрой, он был моим гостем, — это исправный правитель и военачальник, несмотря на… Пусть думают так. Ибо даже Дурваса не знает, что там на самом деле…       Он на мгновение отвернулся, а мне захотелось заставить его, было оживившегося, не возвращаться к тяжёлым воспоминаниям… Ох, эта внезапность перепадов духа — можно ли вообще привыкнуть к подобному?       — И всё же, Арджуна, я знаю, что недостоин её! — резко бросил он, вставая и делая широкий шаг к противоположной стене. — Такое безупречное создание, как Суприя, заслуживает лучшего мужа, чем не знающий пристанища кусок тёмной кармы с непонятными склонностями и пристрастиями… Она была бы истинно счастлива с одним из принцев Куру. Как я порой ненавижу наши традиции… Мужи сами исполнены греха и слабостей, а ограничений напридумывали для дэви. Почему женщина не может отказаться от недостойного мужа, с которым несчастлива, и обрести другого, жизнь с которым будет благом? Почему дэви не прощают ни малейшей ошибки?       — Значит, ты считаешь это ошибкой? Ты… не любишь её?       — Странный вывод из моих слов. И что ты хочешь услышать, Арджуна? Я лишён способности любить. Только по-асурьи… Даже то, что с тобою, до сих пор не могу с чистым сердцем назвать так. А тогда, на сваямваре… Не стану скрывать: девушка очень понравилась мне. Такой чарующий цветок украсит жизнь любого. Но ей было всего шестнадцать, а мне уже за сорок, и я воспринимал её как прелестного ребёнка. И, разумеется, не ожидал ничего подобного…       — И ты великодушно пожалел её, когда увидел, что ситуация безвыходна.       — Это не было жалостью. Во мне нет великодушия, как и выдержки. Это всё напускное, а под ним… Это был неизвестный ей мой эгоизм. Я тогда всеми силами пытался избавиться… от тебя… от воспоминаний, что не давали мне дышать… Я ведь думал, что никогда тебя больше не увижу, а значит, всему этому не место в моей жизни. Но ничто не спасало… И в тот день я малодушно подумал, что это мне поможет.       — Новая игрушка?       — Выходит, так… А потом я не знал, что делать с этим ребёнком, единственное желание которого — быть хорошей женой. И она сама не знает, как это, — это я должен был научить её, приспособить под свои потребности. У нас ведь в большинстве семей именно так: жена — безропотная служанка мужа, полностью заточенная под его прихоти, не имеющая собственных желаний. Ну, ещё бы, если примером для них служит дэви Нармада из редкостно благочестивой шастры о дхарме жены. Это та, что сама послушно возила своего мужа по его приказу к блудницам, а когда тот захотел забрать одну из них в свой дом, а заплатить выкуп ему было нечем, он приказал жене пойти за плату, и она покорно согласилась остаться в доме радости. С такими угодливыми «хорошими женами», для которых желание супруга — закон, каким бы низким оно ни было, не удивительно, что мужи только растлеваются, бесконечно потакая своим порокам. И мне предлагалась та же «радость». Но я не могу так! Я не знаю, чего хотеть от существа, которое само ничего не хочет!       — А говоришь, в тебе нет великодушия…       — Это не великодушие, Арджуна. Это скука, которая недаром считается грехом. Вот как женщина, не имеющая собственных стремлений, может быть интересна супругу? Это только ювраджу повезло: высокочтимая госпожа Бханумати всегда найдёт, чем занять себя в его отсутствие. Она может читать свитки, беседовать с мудрецами, даже спорить с ними. Вокруг неё собирается целый круг, где она председательствует, знаниями подобная самой Сарасвати. Они все вместе могут отправиться в царский зверинец, которому она покровительствует, чтобы изучать там повадки тигров и мангустов. Она может отбыть в город помогать нуждающимся, говорить с ними, устраивать празднества и игры, а может и пойти на тренировочное поле упражняться с булавой и копьём. Да она умеет править не только конём и колесницей, но и слоном! Диво, а не дэви! А Суприя… могла только метаться из угла в угол в ожидании возвращения супруга, а если он не приходил в течение часа, накручивать себе боги знают что: ах, её не любят, ах, пожалели, ах, он негодяй, заслуживающий наказания и страшной мести… Да от такого захочется бежать на край земли и оттуда спрыгнуть на хобот держащего её слона!       — Вот ты и бежал…       — Да, потому что недостоин её. Ей нужен такой же, как она сама. Тот муж, которому потребна «хорошая жена», которому хотя бы есть, что ей приказать для своего ублажения. Нет… увы, там всё куда сложнее. Она рассказала мне… Когда была малюткой, она всеми силами старалась заслужить любовь своего отца, но он был генерал, постоянно в походах, дитя видело его редко, да и ему не было особого дела до какой-то там девчонки… Все свои надежды он возлагал на её старшего брата, будущего воина. Но когда ей едва исполнилось шесть, оба погибли… для брата её, Сатьягатхи, это была первая битва. Мать ушла следом, так же наплевав на дочь, как это делал и отец. Осталась только сакхи Бханумати… И у меня сложилось чувство, что Суприя просто заменила в сердце своём утраченного обожаемого отца мною — таким же генералом, вечно в походах, и намного старше, чью любовь нужно постоянно и безнадежно заслуживать. Но я не могу дать ей это. Меня, будь я хоть трижды сутрадхара, не устраивает такая роль.       «Мне и самому нужен «отец», — так бы мог сказать он, если бы пошёл в своих откровениях дальше. Но я и так это знал, невольно вспоминая его мокрое от слёз лицо, растрёпанную голову, жмущуюся к моей груди, беспомощно вздрагивающее тело, ищущее силы и защиты… И всё же он нечасто бывал таким, и если говорил о других, умел отодвигать в сторону своё.       Размашисто пройдясь от стены к стене, он снова уселся в кресло, крепко сжав подлокотники.       — Как бы то ни было, Арджуна, я исполню её волю. По крайней мере, это её собственное желание… Теперь всё зависит только от того, насколько она в обиде на меня, сможет ли простить. И сумеет ли принять то, что сидеть подле неё я по-прежнему не стану. Не хочу, Арджуна. Мне это не по силам. Так что ты поступил разумно, предложив ей обзавестись собственной жизнью — стать царицей Анги.       — Вот как? Ты принимаешь это?       — Из благоразумия. Всякие слухи обо мне подпитывались ещё и тем, что в Анге нет царицы. С появлением её — и наследника — они если не утихнут совсем, то получат достойный отпор. А я всегда хотел именно такую рани, которая не будет вмешиваться в политику, а станет лишь заниматься благотворительностью да блистать на празднествах. Царить, но не править. Быть богиней в сердцах подданных, но не… Это хороший выход, Арджуна. Заняв себя обширно благодушными деяниями и детьми, она, может быть, даже обретет счастье… По крайней мере, моё отсутствие уже не будет так её тяготить. И все же… — он снова отвернулся, вспыхнув до корней волос. — Ты поторопился, сказав ей, что других достойных дэви на этот титул нет.       — Что?       — А то, что к этому времени в Анге уже могла быть царица. И Суприи пришлось бы остаться ни с чем.       Я ошарашенно уставился на это непредсказуемое чудовище. Боги благие, это еще не всё, чем ты собрался меня сегодня ошеломить?       — А… Дра…       — О нет, не беспокойся: не Драупади. По Закону она так же не может отринуть своих дражайших мужей, что бы они ни творили, и перейти к другом супругу. «Выбери себе нового мужа» в собрании — это были лишь насмешки. А даже если бы я по праву силы присвоил её себе, царицей бы она стать не могла — только постыдной наложницей… Но ты прекрасно знаешь, что ничего подобного не произошло — и не могло произойти.       — Тогда… о ком ты говоришь?       Он собрался с духом и уже без всякого ёрничества поведал:       — Дэви Судодари. Та, что дала мне своё сари на уттарью, и гребень. Когда с твоими братьями мы прибыли на её постоялый двор, никто в здравом уме не признал бы в том немощном калеке и оборванце, каким был беглый из Мадры, меня самого. А она поверила мне. И проявила заботу, очень помогла. Перед возвращением к армии я положил себе заехать к ней, чтобы отблагодарить. Для этого испросил у Ашваттхамы большой ларец с драгоценностями, пообещав вернуть втрое.       В глазах появились искры воодушевления, которые тут же печально угасли.       — Но дэви не приняла мой дар. Сказала, что простой вайшье, да, к тому же, вдове, не подобает носить царские уборы. А если попытаться продать их здесь, это вызовет всякие подозрения. Да и владеть таким богатством просто опасно — люди бывают алчны и жестоки, и порой не чтят Закон. Мне стала понятна моя ошибка. Воистину, я стал далек от мира простых людей, они живут совсем иными мерилами. А она — степенная и здравомыслящая дэви, которая умеет чётко обозначать свои пределы. Может, именно потому сумела так хорошо устояться в жизни, унаследовав после смерти мужа постоялый двор и заставив его процветать.       — И что же? Ты…       — Я сказал, что в любом случае не могу остаться неблагодарным — это против дхармы. Предложил ей просить у меня любой дар по её выбору, и если я не могу дать его сейчас, то всенепременно пошлю его ей, как только представится возможность. Она сказала, что тот дар, который она желает, я могу дать именно сейчас.       Затаив дыхание, я уже предвидел, что сейчас услышу… И не ошибся.       — Да, Арджуна, она попросила в качестве дара меня самого. На одну ночь.       — И ты согласился?       — Да, я согласился. Говорю же, это очень привлекательная дэви, хоть и не юных лет, но далеко не старуха. И меня подкупало её спокойствие и рассудительность. Без этих взбалмошных метаний и бурных чувств…       — Какая же это рассудительность, если…       — Она проявилась потом. В ту ночь я вошёл в её покои, а наутро… попросил её стать моей женой — и царицей Анги. Такая, как она…       — О боги! — вскинулся я. — Ты предлагаешь это всем женщинам, которые имеют на тебя хоть малейший вид?! Странно, что у тебя до сих пор не пятнадцать тысяч жен!       — Ох, Арджуна… у меня и тысячной доли того не было… Либо выбирали меня — и я не мог отказать, либо… Те, кого выбирал я сам, отказывали мне. Всегда.       — Она отказала?       — Да. Сказала, что у царицы слишком много обязанностей, репутация и устои сковывают её, словно тяжкие цепи. А она сама себе хозяйка, и не желает ничего менять. К тому же, она вдова, и такая ломка традиций, как второй брак, не добавит радости ни ей, ни мне, а она, простая торговка, не готова к разбирательствам законников на уровне царств. «Может, быть, для вас это и не трудность, Ангарадж, — вы всю жизнь крушите косные традиции, вас ничто не устрашит, и вы способны защитить меня — и сотню таких, как я. Но я не склонна обрушивать эту ненужную борьбу ни на вас, ни на себя». Воистину, я не встречал более здравой женщины! Она попросила, чтобы я, даже если буду находиться поблизости, никогда больше не наведывался к ней, дабы не питать ненужными привычками. Ей достанет приятных воспоминаний, которые она сохранит в своём сердце. Покидая её, я все же оставил в тёмном углу ларец — такая мудрая дэви сумеет им распорядиться. Если не захочет оставить себе, может отдать храму или…       Он снова склонил голову, прижав ладонь к щеке.       — Жалеешь? — не без искры ревности спросил я.       — Не о чем жалеть, Арджуна. Степенная и ровная царица была бы хороша, но только в том случае, если она сама этого желает. Если же стремления такого нет…       — Я не о царице…       — А о чём? — с совершенной невинностью вскинул глаза он. И тут же криво улыбнулся одним уголком рта. — Ох, Арджуна… Здесь не о чем беспокоиться. Я привык. Давно уже научился не жалеть. Мне всю жизнь не везло с женщинами… Похоже, карма прямо давала понять, что они не про меня. Видимо, я «девка» с рождения, и нет тому никаких других причин.       — Не говори так! — воскликнул я, и тут же едва не вколотил кулак себе в зубы.       О да, Арджуна, недалёк тот миг, когда ты превратишься в совершенного святого и со всей пресветлой бескорыстностью полностью откажешься от своих и без того подобных майе прав…       И, чтобы хоть как-то подтвердить их, хотя бы для себя, я с чопорной улыбкой довесил:       — Значит, пока я тут, как последний аскет, храню тебе верность, ты развлекаешься вовсю?       Он поднимался из кресла, явно чтобы снова пройтись по покоям, — да так и застыл.       — Это не развлечения, Арджуна.       — А что же тогда? Долг? Или убоялся проклятия, если откажешь?       Удивлению в его блестящих глазах не было предела.       — Я не хотел отказывать, Арджуна, — простодушно заявил он, в упор воззрившись на меня. — Судодари воистину хорошая дэви, и я не желал её разочаровать. Однако, помнится, мы с тобою договорились, что не ревнуем друг друга к женщинам? — взгляд пронизали игольчатые искры.       — Не помню такого уговора… — хмуро буркнул я.       — Ах, да… это только я сказал, что не стану тебе мешать с твоими женами, а также заводить новых, сколько захочешь. А ты ничего такого мне не говорил. Тогда… значит, я должен просить у тебя прощения, Арджуна. Если сможешь… прости… повелитель мой…       Изящные ладони крыльями взлетели к груди, и, опустив влажные глаза, он кротко склонил голову. Но не упал на колени, как ему это судорожно нравилось, чтобы блаженно прижаться к моим ногам. Хотя я, словно бы на миг обратился Бхишмой, по самой его позе, тихому прерывистому дыханию, равновесию — плечи его коротко вздрагивали, тело чуть заметно качнулось вперёд, — видел, как нестерпимо мой провинившийся возлюбленный хочет именно этого — покориться и забыться. До тянущей боли в костях и венах…       Но не может себе позволить.       Будь проклят твой никому не нужный обет, йогасура!       …Нет, это не обет. Это Хастинапур — непреклонный город обязательств. Есть ли такая сила, что может ему противостоять? Есть ли она во мне — хоть щепотка? И стоит ли с этой несчастной щепоткой — атаковать?                     ***       — Я прощу тебе всё, душа моя, родной… — тихо прошептал я, делая шаг в его сторону и протягивая руку. — Да и не имею я права… С этой минуты даю клятву, что не стану ревновать тебя к дэви. Вмешиваться в твои отношения с жёнами и… другими… не стану впредь. Но… только, прошу тебя… если сможешь… не рассказывай мне об этом так… так… в лоб…       — И снова я виноват… — он поднял голову. Налившая в уголке глаза слезинка так и не покинула его, на миг замерев прозрачным самоцветом, а затем раскатилась по веку, добавив этим драгоценным очам задушевного сияния. — И всё же… Может быть, ты считаешь, что любить — это беречь человека от всего, что может его затронуть, скрывать от него задевающее и досадное, заменяя благой ложью, лишь бы было мягко. И может быть, я не прав, сделав для себя другой выбор. Но если я облекусь в сокрытие и ложь, если не буду честен, я потеряю себя. Пусть даже на другом конце иглы — угроза потерять тебя, но… Я готов просить прощения сотню раз, тысячу раз нести наказание, но не в силах принять обман, Арджуна, как часть наших с тобою… нашего…       И не понять, чей приступ замешательства в этот раз сильнее.       Сколько раз за последние дни я уже испытывал этот стыд: за свое «лекарство», которое, по большей части, и есть ложь во благо, призванная умягчить сердце и усладить того, кто рядом и значителен для меня. Да я уже просто устал стыдится себя за это! А потому, что беречь близких — воистину благо, не следует лишь переусердствовать. Во всём важны резон и умеренность. И в правдорубстве тоже, стеноломная ты моя радость.       — И всё же иногда ты лжёшь, родной… — мягко, шелестяще перешёл ему дорогу я. — Лицедействуешь, играешь… Хитришь, бывает, ещё и как… А уж сквернословишь! Где правда в этих дивных речах? Интриги и козни также не чужды твоей высоконравственной особе…       — С другими — да, без этого невозможно быть политиком. С тобой — не могу. Вся моя природа восстает против этого.       — …а чаще просто сам не понимаешь, правда или ложь исходит из твоих прекрасных уст… — голос мой ещё сильнее смягчился, губы тронула улыбка. Ну, как ещё можно отвечать на такую серьёзную, самозабвенную суровость! — И за примерами далеко ходить не нужно. Вот недавно ты рассказывал мне, что во время игры в кости грезил быть проигранным и оказаться в моей власти, горячо воображая себе… всевозможное… И отнюдь не был телесно ровен в те мгновения, если не сказать больше… А Драупади ты признался, что в тот же самый день, всего едва ли часом позже, ты почти обезумел от вожделения к ней. Что из этого ложь? Ведь невозможно же, чтобы…       — Возможно, — он взглянул исподлобья, влажные ресницы походили на копья, готовые пронзить зазевавшееся без защиты сердце. — Было и то, и другое, всё правда. Узнали бы об этом мои гуру махайоги, беспощадные чистильщики душ и тел от страстей, были бы посрамлены в своих божественных способностях. Тогда… я сам не знал, чего хочу, меня бросало из стороны в сторону, как сухой лист на ветру… В ту пору я был одинок, семья не радовала, чего-то иного не предвиделось, тем более такого, чего бы мне искренне хотелось. Только долг и обязательства, будь они… благословенны. Меня тогда, — глаза его сузились, как лезвия, что явно говорило о желании снова откровенно рубануть, — никто не пользовал так, как мне нужно. Что удивляться, что такие исполненные нескончаемой ярости Рати создания, как рабыня Драупади и раб Арджуна…       — И ты очень быстро сообразил, что хотя бы одного из этих… рабов… можно забрать с собою в Ангу.        — Это не было соображением. Лишь длением безумия. Я позабыл о том, что такие, как я, всегда рискуют — быть отвергнутыми и осмеянными, если обнажат свои желания. Я готов был на любой риск… Уже по пути в Ангу наступило отрезвление, и я жалел о своём опрометчивом поступке… Но…       — Но, благодаря твоей неоспоримой «трезвости», сейчас у тебя есть то, что и как тебе нужно, — припечатал я, так и не сумев подавить снисходительной улыбки. — И ты будешь глупцом, если, имея это, станешь играть в махайога-обетчика и отказываться от того, чего требует всё твоё существо…       Я сделал решительный шаг к нему, протягивая руки — и постепенно, понемногу впуская в пальцы тонкие веяния чудесной силы. Ты и на расстоянии почувствуешь их, асурасундари, а уж что будет, когда…       Шаг. Шаг. Глаза в глаза…       Он резко дёрнулся и отступил, натолкнувшись на кресло, сильно пошатнулся, едва не упав. Рука ожесточённо вцепилась в спинку, тело изогнулось яростным углом. В глазах мелькнула грозовая тьма, тут же обратившись строгой выдержкой.       — Арджуна, нет. Мы в Хастинапуре. Здесь кощунство — думать о себе. После беседы с тобою я должен идти к Суприи. Но если ты… если… у меня не останется сил… говорить с нею!       — Да она уже спит давно!       — Едва ли. Скорее, мечется из угла в угол, как она это любит. И у меня всего два дня. Я не могу позволить себе… слабость… Здесь — только долг!       — У меня тоже всего два дня. И большую часть из них мы оба станем исполнять свой долг, и не будет времени даже перекинуться словом. Значит, у меня нет двух дней — есть только эта ночь. И я не смогу пережить, что видел тебя, прекрасный, слышал твой голос, вдыхал запах твоего жаркого тела… и не смог взять тебя всего. Я не переживу этого, слышишь! А ты? Разве ты не будешь жалеть о том, что зрел своего Арджуну — и не получил его?!       В этот миг злосчастная спинка кресла треснула под его несдержанной силой. С раздражённым шипом он отбросил обломок ни в чём не повинного дерева в стену, затем почти спокойно отодвинул изувеченное сидение и отрицающим жестом выставил ладонь мне навстречу.       — Пожалею, Арджуна. Может быть, потом… даже стану скулить ночами в подушку… Но ещё больше пожалею, если не оставлю себе сил на должное!.. Нет… Нет. Будь благоразумен! Я уже всё сказал тебе и должен идти. Долгой жи…       — Не уйдёшь.       Я снова шагнул к нему, ближе и решительнее, посылая впереди себя уже сокрушающую волну дивной силы… Он замер, словно заворожённый взглядом восставшей змеи, ноздри затрепетали, губы, дрожа, приоткрылись, будто вбирая сладко терзающий изнутри поток… Но когда я был уже совсем рядом, готовясь возложить длань победителя на свою добычу, он вихрем сорвался с места, метнулся к двери. Руки рванули запоры… Ещё, ещё… Резко присел перед засовами, яростно вглядываясь в них, пытаясь что-то поддеть ногтем, и, как показалось мне, готов был даже зубами вцепиться…       — Сбегаешь, трепетная газель? — не сдвигаясь с места, процедил я. — Увы тебе, недальновидный. Этот замок могу отпереть только я. Без моего изволения никто не войдёт — и не выйдёт. А если станешь ломать дверь, сбежится стража — что ты им скажешь? Что махарадж Арджуна опять напал на раджу союзного царства? С удовольствием омою твои лотосные стопы… Но с ещё большим наслаждением… увижу у своих ног — тебя.       Он, шатаясь, поднялся — и отчаянно привалился спиною к стене у двери, тяжело дыша от бессильного возмущения… Зверь, загнанный в ловушку и уже лишённый сил, — как же будоражит видеть тебя таким… Расширенные зрачки с пламенными отблесками вскипающей нараки. Рука мучительно вцепилась в засов, словно в последнюю опору, побагровев от напряжения. Тончайшая струйка крови пересекла сведённые пальцы, крохотная капля беззвучно ниспала на пол…       И при виде этой невольной крови в и без того разгорячённом теле моём рванулся вулкан. Я не буду благоразумен — ибо невозможно… Терпкий азарт пронизывал с головы до ног: как это так — я не могу его соблазнить? Это его-то, всегда терзаемого неумолимым влечением лишь оттого, что я рядом, от одного звука моего голоса готового в изнеможении раскинуться передо мною, обнажая все свои нецеломудренные тайны…       О нет, асуры никогда не побеждают…       — Это тебе не кресло — не сломаешь. Сила опасна… она сводит с ума…       Едва ли он сейчас помнил об этом — о странной природе своей, в которой отчаянная борьба лишь подавляет, предавая коварными волнами чувственной лавы — до кончиков ногтей… Это не было игрой. Но только для него.       А моя не менее дивная природа никогда не откажет себе в охоте поиграть. Особенно если уверена в победе.       Я приблизился к нему почти вплотную, едва ли один локоть разделял нас. Но не спешил прикасаться. Вместо этого лишь слегка, дразнящее, забавляясь, оглаживал мягкими токами дивной силы, нисходя от чувствительной шеи до крепкого стана и ниже, к средоточию медово-плавкой, истязающей истомы… Нет, я ещё не научился полностью владеть своим новым даром, но некоторым образом уже умел его направлять, не позволяя ринуться бездумным мощным валом, — и эта власть пронизывала сладостью. Не менее приятной и горделивой была она, чем безукоризненное владение луком или мечом. Но это оружие — иное…       Я хотел, чтобы упрямый возлюбленный мой сам достался в мои объятия, бессильно качнулся ко мне, просил…       Но вместо этого он сильно запрокинул голову на стену, жестоко стиснув покрасневшие веки. Болезненный хрип пронизал открытое горло, словно…       — О нет, родной, только не говори, что тебе плохо! Ты сражался с ракшасами совсем недавно, и если сейчас изобразишь приступ, это будет ложь. А кто у нас тут самый честный?       — Нет причины… изо… — не разжимая век, прохрипел он. — Мне не плохо. Но… я виноват… перед тобою… мне не избегнуть расплаты… Карай, Арджуна!       Да уж, лгать мы не станем, но извернуть всё в свою пользу, чтобы при этом остаться невинной жертвой похотливого злодея-палача, — возможности не упустим. Даже в горячечном возбуждении… Особенно в нём.       И эта порочная невинность способна схватить за горло…       — О да, прекрасный демон, грехи твои передо мною воистину множатся и копятся. Как копятся и твои казни. Жаль, сейчас нет времени на такие, каких ты давно заслуживаешь. Но жди… дождёшься. Такого, о чём и не помышлял… О, избиение — это слишком просто, и уже наскучило твоему господину. Есть кары куда занятнее. Вот, например, такие вещицы, из сандалового дерева… длинные и твёрдые, и такие гладкие, похожие на…       Его глаза распахнулись, вперившись в меня едва не с ужасом.       — Оставить тебя, связанного, с таким… на часок… что будет с тобою?.. Изнеможешь весь… умолять будешь, как последняя…       — А-аггх… — это был не крик, не стон, даже не хрип — нечто такое, чего я ещё никогда от него не слышал — да и ни от кого другого. Смолою клокочущая в горле смесь животного страха — и едва превозмогаемого, рвущего жилы упоения…       — Арджуна! — вдруг отчаянно выкрикнул он. — Хочешь — получи! Но… времени нет… не тяни! Дай себе то, о чём грезил, когда прочёл моё письмо! Во снах твоих я был мёртвой колодой… получи, как хотел!       — Опять подслушивал?       — Я просто… чувствую… И в эти минуты… оставить тебя… не мог… Мне было нужно… это слышать…       — Позволь полюбопытствовать, зачем? Неужто… О-о, хотел бы я на это посмотреть: как ты думаешь обо мне… не только головой…       — Изверг! — исступлённые глаза полыхнули почти гневом, сильная рука теснее сдавила засовы, издавшие нещадный скрип.       — Всё, как ты любишь, асурасундари… — я приблизился ещё на полшага. — Всё для твоего уд… покарания!       Надсадно выдохнув, он, наконец, выпустил искалеченный, но не сдавшийся замок. Резко запрокинувшись, словно тело уже не могло выдерживать без извивов, завёл дрожащую руку за спину, поймал свою косу — и впился в неё зубами, прямо в стальное кольцо. Решительные и одновременно беспомощные глаза уже откровенно, взывающе воззрились на моё тело. Даже не в глаза, не на руки — на полураспущенный узел дхоти…       — Сдаёшься? — удовлетворённо прошептал я, слегка сжимая его плечи. — Вот и славно… Уже не требуешь от меня думать только о себе? Не бывать этому, прекрасный… Но мог бы и не обрекать себя на безмолвие — я отослал стражу, они далеко. Тебя никто не услышит.       Но он так и не выпустил кольца из сведённых челюстей, только затянутые кипящей мглою, казалось, уже невидящие зеницы разверзлись ещё сильнее — смертельно живая тьма без искры белого света…       — Лицом к стене, — жёстко повелел я, сам почти грубо разворачивая его за плечи.       Безропотно-блаженно он подчинился мне, вскинув трепещущие руки и опершись ими о стену. Но мне было мало этого. Я властно сжал их и рывком воздел над его головой — для начала нужно совлечь с тебя этот красивый, но лишний сейчас камиз, бесценный мой раб… И не только его — пусть не останется на тебе ничего генеральского, разве что перстни снимать не стану… И то, с какой растворяющей покорностью теперь ты позволяешь мне всё… да это громче гласа боевых раковин даёт знать, что я делаю лишь то, что до самого дна души необходимо тебе — как бы ты ни сопротивлялся своей обжигающей истине…       А потом я не помнил себя.       …помнил только его… ибо даже в самом ошеломляющем блаженстве своём не мог я забыться настолько, чтобы его не помнить…       Злые помыслы о мёртвой колоде — всего лишь бездарные грёзы, порожденные одиночеством и бессилием, — что бы я делал с нею? Совсем иное — живое, кипящее в горниле желания тело подо мной, чей каждый судорожный вздох, скрежет впечатанных в сталь зубов, каждый прорывающийся сквозь них низкий стон, глухой мучительный всхлип, каждое содрогание — мои, это я сам, моя плоть, моя жизнь… Я ничего не смогу сделать с собою, чтобы было иначе. И не желаю…       Никогда не наскучит мне даровать тебе сладостную боль, желанный мой демон, какими бы странными обетами ни пытался ты угнетать своё дивное пламя… Крепко сожму я зубами твой загривок, словно бы я пантера, а ты — мой задиристый, когтистый котёнок, уже большой, но ещё нуждающийся в наущениях. Всеми пальцами вопьюсь в упругую кожу бедёр твоих — так, что на ней останутся багряные следы, — и с ними… ты был прав, когда говорил, что после меня не сможешь пойти… ни к кому!       Никогда…       Пронизанный блаженной вспышкой, он не смог сдержать крика, слабого, близкого к рыданию. Я последовал за ним почти сразу; и, на некоторое время застыв, подобно статуе борцов на пределе сил, мы оба в ошеломлённом изнеможении сползли по стене на пол — и замерли в объятиях. Чуть растрепавшаяся, но стойко держащаяся в стальных оковах коса его скользнула по моему плечу, пушистый конец её юркнул в мою раскрытую ладонь, гладкий и мягкий, что ручная ласка. И, всё ещё гулко дыша от пережитого блаженного потрясения, я прижал голову возлюбленного к своей груди, с накатившей печалью постигая, что вот теперь у меня нет уже никаких поводов удерживать его, когда позовут обязательства… Не думать! Есть только этот миг…       — Арджуна…       Ужели ты, неуёмный авирати, не дашь себе даже нескольких мгновений безоблачного покоя? Опять куда-то рвёшься…       — Не рвусь, — сказал он, явно давая понять, что «опять подслушивал». — Не могу.       Высвободился из моих рук, тряхнул головой. Волосы надо лбом и на висках всё же выбились из стальных уз и теперь свисали на лицо чуть вьющейся тонкой сетью. Это из-за них… да, только из-за них мне с трепетом показалось, что я вижу в глазах его нежность… но вовсе не кроткую и смиренную.       — Я не пойду сегодня к Суприи. Воистину, уже середина ночи, и в такое время просто не подобает беспокоить почтенных особ. Да и для решения серьёзных дел это неподходящее время. Я должен был сделать это вчера. Но если не сделал… значит, всё решит новый день.       Только сейчас, уже после свершившегося, я почувствовал себя несколько виноватым. Но не позволил этому взрасти. Лишь снова потянулся к нему, смахнул серебристую сеть с лица, неспешно пригладил до самого затылка, провёл тыльной стороною пальцев за ухом, по чувственной шее… смотреть, просто смотреть… ибо уже скоро…       — Арджуна, уж если я так оплошал сегодня перед своими обязательствами, — он тепло и чуть смущённо улыбнулся, — то вновь заслуживаю наказания. Ты позволишь мне остаться с… здесь до утра?       — А без наказаний — никак? — мои пальцы замерли на его щеке, коснувшись уголка губ.       — Можно и без… — он медленно склонился головой к моему плечу. — Об одном прошу: не расплетай треклятую косу… теперь, чтобы справиться с этой демонской гривой, проглоти её Симхика, у меня уходит почти час.       — Так у тебя же есть я. Помогу. И быстро — я умею.       — Ох, Арджуна… твои умения…       — Идём на ложе, — я, усмехаясь, поднялся и протянул ему руку. — Там удобнее будет показать их тебе во всём могуществе. И я попрошу тебя об одном: только не пытайся сегодня быть «апсарой» — я не хочу этого.       — Чего же ты хочешь, Арджуна?       — Любить тебя…                     ***       Но я не только любил его, но и говорил с ним. Узнавая чудовищные подробности о происходившем в кощунственной Мадре.       — Упашалья… Этот юный выродок из тех, кто, похоже, вообще не имеет человеческих чувств. Он даже страха не знает… но не потому, что наделён мужеством. Просто не обладает им, как змея не обладает крыльями. Змее неведомо многое из того, что свойственно теплокровным. Когда после дознания и публичного суда я вынес ему смертный приговор — он не только не устрашился, не попытался оправдаться, смягчить свою участь… нет, он просто стоял перед собранием и, тряся цепями, хохотал мне в лицо. Как смеялась бы змея, если бы умела. А потом прямо сказал, что я должен низко кланяться богам за то, что его отец счёл меня достаточно ценным, чтобы опасаться делился мною с ним. «Я знаю все точки марма на теле человека, — глумливо заявил он. — Малейшее прикосновение к ним даже тонкой иглой вызывает адскую боль — что уж говорить о разных занятных орудиях! Сильнейшие махаратхи и могущественные йоги от этого извивались у моих ног, как раздавленные ужи, и, обливаясь слюною, молили о пощаде. А ты далеко не йог… отец говорил: слабак. Попади ты, такой горделивый, в мои руки, за четверть часа от тебя бы не осталось ничего ценного. Я сломал и растёр бы тебя, как мокрую щепку, но не стал бы убивать, чтобы продлить твоё жалкое унижение. Так что лижи ножки богам, могучий Ангарадж Карна, за то, что не посчастливилось вылизать мои».       Арджуна, мне тоже известно тайное знание о марма. Мудрейший Бхагаван Парашурама открыл мне его, но строго увещевал, что только в крайнем случае неотвратимой угрозы жизни можно использовать его — ибо это бесчеловечно. И у меня не было доселе обстоятельств, правомерных для такого. Но в тот день я не знаю, что на меня нашло. Точно что бездушный дэв тогда проснулся во мне: даже не гнев — совершенная стынь. Я шагнул к Упашалье, одной рукой схватил мерзавца за волосы, на другой согнул палец, где у меня был острогранный перстень, и резко прижал тот к его шее — к одной из марма. Давил до тех пор, пока он с сопливым клёкотом не повалился к моим ногам, скуля, как пёс. Тогда я велел убрать это ничтожество из зала. А ведь он был закован в цепи, беззащитен. Бхагаван Парашурама сказал бы, что я преступил дозволенное.       — Преступникам должно знать на себе, каково то, что они творят.       — Знаю, так говорит Кришна. Правда, он, похоже, не имел дела с настоящими преступниками. Только со своими обожаемыми… которых придумал сам. Его бы к шальям и упашальям…       — Так что было дальше? Ты казнил негодяя? Так же быстро и милосердно, как и Шалью-старшего?       — Казнил. Немилосердно. Хоть мне нелегко выносить жестокие приговоры. Но этот безумный изувер заслуживал не меньше, чем медленного четвертования. Но я не смотрел на казнь, лишь потом освидетельствовал тело. Я не знаю, был ли он мужествен или жалок, когда… да и незачем это знать. С ним покончено. Но, несмотря на множество понятых и свидетелей на суде, не покончено с претензиями законников по всей Бхарате за уничтожение мною династии Мадры. Это ещё предстоит…       — И ты не можешь забыть…       — Такое не забыть, Арджуна. Я решил дознаться, каким образом опасное тайное знание стало известно такому отродью. И мне донесли, что однажды пленником в Мадре стал сатри — и они иной раз попадаются. И, чтобы облегчить свою участь, научил… А ведь сила этой тёмной касты в том, что они предпочитают добровольную смерть раскрытию своих тайн. Носят мгновенные яды в своих амулетах. Бхагаван Парашурма говорил мне о том, что сатри в деле своём используют много такого, что иные сочли бы тяжким нарушением дхармы и Закона, в том числе и эти знания… отнюдь не только при угрозе жизни. А тебе, Арджуна, ведомы ли они?       — Нет… Гуру Дрона даже не упоминал ни о чём подобном. И махариши Дурваса тоже…       — И хорошо. Они воистину мудры.       — Ты думаешь, я стал бы использовать это… во зло?       — Нет. Но ты мог бы искуситься использовать его «во благо». Со мною.       — И… тебе бы не понравилось? — о боги, что за глупый вопрос…       — Хуже. Мне бы это очень понравилось. Упашалья даже не подозревал, о чём бы я стал умолять его, когда он растирал бы меня, как щепку…       Нет, ну, это уже невозможно выносить!       — Ох, асура… Раз ты… с таким упоением… заговорил о другом, имеющем… хм… особые способности, каких нет у меня… значит, желаешь снова бросить мне вызов? Уже успел соскучиться по моим… доказательствам?       — Ох, Арджуна… По твоим доказательствам я скучаю всегда… даже тогда, когда получаю их в тройной мере. Но не ты ли учил меня вместо глупых провокаций просто говорить тебе о том, чего я хочу? Я попробую научиться… Но сейчас я и не думал гневить тебя.       — Ты при этом ещё и думаешь?       Повисло молчание. Возлежащий на спине, отрешённо уставившись в потолок, он медленно повернулся ко мне — лицом к лицу, почти соприкасаясь.       — Прости, больше не посмею говорить подобное.       — Это ты прости меня, родной… — рука моя легла на его плечо. — Иной раз меня пугают твои откровения. И если ты хотя бы попытаешься быть со мною… немного осторожнее… У меня нет твоей решительности.       — Это ложь, Арджуна. Я не настолько слабак, как сказал покойный Шалья, чтобы сдаваться не имеющему решительности.       — Это правда, увы, — устыдился я, вспомнив о своём так и не выполненном долге. — Мне далеко до тебя. Ты хотел убить Шалью — убил, взять Мадру — взял, говорить с Драупади — говорил. Сразу, с ходу, без сомнений и проволочек. А я… я ведь так и не смог поговорить с махрани Кунти. Случая подходящего как будто не представлялось, а на самом деле — избегал и сам себе находил отговорки. Завидую тебе — мне бы так, как ты. Но, как видишь, я…       Он круто приподнялся на локте и взглянул на меня чуть сверху.       — Нет, Арджуна. Это не твоя нерешительность. Моя. Это только моё дело, и я не должен был поручать его тебе. Мне следовало свершить всё самому.       — Но это моя мама. Даже если бы ты не вверил мне подготовить её к нелёгкому, сын сам должен был озаботиться этим, а я… думал о чём угодно, только не…       — Это — мой долг, — почти резко перебил он меня. И тут же с внезапной растерянностью отвернулся. — Я и в самом деле… робею женщин… Всех, кроме Драупади. Она сильна… Лотос Панчала таит в себе немыслимую силу! Да, и она может быть беспомощной и напуганной, но эта сила живёт внутри даже в такие минуты. И подобной нет ни у Суприи, ни у Вришали или Судодари, ни даже у юврани Бханумати. Даже в твоей Наргисе не было. Только в ней! А махарани Кунти… она всегда поражала меня какой-то дурнотной, расползающейся слабостью. Ты говоришь, твоя мата сильная дэви, но я всегда ощущал иное, и это даже вызывало у меня оторопь до брезгливости, уж прости. Я не слышу женщин, кроме Драупади, да никогда и не стремился к этому — от них мало проку в политике и стратегии, и слишком много такого, что… Но раджмата… рядом с нею мне всегда неприятно саднило, и, невольно пытаясь защититься от этого, я, в конце концов, хотел понять, почему так. Теперь знаю: это всё ложь и сокрытие. Нелегко годами нести в себе такую тяжесть, то виня себя и коря, то считая вправе читать морали своему брошенному сыну и упрекать его в неправильной дхарме, то вдруг осекаться, вспоминая, что сама совершила жестокую адхарму именно над ним, то вновь преисполняться мучительной твёрдости и исполнять свой «материнский долг»… Это трудно переносить, особенно если обострённо чувствуешь людей. Пора положить этому конец, Арджуна. И я сделаю это сам. Пусть даже своей шудранской грубостью я могу причинить ей лишнюю боль, но лучше так, чем неуверенно мяться вокруг да около и препоручать свою обязанность другому.       — Но ты ведь не собираешься говорить с нею в эти два дня? — обеспокоился я, зная, что и меня уже не будет рядом, чтобы поддержать маму в случае, если удар окажется чрезмерным.       — Нет. Пусть это звучит как отговорка, но после подобных известий человека нельзя оставлять одного, и особенно женщину. Я выложу ей всё, когда вернусь из Анги и надолго останусь в Хастинапуре. Заодно и присмотрю за нею после, чтобы была благополучна, насколько это возможно. Да и надеюсь, Дурваса к тому времени всё-таки доберётся до нас, чтобы подтвердить мои слова и уравновесить всех, кого должно. А то что-то он не торопится исполнять своё обещание… Впрочем, справлюсь и без него.       — Не только решительность, но и предусмотрительность. Как же не завидовать тебе, авирати? Как не желать быть тебе подобным?       Он чуть зарделся, явно польщённый, но эта маленькая внутренняя радость тут же сменилась привычным смущением. Хоть и не слишком сильным — лишь лёгкая дымка, и под сенью её чеканные волевые черты его неуловимо обретали плавную волну, которую я так любил… Лишь на мгновение — вот уже взгляд вновь подобен клинку.       — И всё же, родной, ты оттягиваешь… Ещё не распростился с мыслью в случае необходимости объявить себя старшим Пандавом?       — Это так, до какого-то момента я с нею не прощался — меня настораживала обстановка в Хастинапуре, это желание Бхишмы поиграть нами… Я решил придержать на всякий случай этот ход. Но сейчас почти уверен: он не пригодится. Сегодня я говорил с Бхишмой.       — Что? Когда успел?       — Когда все расходились после коронации, мы столкнулись в коридоре. Похоже было на случайность, но оказалось не так. Я хотел было с коротким намасте пройти мимо, но он остановил меня и испросил разрешения занять несколько минут моего времени.       — Бхишма? Просил разрешения?       — Да, именно так. Я сам удивился. И он даже не назвал меня раджой, так вот снисходительно, как ему это привычно. Обратился полным именем и титулом, будто я для него значимая особа. Я согласился выслушать его, и он тут же сказал, что приносит извинения за свои неверные суждения о махарадже Арджуне.       — Бхишма? Просил прощения?       — Ну, так, как только он это умеет — эдак несколько свысока. Но всё же в искренности его усомниться было нельзя. Сказал, что, наблюдая за произошедшем в собрании, понял, что ошибался: принц Арджуна обретает корону не как плату за… тут он избежал прямого слова. А как защиту. «Он воистину ценен для вас, генерал, если, чтобы обезопасить его, вы готовы на такие сложные политические ходы. И это верно. Одно дело — безродный скиталец, на которого может покуситься кто угодно, и тем посягнуть уже на вас, и совсем другое — царь, под крепкой защитой официального признания во всей Бхарате, своей армии и войск союзных царств. На коронованного махраджа не так-то просто наложить руку. Хастинапур — мощный союзник, в его поле наши царственные друзья могут рассчитывать на неприкосновенность».       И по каким же приметам из произошедшего в зале дедушка сделал такие выводы? Ужели по нашим многозначительным переглядываниям? Ведь всё так и есть, и я, хоть и не сразу, но осознал разумность такого подхода. Но даже у меня в своё время не достало слов, чтобы объяснить это Владыке. А тут…       Ну, на то он и Великий Бхишма.        — Затем он сказал, что больше не станет чинить тебе никаких препятствий, никаких изобличений и разбирательств. Напротив, Индрапрастха может рассчитывать на его силу в случае нужды. Если же надобности такой не будет, и ты сам не обратишься за поддержкой, он положил себе не вмешиваться в дела твоего царства. Завтра он сам тебе всё это скажет. Хотя извинений ты вряд ли от него дождёшься.       Значит, завтра мне снова предстоит серьёзный разговор с человеком, чьё одно слово способно перевернуть тысячи жизней. И не нужна мне его повинная — достаточно будет, если могущественный Владыка просто забудет обо мне.       — Также он добавил, Арджуна, что не станет чинить никаких препон и мне и даже отзовёт своих соглядатаев из моей армии. На что я ответил ему: пусть остаются, они уже привыкли к службе у меня, успели отличиться доблестью, получили награды и звания, и едва ли обрадуются переменам. Он лишь усмехнулся с пониманием.       Ох… Всё же к этому ещё нужно привыкнуть: обретаться на равных среди людей, которые вот так походя, в коридоре, способны решать судьбы царств и их правителей, армий и народов. Да и пора уже самому становиться подобным, если уж таков мой жребий. Смогу ли?..       — И тогда, Арджуна, мне пришло в голову ответить любезностью на любезность. Я просто сообщил Великому о том, что слышу его разум. Дал понять — для этого и слова особо не понадобились, — что мне известно много больше, чем он полагал до этой минуты. Он несколько озадачился, сдвинул брови… Но принял это со свойственной ему ироничной твёрдостью: «Что ж, значит, меньше нужно будет разъяснять». Мне лишь осталось честно добавить, что наш поединок, если он состоится, будет весьма неоднозначным. Что великий воин Бхишма сможет легко победить меня, только если полностью отстранит свой ум и будет действовать только телом, а думать при этом всецело о Каустубхе Вишну или лотосах Лакшми. В противном случае он, вероятно, и одержит победу, но трудности его ждут немалые и весьма неожиданные. Поражения с позором с моей стороны уж точно не будет. На что Владыка уже откровенно рассмеялся и заметил, что каким бы он ни был величайшим воином и аскетом, но такого совершенного владения умом и телом — до их полного разобщения — не достиг. Да и не нужен вовсе этот поединок — и без него обстановка ясна: после моего возвращения из Анги — если, конечно, я справлюсь с ситуацией, и там всё будет благополучно, — он благословит новое правление. Одним словом, Арджуна, мы с ним поняли друг друга, — пожалуй, впервые в жизни! И, похоже, обоим это доставило явное удовольствие.        — О, заметно, — мягко усмехнулся я. — Ты, похоже, до сих пор гордишься собою до чертогов Сомадэва.       — Рано ещё гордиться. Впереди Анга, а там всё не так просто. Если Кришна не явился, как намеревался, послом мира в Хастинапур, то нетрудно предположить, куда он устремится в ближайшее время. Или даже он уже там.       — А он способен на коварные соблазны… И что ты…       — Не будем бежать впереди колесницы. Может быть, я ошибаюсь, и Васудева вовсе не собирается в Ангу. На такие выходки он способен: поставить всех вверх дном в ожидании явления своей сиятельной особы с серьёзнейшими намерениями — и при этом, забыв о них, отправиться на лужок плясать с пастушками, смеясь над взбудораженными. Возможно, и вовсе не придётся иметь дело с ним.       — А если всё же придётся?       — Будет видно. И не вздумай беспокоиться об этом, Арджуна, — тебе и без того есть, о чём заботиться. Разумеется, я напишу тебе обо всём. Даю обет, что послание будет образцом сдержанности и кристальной невинности. Сиятельному махараджу Индрапрастхи не придётся мучиться яростной бессонницей.       — А не довольно ли с тебя обетов, йогаратхин? Твоя роскошная и хлопотная коса тебя ничему не научила? — так ей ещё расти… Может быть, сиятельный махарадж только и грезит, что известись сладострастной бессонницей из-за одного прекрасного асуры… — я протянул руку к его распущенным волосам, отброшенным на спину, лишь пара непокорных завитков змеисто ниспадала на плечи.       Утром мне придётся придавать этому дикарскому искусу сдержанный, завершённый вид. Перед разлукой… и я ещё два дня буду видеть его… видеть… не одного!.. и не иметь никакой возможности… Выдержат ли мои пальцы этот утренний ритуал без дрожи, не сведёт ли их паралич от того, что теперь — неизвестно, сколь долго не прикоснутся…       Он мягко остановил мою руку и вместе с захваченной ею густой прядью поднёс к губам.       — Ну, если грезишь…       Мой некрепко сжатый кулак, обвитый шелковистым локоном, в его ладонях, словно крупная жемчужина в створках раковины. Его слегка поглаживают и покачивают, сосредоточив всё внимание, словно на священном алтарном колокольчике.       — Но я не силён в сочинении посланий Рати, Арджуна… Я даже и как сказать такое, не знаю…       Старательно отводимые глаза словно тяготятся взглянуть мне в лицо, но я отчетливо вижу медленно заволакивающее их мглистое рдение беспокойной тяги — всё нарастающей силы…       — А ты хочешь сказать, прекрасный?       — Ну, надо же когда-то научиться…       — Только поупражняться или…       Молчание. Впитавшие всё смущение этого мира бездонные озёра растопленного гхи с трудом отрывают блуждающий взор от стены… Чтобы так и не перевести на меня — всё куда-то в сторону.       Этот шёлковый, как ночная тишь, мягкий шелест чуть изломленного голоса:       — Или…       Моё дыхание едва не пресеклось… мгновенно вскипев сладчайшим торжеством неизменного владычества над чувствами этого невыносимого создания…       — Тогда говори!       — Никогда не делал этого… в рассудке…       Я властно высвободил десницу из тёплых, расслабленных ладоней. Чтобы мгновенным броском змеи вцепиться в волосы на его висках — обеими руками. И рывком повалить непокорного на спину, тут же повелительно накрыв всем телом.       — Так будет проще?       Он и не попытался воспротивиться. Глаза томно закрылись, гибкая шея изогнулась мне навстречу.       — Так… труднее… Так я забуду… вообще все слова…       — Сосредоточься. Ты сам поставил себе такое условие. Говори!       — Арджуна, я… мне… нужно… Ты… Ох, р-ракшасовы преты! Да как же сказать такое?!       — Как все другие слова.       — Тогда… склонись ко мне…       Я медленно опустил лицо в изгиб его шеи, снова и снова вдыхая опьяняющий тонкий аромат рассыпавшихся волос, и в то же мгновение почувствовал легчайшее прикосновение его губ к моей ушной раковине, почти такой же чувствительной, как… Мысль об этом пронзила тело клинком, самого заставив резко выгнуться…       И он прошептал… то, что превратит ближайший час в неистово животворящий рай — предмет исступлённой зависти самих небожителей, чьи теплохладные телеса не знают и сотой доли того кипучего блаженства, что даровано таким дерзостно живым телам смертных, — а потому — от бессилия — и зовут это майей, тамасом, греховной тьмой, выворачивают наизнанку суть, запрещают, гнетут…       Но кто внимает им, когда…