Sustine et abstine

      Я вовсе не считаю себя праведником. Они тоже не безгрешны – все мы подвержены так или иначе греху с одной единственной разницей в том, что лишь немногим удаётся это признавать хотя бы перед самими собой. У меня есть много тайн, но я честен – недостаточно смел, совсем немного труслив, даже не знаю, было ли кому либо легче от моей откровенности? Скорее всего нет. Да впрочем мне самому не легче. Мне легче молчать, скрываться и таить в себе очевидные вещи, причём сам я вполне осознанно, по настоящему требую того же самого от других. Ох, эти юные, такие нежные и хрупкие создания, у них такая тонкая душа, ещё не окрепшая вера в бога, в самих себя, свои силы и стремления быть добродетельными. Они конечно хитрят, не договаривают, буквально торжествуя от иллюзий о том, что думают будто им это удаётся. Словно нахохлившиеся птенцы, они бунтуют в душе стараясь защитить то сокровенное, что считают своим, личным. Однако, пред Господом не может быть ничего, что могло бы отвлечь от истинного пути. Моя задача, как духовного наставника и служителя священной обители как раз состоит в том, чтобы помогать обрести эту веру и следить за тем, чтобы в этих чистых душах не возникало ничего такого, от чего их думы были бы смущены, а помыслы греховны и неправильны, ведь в столь нежном возрасте так легко перепутать дружбу и чувства, что зачастую имеют совсем тонкую грань. Верно, всё так. Однако что же делать, если моя собственная душа уже подвержена смятению? Я вовсе не гений, даже не провидец.        Не смог наперёд предугадать свою собственную судьбу, а в сердце само собой поселилось давно позабытое, сводящее с ума, томительное чувство, не дающее мне служить богу, как и прежде. Ибо, не имею сил твердить о чистоте и добром сознании христианина, но все равно приходится, иначе рискую глупо, впустую потерять то, что отныне держит на плаву. Вернее, того кто теперь наполняет мою жизнь особым смыслом, и очернил, пусть неосознанно её грехом. Жорж. Прекрасный юноша, который волнует мои мысли одним своим присутствием, который мучает меня своей обманчивой непосредственностью и благочестивостью, хотя я прекрасно знаю, что это искусный обман. Ядовитая дымка, пущенная в глаза всем, включая даже преподобного монсеньора настоятеля, но я то знаю, вижу, что этот юноша уже долгое время смущён недопустимым грехом. Меня это сводит с ума. Убивает. Он совсем не желает идти мне навстречу, не позволяет приблизится, но упрямо продолжает закрываться и обманывать. Дарить чувства тому, кто совершенно для этого не годится. Тогда как я, сгораю изнутри совершенно не понимая что делать с тайной, которая не так давно мне открылась. Об этом совсем не трудно было догадаться, вовремя заметить и сделать вывод. Я не знаю, как поступить, ведь в моих руках судьба того, кто стал мне невыносимо дорог, а ещё тот, от кого есть шанс избавиться, если я все же решусь раскрыть свою козырную карту. Я вовсе не праведник, а самый настоящий грешник. Пред собою, пред людьми и Господом. *** Сегодня мой черёд быть дежурным за дисциплиной в трапезной и пожалуй никогда доселе я не испытывал такого искреннего наслаждения от этой своей святой обязанности. Я с оголтелой жадностью вслушиваюсь в то, как мелодично звучит голос Жоржа, которому выпала честь читать Писание, и самому себе клянусь что столь прекрасно оно не звучало ещё никогда на моей памяти. Надо полагать, что он является посланником Бога, раз от каждого слова веет таким спокойствием, блаженством и не иссякаемой верой. Господь его любит и это несомненно. Иначе как объяснить то, что Всевышний так легко прощает ему его слабость к маленькому ребенку, который в ряд ли имеет понятие о том, сколь сильны и искренне бывают чувства. Александр Мотье – совсем юный, вспыльчивый и импульсивный. Им владеет максимализм и жажда внимания, но не более того, однако его вовсе не смущает то, как глубоко разверзлась тёмная, бездонная яма, в которую он падает раз за разом, утягивая за собой Жоржа. Всевышний, милостивый Господь, за что мне такая кара? Мне не дозволено задерживать взгляда, я могу только благоговейно впускать в свою душу святые мотивы, которые должны исцелять, но на деле все оказывается совсем наоборот. Я многое не могу себе позволить, это и приводит в невыносимую злость и негодование. Чего нельзя сказать об этом дерзком мальчишке, который не останавливается не перед чем, в своём бахвальном, разнузданном порыве вести себя недопустимо. Он нарушает дисциплину, а я как раз выявляю такие нарушения. Он совершенно бессовестно отвлекает Жоржа от чтения, нахально посылает воздушные поцелуи и, о Пресвятая Богородица! Никто из преподобных отцов не хочет этого замечать, или предпочитает не делать этого умышленно! Неужели они настолько слепы и глупы?! Или же такое горькое неудовольствие выпало именно мне? Самое страшное, что Жорж охотно принимает эти поползновения, отвечая тёплым взглядом и скромной, едва заметной полуулыбкой. Он, мой греховный оплот любования, стыдливо прячет глаза после каждого секундного обмена взглядами, а его скулы очаровательно алеют при этом. Он осознает все риски и ведёт себя крайне аккуратно, балансируя словно гимнаст на канате. Жорж де Сарр – вне всяких сомнений, очень хитёр и меня приводит в смятение эта его способность сочетать в себе эту гремучую смесь лицемерия, скромности, ложного благочестия и тем не менее ревностной любви к Богу. Меня приводит в ужас то, что они мнят будто им позволено испытывать чувства, а мне – нет.