nacra

будни так же поглощают безжалостно и целиком. сынчоль всё так же дышит (в голове стайкой мальков мечутся мысли о джонхане) помогает отцу (перед глазами, как вживую, виднеется тот рассвет) ловит рыбу (следит чтобы в рыболовной сети случайно не запуталась какая-нибудь заблудшая русалка). призраком скитается по острову, каждый вечер взбирается на обзорную площадку маяка — отец удивляется, но хвалит за усердие и непривычное рвение к работе. но работа совсем не идёт, и как итог, сынчоль просто бесцельно вглядывается вдаль. подолгу и настолько тщательно, что начинает мутить. по закону жанра сынчолю бы возненавидеть сейчас джонхана, но у него совсем не получалось. волноваться за джонхана, пытаться его разгадать (аккуратно, понемногу, словно заходить впервые в холодную воду; даже в мыслях сынчоль не позволял себе нарушать чужие границы), воскрешать бесконечно в памяти его негромкий смех получалось, ненавидеть — нет. да и не за что — обещаний они друг другу не давали, брачный союз не заключали и в вечной дружбе-любви не клялись. просто случайные знакомые. просто сынчоль слишком на нём зациклился. неудивительно, если перед смертью в ворохе воспоминаний он будет искать лишь одно — чужие светлые волосы, едва зардевшиеся рассветом. изредка, вымотавшись до предела, представлял их случайную встречу. давился фантомной неловкостью, придумывал реплики себе, джонхану, тешился надеждой и понемногу унывал. выкинуть юн джонхана из головы, как пытаться выпить всё море разом — солоно-горько и не хватит даже двух вечностей. иногда сынчоль просыпался от холода по утрам, вспоминая мороз чужого касания. иногда сынчоль просыпался по утрам, и не вспоминал о джонхане вообще, а ночи проводил в напрасном ожидании. дни тянулись, словно патока, только вот жилось совсем несладко.

***

джонхан незаметно уходит и так же незаметно возвращается. его появление внезапно, но приятно до дрожи — как удар ножичком в шею и туда же смазанный поцелуй. улыбается талантливо, но притворно до ужаса, по-кошачьи. сынчоль в то же мгновение — полная противоположность — бледен и серьёзен, словно встретил мертвеца. как впервые. в воздухе не напряжение — может, лишь на кончике языка, — но недосказанность, сгущается настолько, что её впору резать скальпелем. фальшивые, наигранные диалоги накладываются на действительность резко, отрезвляюще — в них джонхан кокетничает, рассказывает про детство и закаты, раскрывается. на самом же деле молчит — гипнотизирует ли, или впрямь приворожить пытается? только вот сынчоль истинно как завороженный (заражённый). смотрит на джонхана взглядом голодающим, тоскливым. точно бродячая собака. закат тогда алым месивом стекает в море, мешается с ледяной водой, мешает сынчолю ясно мыслить, слепит, путает и завораживает одновременно. хочется дышать полной грудью — и задержать дыхание в восхищении. сынчоль любит закаты и лелеет рассветы, наслаждается ими безустанно. но сегодня смотрит лишь на джонхана. джонхан же сдерживает слова в глотке — ещё чуть-чуть и их придётся вырезать оттуда наживую. жалеет самую малость, что вернулся на этот злополучный остров. взглянь он в глаза сынчоля, убедился бы, что вернулся не зря. необычайно смелеет — молчание разбивает первым: — привет, скучал? — задумывалось беззаботно, а выходит мягко и чересчур участливо. но джонхан — надо же — даже не смущается. ощущается как укус прямо в мякоть сердца — правда скучал ведь. признался себе в этом давно — ветер тогда дул замогильный, и вторая неделя влачилась неспешно. джонхан не появлялся месяц? два? неважно, разлука затянулась (затянула почти на шее сынчоля верёвку, венчаную висельным узлом.) но джонхану в этом не признается, дабы не вспугнуть ненароком. возможно, когда-нибудь они станут близки, и не придётся больше выбирать слова мучительно долго, но сынчоль благоразумно не загадывает наперёд — море ведь непостоянно, как и его обитатели. в голове утаивает двести и одно оправдание, на случай если джонхан посчитает его слишком любопытным: — привет. как ты себя чувствуешь? — беззаботно. настолько, насколько это конечно возможно, — джонхан посмеивается и немного больше оттаивает. перебирает в руках блестящие камушки, жмурится от солнца и продолжает: — спасибо тебе ещё раз за помощь тогда… — замирает. — не стоит… благодарности, — сынчоль покашливает и теряется. не знает, что ещё сказать, куда девать руки, в какой момент лучше присесть рядом и стоит ли это вообще делать. ничего не знает, в общем. смущение ласково заливает щёки, и сынчоль еле справляется — но джонхан опережает: — я же не отвлекаю тебя от работы? я до безу-умия долго наблюдал за тобой, но ты был постоянно занят… сынчоль готов поклясться — сейчас его лицо краснее кармазина, и даже багрянец заката вряд ли способен это скрыть. если джонхан на самом являлся свидетелем его неприкаянных шатаний по обзорной площадке, оставалось лишь надеется что их обоих сейчас сметёт цунами. сынчоля — потому что стыдно до невозможного, а джонхана — чтобы унёс с собой эту тайну в могилу. — правда, дел в последнее время многовато… — сынчоль стыдливо отводит взгляд — врать так и не научился. джонхан ложь улавливает, хихикает — и непонятно, то ли смех у него такой, то ли это те самые цветные камушки перекатываются. едва-едва задевает чужую гордость и чужие пальцы, прошибая непреднамеренным холодом касания. сынчоль лишь глуповато улыбается и отвлекается на замысловатые переплетения в чужих волосах. там мелькают ракушки и какие-то невообразимой красоты морские цветы. мельком в голове — джонхан не просто дитя моря, он буквально его воплощение. непостоянный, таинственный и притягательный до жути. сынчоль почти не дышит. странно очаровывается, словно одно лишь присутствие джонхана навевает сонливость. правда гипнотизирует? — да расслабься ты, я людьми не питаюсь. разве что- джонхан не договаривает. разглядывает прикрытые глаза, поджатые, делано-недовольно пухлые губы. сынчоля подло клонит в сон — сказывались долгие пустынные ночи, проведённые в вязкой меланхолии. одиночество тогда нашёптывало по секрету проклятия, а темнота по-доброму придерживала сынчоля когтистой лапой за макушку, готовая в любой момент нежнейше-тягуче размазать его мозги по стене. во мраке больше не было комфортно — лишь только в комнате щёлкал предсмертно, словно ружейным затвором выключатель, появлялся страх — самое родное человеку чувство. порой, чтобы уснуть, приходилось торговаться с собственным разумом, ложью выменивать пару часов беспокойного сна. только вот врать сынчоль так и не научился. засыпать безмятежно, быть убаюканным трепетом волн. засыпать рядом с юн джонханом под его мягкий рассыпчатый смех. сынчоль был готов, даже если проснется с выглоданным сердцем. даже если не проснётся вовсе. ведь давно позабытое спокойствие застилало сознание — тьма больше не страшила, а одиночество не нашёптывало свои неизменные проклятия. сынчоль впервые за долгое-долгое время засыпает. неглубоко, но безмятежно, во сне ли, наяву улавливая бархатистость неведомой мелодии. то джонхан мурлычет под нос какую-то песню на неведомом языке. приколдовывает, наверное. сынчоль засыпает, так и не узнав, что джонхан его собирался назвать красивым.