Не от времени сего

Однажды Вертера попросили помочь записать всех вернувшихся из прошлого сотрудников в журнал прибытия. И с тех пор он стал вести отчётность отдела Перемещений во Времени с присущей ему педантичностью, хотя и не был протокольным роботом. Вертер знал пару стандартных шрифтов, и поначалу строки, выходившие из-под его пера, были ровными, словно по линейке начерченными, а буквы угловатыми и абсолютно идентичными. Они больше походили на типографские отпечатки, чем на рукописный текст. Однако сам Вертер был недоволен тем, как выглядят написанные им слова. Часто пропадая в архиве, он зачитывался рукописями девятнадцатого, восемнадцатого века, порой целую ночь не отрываясь от бумаг. — Вот настоящее искусство, — бормотал он и вслед за этим вслух зачитывал отрывки давно забытых поэм, даже если никто его не слушал. Но даже больше, чем звучание слов, ему нравилось их начертание: каждая буква была уникальной и в то же время связанной с соседними, образуя гармоничную систему. Линии продолжались завитушками, точки въедались в бумагу и чуть смазывались в сторону, наклон букв выдавал творческий порыв, которым был охвачен автор. Если бы Вертер отвечал за оформление музея института, он бы каждую рукопись поставил бы в рамку и заполнил бы ими все стены. Буквы были одинаковыми, но каждый писал их по-своему — и каждый оставлял в них крупицу своей неповторимой… души? После таких ночей Вертеру было сложно вновь взяться за перо. Ведь каждое новое слово, каждая буква, написанная им, будет кричать о том, как далёк он от тех людей, которые вдохновляют его. На которых он хочет быть похож. Он принялся за работу. Использовал любой чистый клочок бумаги. Он выводил буквы старательно, сверяясь с рукописями, каждый раз стараясь что-нибудь изменить в их начертании. Казалось бы — плёвое дело, но не для Вертера. Программа могла чётко воспроизводить символы, но научиться писать так, как это делали школьники сто лет назад, роботу было гораздо сложнее. Но у робота было куда больше усердия, чем у школьников. Постепенно его почерк начал меняться. Он стал писать медленнее, тщательно выводя каждую букву. От печатного текста перешёл на письменный, даже перо начал затачивать на особый манер — подсмотрел на полях черновиков одного из романтических поэтов. Внешне текст начал напоминать сочинения давних лет, где заглавные буквы монументально возвышались над строчными. Рушилась структура, такая привычная для программы, а на её место приходила импровизация. Здесь у «н» будет ровная перекладина, а там — немного косая. Здесь у «у» добавится залихватский хвостик, а там у «м» будут неравные возвышения. Вертер понял, что победил, когда однажды в записи заглянул Гоги и окликнул товарища: — Миш! Не знаешь, кто в журнале пометки оставил? Не припомню никого с таким почерком. — Так это же Вертер, — Михаил указал на робота, и тот с удовлетворением кивнул головой. Это был маленький шаг, но важный для самого Вертера. Какой же он поэт, если не сможет, когда придёт время, записать свои стихи поэтическим почерком?