Посредник

      Они оба поняли, что вторая личность Серёжи — надоедливая тёмная сущность нечеловеческого происхождения — никуда не уйдёт. С этим пришлось смириться, чтобы остаться в здравии и не сойти с ума. Когда Птица приходил, Олег уже не пугался, не старался бороться. Знает, что надо подождать и всё будет хорошо. Птицу это бесило, будто его не воспринимали всерьёз, но прошло немного времени, пару разговоров, и они стали как… Семья? Ну, Олег точно ощущал будто встречается с бешенными братьями-близнецами, которые иногда готовы перегрызть друг другу глотки. Соединяло их одно — любовь и тяга к Олегу Волкову, который всегда рядом и готов делиться своими чувствами, обнимать и целовать каждую версию.

***

Серёжа поправляет упавшие на лицо волосы, заправляет их назад. Чужие руки на бёдрах лежат уверенно и крепко, поглаживают и сжимают, принося особое удовольствие. С губ слетает полустон-полувздох, разбивающий тишину и затмевающий шуршание ткани. Внутри приятным теплом разливается возбуждение, по спине пробегают мурашки. Олег не может наглядеться на сидящего на нём Разумовского, гладит бока и выступающие рёбра, мягко касается шеи и лица, притягивая к себе за поцелуем. Они сливаются во что-то одно, общее, сплетают языки, а Серёжа выдыхает прямо в поцелуй, обжигая. Олег прикрывает глаза, прижимает ближе к себе, обнимает, ощупывая позвоночник. Переходит на затылок, забирается пальцами в рыжие волосы, перебирает чистые послушные прядки. Резко чувствует покалывание, Серёжа прикусил ему губу, кажется до крови. Но правда Серёжа не любит так делать, ему ближе нежность и ласки. Зато Птица любит, и кусаться, и царапать чуть отросшими ноготками широкую спину, и оставлять тёмно-красные следы на шее. Олег смотрит в глаза напротив, те отливают ярким жёлтым цветом, а на лице Серёжи появляется хитрая улыбка, только Птица так умеет. — Олеж, ну же, почему ты остановился? — Голос чуть ниже, томный и твёрдый, хочется слушаться и потакать. — Не ожидал, малыш. — Притягивает чужое лицо к себе, шепчет в самые губы. — Готов извиниться. Кажется, покраснели оба до самых ушей, но последняя фраза заводит до безумия. Серёжа садится ровно, выгибает спину, предоставляет своё тело в чужое распоряжение. Олег быстро расстёгивает и скидывает в сторону пижамную рубашку из чёрной бархатной ткани, ему открывается чудесный вид на чужой торс. Он проводит руками по впалому животу, переходит к грудной клетке, зажимает соски между указательными и средними пальцами. Сверху слышится довольный стон, Серёжа прикусывает губу и сильнее выставляется вперёд. Когда с Разумовского снимают штаны, под которыми ничего нет, становится ещё жарче. Рука Волкова наглаживает пах, проводит по уже твёрдому члену несколько раз, отдельно касается головки, от чего Серёжа смеётся и еле слышно рычит, тянется к ширинке брюк. Тонкие пальцы забираются под резинку трусов, приходится привстать с чужих бёдер, чтобы снять их совсем. Серёжа трётся, ёрзает, обхватывает рукой чужой стояк, наблюдая, как Олегу нравится эта дерзость. Олег выдавливает пару капель прохладной смазки на два пальца, подставляет к узкому колечку мышц, массирует вокруг, пока его не начнут умолять продолжить. Внутрь два заходят легко, третий чуть тяжелее, становится узковато, зато Разумовский стонет ещё громче, грудь поднимается, а кадык дрожит, выдавая подлинное желание. — Даже четвёртый влезет? — Олег говорит тихо и игриво, слова разносятся эхом в голове. — Давай, Олеж, не будь садистом! — Серёжа закидывает голову и стонет в потолок, по телу пробегает дрожь. Чувство наполненности чудесно, как всегда, особенно когда Волков двигает пальцами внутри, разводит и растягивает. Хочется, чтобы он никогда не заканчивал этот момент, но неприятная пустота почти сразу сменяется на член, что входит почти целиком. Серёжа опирается на крепкую грудь Олега, подмахивает бёдрами в такт толчкам, и правда наездник. Разводит сильнее свои ягодицы, насаживается глубже, головка проезжает по простате. Темп ускоряется, из-за обилия смазки комната наполняется не только голосом, стонами и вдохами-выдохами, а к тому же пошлыми, хлюпающими звуками. Разумовский вскрикивает и улыбается, почти скачет сверху, но всё-таки даёт Олегу вести эту игру. Пальцы сжимают чувствительную кожу под рёбрами, в ответ ногти впиваются в плечи, оставляют розовые следы. Олег чуть приподнимается, облизывает шею Серёжи, язык мокрый, оставляет за собой влажный след, пару раз прикусывает. — Я уже почти, давай-давай-давай… — Серёжа начинает шептать, снова кусает свои губы, так и откусить не затруднит. Волков слушается, ускоряется максимально, шлепки кожи о кожу становятся громче. Внезапно довольное лицо с улыбкой сменяется на более жалостливое и залитое краской. Серёжа жмурится, сводит брови, а потом смотрит в полуприкрытые глаза напротив. У него голубая радужка, Птицы тут уже нет, только его нежный и чувствительный Серёжа. Конечно, вторая личность наблюдает всегда, но теперь Серёжа ощущает всё без препятствий и посредников. Он не привык к такому, ему больновато, но всё ещё до ужаса приятно. Когда Олег замедляется, его осознанно просят продолжать. Разумовский замирает, кончает не трогая себя, пачкает белёсой жидкостью свой и чужой животы. Волков кончает следом, немного попадает внутрь, часть на упругие и красивые ягодицы. — Не знал, что… Что вы любители такого. — Прежде чем ему успевают ответить, Серёжа улыбается и продолжает чуть тише. — Обязательно повторишь со мной.