Субординация, терафлю и гречка

Amantes sunt amentes

Влюблен значит безумен.

Тихая, едва ли не уютная улица. Медленно плывущие вдоль горизонта ватные облака, похожие на комки манной каши в кисельной сине-лиловой жиже неба. Гуляющий ветер и скребущиеся в стенах домов воспоминания. Любимый Васькин остров никогда не радовал особенной красотой и был похож скорее на старый маркер — весел, ясен и грязен. Но что-то родное и близкое всё-таки было в его пейзажах. Такое, трогательное, за душу берущее. С работой в отделе, самом проходимом и громком месте Питера, обычно было не до любования красотами окружающей природы. Дубин все рассветы и закаты встречал либо на рабочем месте, у компа и бумажной волокиты, либо головой на подушке и стареньком диване. Короче, ценителем пейзажей он если и считался, то с натяжечкой и оговорочкой, что вид на упомянутое великолепие открывается только из кабинета или по дороге от отдела до дома. И всё же случались дни, когда Диме удавалось вдоволь насладится питерскими вечерами. Талант художника не пропьёшь, и умение восхищаться крохотными деталями тоже. Поэтому Дубин при небольшом усилии мог найти красоту во всем, в том числе в обычном небе Васильевского острова (даже если то и на дюйм не было так же прекрасно, как пейзажи из Эрмитажа) Ценить мгновения нелегкая работа в отделе его тоже научила. Еще бы, не научишься тут, когда даже за двенадцать пропавших холодильников дрючат, как будто на твоих глазах череп Гоголя или тело вождя украли. Смешно, конечно, тогда вышло. Дима не противоборствует документам, но в тот день бумажная волокита так заманала... Сердитый и раздосадованный, тогда он и ляпнул Августу, то бишь первому под руку попавшемуся, о субординации. Но и тот тоже хорош, между прочим! Нашел где людей локтями толкать. А потом еще сказал так тягуче и мягко это свое "Простите, Ди-ма". Разумеется, Дубину захотелось напомнить ему об уважительном тоне в разговоре. Кто же знал, что Август совсем не простой посетитель, потерявший кошелек или что-то в этом роде… Ну а то, как потом у них все завертелось, вообще не Дубина вина. Черт его знает, что Хольт такого умудрился в нем разглядеть. Даже в момент того фееричного диалога про субординацию выражение лица у него было такое, как будто все двенадцать потерянных холодильников разом свалились ему на голову. Позже Гром назвал эту эмоцию непередаваемыми эпитетами "глюк электровеника" и "перезагрузка перфоратора", после чего всякие механические и электрические прозвища за Августом по понятным причинам в их отделе закрепились. Тем более что приходил он с той же регулярностью, что и поезда ближайшего следования на станции, и даже не пытался прикрываться работой. Наглое впаривание милицейских дронов в отдел прошло успешно, в отличии от первых попыток вручить Дубину букеты. Позднее тот просто стал заваливать его рабочий стол цветами, и в конце концов Диме пришлось сдаться и согласится на доставку на дом — но только раз в неделю и исключительно цветы в горшках. И, видит Бог, Дмитрий пытался этому сопротивляться. Но у Августа в арсенале оказалось действительно сильное оружие, способное заставить трепетать любое сердце. Суть его заключалась в том, что Август ван дер Хольт, как выяснилось, был вовсе не плохим человеком. Дубин пытался переубедить себя в этом, но черта с два, как это было тяжело! Август, этот оружейный магнат, в свободное время не пил мартини на берегу собственной яхты (или что там полагается делать миллионерам), а ездил по приютам и кормил собак. А еще спонсировал втихоря детские дома, придерживал входящим двери, и делал миллион прочих вещей, о которых было крайне тяжело догадаться, глядя на его портрет на сайте оружейной компании. И Дима прекрасно понимал, какими методами продавалось их оружие. И сам Хольт понимал. Поэтому вся его благотворительность оставалась скромной тенью и безызвестностной помощью, приходящей со скрытых счетов. В каком-то плане, это даже подкупало. Еще в первый их около-душевный диалог Август без обиняков заявил, что помогает только тем, кто ему симпатизирует, и не пытается таким образом грехи замолить — всё равно мол тех слишком много. Хольт завоёвывал его расположение медленно, но решительно. Приносил кофе, порывался помочь с раскрытием дел, с заметной увлеченностью и интересом слушал рассуждения о расследованиях и даже пару раз оставался в участке до глубокой ночи, когда пластиковые стаканчики с эспрессо на рабочем столе начинали вытеснять отчеты. Дубин не собирался подпускать его близко — вероятно как ребенок в детстве боится думать о слишком сладкой мечте, чтобы ненароком не спугнуть ее — и отчаянно ждал, когда же тому надоест. Но Августу не надоедало. И в итоге всё зашло слишком далеко. Поэтому теперь они каким-то чудным образом оказались вдвоем на набережной Васькиного — грязного, одной Невой умытого, и такого родного. Ведь это даже не первый подобный случай... Как оказалось, Хольту вполне симпатизировали пешие прогулки, особенно по безлюдным местам, где ничто не мешало ему в полной мере любоваться процессом рисования попутчика и периодически развлекать его ненавязчивым диалогом. А поговорить им было о чем... Дмитрий сам удивлялся, как у простого лейтенанта питерской полиции и оружейного магната может быть столько общих интересов. В этот раз они, правда, задержались. Размышления о влиянии европейской культуры на русскую живопись в восемнадцатом и девятнадцатом веках захлестнули обоих с головой, и идеологический спор едва не перерос в мало конструктивный обмен пиздюлями и током (если бы они, конечно, не дошли до поцелуев). Но во время был остановлен будильником на часах Дубина, оповещающим о том, что часовая стрелка перебралась за двенадцать, и пора возвращаться домой. — Mon cher, не хотите продолжить discussion в вашем жилище? Het weer van deze stad zal me gek maken — Август чуть морщится, глядя на экран мобильного, достанного первый раз за всю их скромную, слегка растянувшуюся прогулку а-ля "ноги размять". И растирает замерзшие плечи. — Мalheureusement, нет. Завтра на работу, Прокопенко не простит мне опозданий — На самом деле, это первый раз, когда Хольт так откровенно напрашивается на чай. Но у Дубина в квартире не просто постмодерн, – самый настоящий хаос. Приглашать его в такой дурдом совсем уж стыдно. — Сommander поймет. Тем более я не займу больше часа вашего времени, Дмитр'ий — Хольт улыбается белыми зубами наружу. Этот голландский черт так и не простил ему замечание про уважительное обращение, и звал теперь исключительно на "вы", очевидно понимая, какой производит при этом эффект. — Хотите сказать, вы спокойно уснете на диване в квартире с картонными стенами? — Дубин усмехается. Попрекнуть Августа в избалованности, конечно, нельзя было, особенно вспоминая, как он отвержено возился с собаками в приюте. Но и представить его в трениках с кроссвордом на задрипанном покрывале на фоне красного ковра тоже было, мягко сказать, тяжеловато. Тем более, никакой проблемы в том, чтобы вызвать машину и Отто, не было, и он мог бы смело отправится в свой собственный дом. — Конечно, если лейтенант Дмитр'ий будет охранять мой сон — Август слегка ехидничает, но все так же бодро шагает рядом с ним в сторону дома. Сумасшествие дикое. Долларовый миллиардер на кухне хрущевки. Может быть ещё и Гром, рассказывающий преступникам об их правах и обязанностях? — Не придуривайтесь, господин Хольт. А если вы простынете? — Дмитрий дергает плечом. Дело принимает решительно скверный оборот, потому что его подъезд в трех шагах, а один голландец с японскими корнями не намерен разворачиваться, не представляя, какой погром ждет его внутри. В квартире достаточно прохладно, и окна продувает. А у Августа и без того тонкое пальто, в котором он еще и под дождь успел попасть. — Дмитр'ий, от простуды я могу коротнуть и умереть только в мечтах вашего друга — И тут Хольт непредусмотрительно чихает, пряча нос в рукав. Дубин хмурится, ощущая, как пломбы в зубах начинают потрескивать от злобы. Как он мог забыть про чертов зонт! — В тепле вашей квартиры я точно согреюсь, Дмитр’ий — Август явно знает, что делает, когда спускает темные очки на кончик носа и смотрит на него, как тот кот с огромными глазами. — Ne résiste pas, mon cher – — Вы захотите уйти, как только зайдете внутрь — видел бы это Гром, засмеял бы. За неспособность противостоять вражескому влиянию запада в виде ямочек на чужих щеках при искренней улыбке. Да, Дубин так и не научился с этим бороться. Косая лавочка у подъезда разумеется пустует. И Дима искренне рад этому, ведь объяснять пожилым соседкам, что за иностранца он притащил к ним в дом (наверняка иностранного агента и вообще врага народа) совершенно не хотелось. Сам враг народа весьма заинтересованно смотрит на железную дверь хрущевки, явно не понимая, как можно жить внутри подобных зданий. В подъезде было промозгло и сыро, а на дверях лифта как всегда висела табличка "на ремонте". Дубин усмехнулся, глядя на своего спутника. По его плану, приблизительно сейчас Хольт должен был оценить собственные шансы и быстро выдумать причину, чтобы уехать. Однако, этого не произошло. Даже когда они поднимались по старой лестнице, даже когда Август рассматривал надписи на стенах и срезанные донышки жестяных банок, заменяющих пепельницы, даже когда Дима надавил на обитую искусственной кожей дверь в собственную квартиру и та распахнулась с тихим скрипом. — Сonfortablement — Хольт улыбнулся, и по торчащему из под шарфа верхнему позвонку электрического скелета побежали голубые искорки, мягко освещая узкий коридор. Квартира представляла собой две комнатки, одна из которых служила маленькой кухней, а вторая — импровизированной спальней. За деревянной потрескавшейся дверью сбоку покоилась ванная с пожелтевшей раковиной и перегоревшей лампой под потолком. — Я пойму, если вы захотите уйти. Здесь довольно мало места и бардак — Дубин пожал плечами, протискиваясь на кухню и щелкая выключателем. Никакого ответа в виде включенного света не последовало. Он хотел было тихо матюкнуться и стукнуть по тому кулаком, но Август успел сделать это раньше него. Что-то щелкнуло, мелькнули знакомые голубые искорки, и свет с тихим треском включился, освещая маленький стол, газовую плиту и холодильник, завешанный магнитами. — А ещё пустой холодильник, и ужинать нечем, и спать придется на диване, конечно можно и на полу, но думаю лучше будет…— Дима стукает по кнопке чайника, проходит к белому ящику, открывая дверцу и осматривая свои скромные пожитки в виде молока, пары яиц и недоеденных огурцов. — Дмитр’ий, если вам некомфортно, я могу уехать — Август перебивает его, решительно, но плавно останавливая за локоть и пытаясь заглянуть в глаза. Дубин отворачивается от холодильника, мельком смотрит на небо за окном и собирающиеся тучи, вспоминает, сколько раз по пути в квартиру Хольт чихнул. И мягко опускает чужую руку: — Ага, чтобы простыть окончательно и свалиться с ангиной — — Мне с тобой приятно, просто... — Дима сам не понимает, как Августу удается так часто вгонять его в краску. Дело даже не в том, кто он там по статусу или происхождению — скорее в этих касаниях, взглядах, невинных поцелуях в кисть — старинный жест красивой жизни. Хольт заинтересованно смотрит на него, опуская голову к левому плечу. Приходится закрыть глаза и на всякий случай сжать себя за край рукава. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо из-за меня. Даже если это простая простуда или неудобное спальное место — — De ondoorgrondelijke manieren van liefde — Бормочет от удивления на родном языке Август, осторожно накрывая его пальцы своими. По ладоням сразу же бежит разряд: звонкий, но слабый. Дима невольно вспоминает все вариации шуток про искры между ними. Хольт тем временем продолжает уже куда более громко. — Я польщен такой заботой, Ди-ма. Тем более, на диване не обязательно спать — Ну конечно, куда Август без своих фирменных улыбочек и шуточек, напоминающих то ли флирт, то ли издевательство. Дубин сам не знает, почему продолжает держать его за руку. Мочки ушей сначала бледнеют, затем краснеют, и собраться с мыслями совершенно не получается. В итоге Дима позорно выпутывается из его хватки с пищящим: — Нужно заварить терафлю, пока чайник кипит — Хольт не успевает и глазом моргнуть, как оказывается усаженным на хлипенький стул возле стенки. Дубин носится по кухне заведенной юлой. Неожиданно перед носом оказывается стакан с горьким раствором. Сам Дима пролепетав что-то про сменную одежду скрывается в другой комнате. Август морщится и порывается вылить содержимое стакана в ближайший горшок (он не болел чем-то вроде простуды уже лет семь, и обычный питерский дождь явно это не изменит). Но тут же вспоминает, как вертится в груди комок вины и чего-то похожего на стыд, когда Дима смотрит на него расстроенно и зло. И залпом выпивает весь раствор. Дубин возвращается спустя пару минут, в руках у него носки и скетчбук с пейзажем Венеции на обложке. Хольт не знает, что его удивляет больше, но точно понимает, что с носками Диме придется расстаться, потому что они, вероятно, станут самым любимым предметом его гардероба. Да, это тряпичное изделие с собачками однозначно обгонит ив-сан-лоран сразу на нескольких дистанциях. — Возвращаясь к теме нашей дискуссии. Вроде бы здесь должны быть зарисовки, о которых я вам рассказывал — Дима протягивает ему книжицу в плотной обложке, и возвращается к кастрюлькам. — Посмотрите, пока я ужин готовлю. Но особых изысков не ждите, у меня только греча есть — — Греча? — Хольт пробует листы на ощупь. Приятно, но у нот-пада, который он дарил в прошлый раз, получше будет. Неужели Диме совсем не хочется в том рисовать? Все-таки, рисунки стоит посмотреть. Август распахивает альбом, ожидая увидеть в нем колонны и фасады, но содержимое оказывается куда более интересным — Да, и не говорите мне, что никогда не пробовали гречку. Между прочим, это вкусно. Особенно если я найду сыр или сосиски. Кстати, как вам мои наброски екатерининского дворца? Все-таки я считаю, что это скорее нео-барроко, в прочем, если вам есть, чем меня переубедить... — Дубин отточенными движениями набирает воду в кастрюльку, промывая крупу, включает газ, ставит кастрюлю на комфорку. Внимание его полностью переключено на рассуждения об архитектуре, поэтому несколько зерен гречи падают мимо, а газ включен лишь на половину мощности. — Еscucha, mi ángel, мне правда так идет этот жакет? — Хольт изящно приподнимает брови, перелистывая страничку, и даже переходит на испанский. От услышанного Дима застывает на месте. Неужели он взял не тот скетчбук. Судя по выражению лица Августа (нечто среднее между восхищением и обожанием) именно это и произошло. Альбом в его руках открыт на пятом развороте, где по памяти Дубина шли эксизы в стиле ню — эскизы долбанного Августа ван дер Хольта, которого он решился рисовать только тайком и только в этой чертовой книге. — Черт, это не то, что вы... что я... — Дима тушуется, закрывает глаза, прижимает голову к плечам и краснеет теперь уже целиком, вцепляясь пальцами в корешок блокнота, а второй рукой закрывая лицо. Август мягко убирает его ладонь, поглаживая ту большим пальцем, и продолжает разглядывать рисунки — Дубину хватило пары взглядов на него в халате на голое тело и разыгравшейся фантазии, чтобы изобразить всё в разных ракурсах. — Знаете, Ди-ма, я бы мог побыть для вас моделью — Август поднимается, оказываясь вплотную к нему, прижимается губами к уху и согревая то горячим шепотом. Нехотя, повинуясь чужим мягким касаниям, Дубин убирает руки от лица, чувствуя, как стыд сжигает его изнутри. Голос у Хольта за одно мгновение становится на полтона ниже и бархатнее. Обеими руками он накрывает димины ладони. Альбом с громким стуком падает на пол. — У вас талант, mon cher, нельзя его прятать— Глаза у Димы все еще закрыты, но он даже кожей ощущает чужой требовательный и гордый взгляд, направленный прямо на него. Август приподнимает его лицо навстречу своему, надавливая двумя пальцами на подбородок. Что-то внутри Дубина трепещет и сворачивается в тугой комок от одного этого движения. — Поцелуете меня? Или продолжим соблюдать субординацию? — Хольт ухмыляется, поглаживая большим пальцем по его нижней губе. И, черт, теперь Дима прекрасно знает, каково на вкус электричество — чуть сладкое, пощипывающее, с металлическим привкусом. Интересно, поцелуи Августа насыщены им? — Нахрен субординацию — Дима решает проверить свою теорию в реальности, прижимаясь губами к чужим. Глаза распахиваются сами собой — чтобы столкнуться с вожделеющими темными напротив, такого цвета, как темное-темное дерево. Август весьма настойчив, когда оглаживает его по линии плеч и ребер или оттягивает за верхнюю губу. Когда его ладони достигают шеи, Дима неожиданно для самого себя пододвигается ближе, заводя руки за голову, зарываясь пальцами в темные волосы и углубляя поцелуй — нежный, но вполне настойчивый, чтобы стать требовательным. Димина инициативность оказывается весьма неожиданной для Хольта. От внезапных и весьма горячих прикосновений он невольно вздрагивает, и электрический заряд светлыми искорками расцветает в воздухе. Дима чувствует, как волосы у него на затылке встают дыбом — либо от электричества, либо от того, что Август медленно обводит пальцами каждый позвонок на его шее. Черт, почему они вообще пришли к этому не в первый же совместный вечер? — Простите, Ди-ма, me estás volviendo loca— Кажется, Дима — первый из живых на земле, кто видит, как краснеет Август ван дер Хольт. Прижимается к его плечу лбом, достаточно горячим, чтобы подумать, что у него поднялась температура. И поднимает ладонь, прижимая костяшками к собственным губам: — Не могу сдерживаться рядом с тобой, mi ángel! — — Послушайте, Август... — Дубин старается отдышаться, закрывая глаза и мгновенно понимая — да, он просто взял и поцеловал главу крупнейшей оружейной компании. А тот ответил на поцелуй и теперь буквально искрится от удовольствия. Как будто это возможно. — Это вы простите меня за мое поведение и несдержанность, я хотел быть для вас хорошим другом... — — А я хотел бы, чтобы вы были для меня хорошим любовником — Хольт резко поднимается, вскидывая голову и прижимая его ладони к груди. Темные глаза горят чем-то сродни безумия — таким чистым, таким искренним. Будто бы так должна выглядеть первородная и неподдельная влюбленность. — Я же вижу, что нравлюсь тебе, Ди-ма! Я изменю что угодно, если тебя что-то не устраивает во мне. Только этот скелет, godverdomme! — Обожание в чужих глазах сменяется на гнев, и Август тянется к собственной спине, практически касаясь звенящих от напряжения позвонков. Но Дима вовремя перехватывает его ладонь (и разряд электричества вместе с ней) — Скелет меня полностью устраивает. И ты тоже. Только вот ты – глава оружейной компании, Август, мать твою, ван дер Хольт. А я... просто Дима Дубин— — Ди-ма Ду-бин — Август произносит это так нежно, растягивая его имя по слогам — как будто смакуя самую вкусную сладость. Упирается руками в его плечи, сжимая чуть ли не до хруста, и медленно, как-то слишком таинственно наклоняется к нему. Прижимается лбом к чужому, прикрывая глаза, и тихо выдыхает: — Добрый, дружелюбный, трудолюбивый, честный, отзывчивый, милый. И еще много сложных русских эпитетов, которые ты вместил в "просто Дима Дубин". Mon cœur, я люблю тебя просто за то, что ты дышишь — — Ты сумасшедший — Восхищенно шепчет Дима, которого в жизни столько не хвалили, и, не зная, куда деть руки, медленно поглаживает его по локтям. — Именно так. И это всё из-за тебя, Ди-ма. А теперь поцелуй меня еще раз, пока я совсем не спятил! — Терпение Хольта заканчивается, и он притягивает Дубина к себе, с напором, но все еще мягко впиваясь в губы. Дима отвечает куда охотнее, чем в первый раз... он слишком долго испытывал их терпение, слишком долго избегал очевидного, и поэтому слишком сильно влюбился в него. Уже бесполезно надеяться на то, что однажды чувства пропадут — так же мягко и внезапно, как появились, словно теплое ватное одеяло, слегка пощипывающее пятки. Целоваться с Августом до безумия приятно. Дима наконец определяется, на что похожи поцелуи с электричеством. Как будто дышишь свежим, насыщенным озоном воздухом в первые минуты после окончания грозы. Как будто целуешь саму молнию со всем ее величием и ароматом первых цветов сирени. — Постой, Август... тебе не кажется, что пахнет горелым? — Они целуются еще и еще, и Хольт уже успевает усадить его на стул и расстегнуть три верхних пуговицы на рубашке, когда Дубин замечает, что к аромату чужого одеколона примешивается что-то еще. Август поворачивается и принюхивается, разглядывая что-то у себя за спиной. Затем распрямляется, глядя на Диму совершенно охреневшими глазами: — Mon tresor, готовая греча и должна так пахнуть? — — Нет конечно, она подгорела, горе ты луковое! — Дима тут же вскакивает со стула, запахивая рубашку. Ругая себя и гречку по чем свет стоит, снимает кастрюлю прямо голыми руками, разумеется обжигается, чуть не роняет ту на пол, забывает выключить газ. Тленные останки гречи дымятся едва ли не черной копотью, а о кастрюле и вовсе можно забыть — подгорелая крупа один фиг не отмоется. Август пытается помочь и даже выключает за ним плитку, но по большей части просто мешается под ногами. Запах гари усиливается, и кухонное окно приходится открыть на распашку. Вместо гречи раздосадованный Дима решает накормить Августа хотя бы бутербродами — тем более колбаса и сыр все таки находятся. Тот уверяет, что вовсе не голоден и обойдется одним чаем, который по его мнению "вы русские пьете, чтобы время убить". В итоге Хольт и его очень значимое мнение отправляются в ванную, а после гостинную, и на кухню временно не допускаются во избежание новых аварий из-за излишней любвеобильности. Голландец ворчит, но покорно усаживается на диван. Правда, когда Дима возвращается с тарелкой кривых бутербродов и двумя кружками чая, его на том не обнаруживается. Балконная дверь открыта. Зайдя на лоджию, Дмитрий с усмешкой думает — акклиматизация и привыкание к другому социуму прошли успешно. Потому что Август в одних пижамных штанах, доходящих ему до середины голени, отчаянно чертыхается на ломанном русском в попытках заставить зажигалку извлекать огонь. Дубин помогает ему расправится с ней, поджигает кончик сигары и приобнимает со спины, защищая от ветра. Еще пару минут они стоят в приятной, не гнетущей тишине. Хольт курит, а Дима любуется ночным небом. На диванчике места на двоих разумеется не хватает. Дима пару раз порывается лечь на пол, но его вовремя перехватывают сильные руки, прижимая к себе со спины. Пару поцелуев в макушку, три в лоб и штук семь куда-то в районе губ. Август поглаживает его по волосам и груди так нежно, как будто боится разбить или покалечить. Дима поворачивается к нему, позволяя оцеловывать себя целиком и полностью. Мягко проводит пальцами возле первого металлического позвонка. Хольт перехватывает его запястье: — Осторожно, может быть сильный разряд — — Я буду аккуратен — У Димы дух захватывает от того, как пощипывает пальцы от миллиона тонких искорок, пронзающих пальцы. Позже Август скажет ему, что прикосновения к экзоскелету практически не ощутимы, но все равно достаточно интимны. Но пока он только разрешает осмотреть каждый электрический позвонок. — Сильно болит? — Дима завершает осмотр кротким поцелуем в плечо. Август тает от подобной нежности. Поцелуи напоминают молоко с медом или мягкий трепет свежей травы на голландских лугах, где он провел детство. — Терпимо. Как у вас говорится, жить можно — Он медленно сползает ниже, укладываясь головой на чужой груди — ради этого приходится поджать ноги, не помещающиеся на диванчик. Обнимает Дубина как портативное электрическое одеяло, накрывая собой каждую конечность и стараясь даже дышать ему в такт. — Рядом с тобой почти незаметно, meine Liebe— — Тогда я постараюсь быть рядом чаще— Дима смазано целует его в макушку и поглаживает по голове до того момента, пока дыхание и пульс у Хольта не выравниваются. Впервые за долгое время тому удается так быстро и спокойно уснуть. *** Утро начинается тяжело. Просыпается Дима не от звонка будильника. И даже не от звонка Грома или Цветкова. А от того, что Август решает с самого утра доказать ему свою любовь, прижимаясь всем телом и поглаживая живот остывшими пальцами. Дубину требуется три минуты, чтобы освободиться от всех конечностей Хольта (в итоге тот все равно умудряется обнять его сквозь сон, улегшись щекой на живот), и еще пять, чтобы найти телефон. Две, чтобы понять, что цифры на экране не врут. — Мы проспали! — от неожиданного крика Август чуть не подпрыгивает на кровати, электризуя плед и подушки. — Отдел открывается через двадцать пять минут! — — А у меня дело в вашем отделе! Договор на дроны. Oh mijn God! — Хольт вскакивает едва ли не быстрее него, роняя одеяло. Диме требуется грандиозное усилие воли, чтобы не рассматривать его оголенное тело (чертова привычка спать голышом), и быстро подняться. Сборы растягиваются на целых божеских четыре минуты. Они толкаются в ванной, больно бьются лбами на кухне и путают рубашки. Август чертыхается и обещает сегодня же перевезти Диму в квартиру попросторнее. Дима успевает сварить дерьмовый кофе и разлить половину при переливании в термос. Хольт застегивает пуговицы на пиджаке уже в прихожей, пытаясь дозвониться до Отто. Дубин успевает прервать того раньше: — Пока он до нас по пробкам доедет, все совещания пройдут. На метро быстрее будет — И через пару минут они уже оказываются в вагоне подземки. Народу дохрена, и прижимает толпа со всех сторон. Чужая спина заходится синими искорками, и Дубину приходится насильно усадить того на кресло, попутно объясняя: — Тут все поручни из металла. Хочешь сразить какую-нибудь бабушку инфарктом?— Хольту не остается ничего иного, кроме как сидеть смирно и попивать кофе из термоса, не переубеждая Диму в том, что основания кресел тоже металлические *** Игорь Гром косится на настольные часы. Без трех минут девять. Медленно переводит взгляд на кучу смятых бумажек на столе. Купюры. В основном по сотке или косарю. Затем на входную дверь в отдел. Никаких признаков жизни. Снова на настольные часы. — Смирись, Гром, ты проспорил — Цветков ухмыляется. Он, как и остальные поставившие, разумеется были против Громова. — Не знаю, чего там у дубины приключилось, но вовремя ему точно не успеть. — Хрен тебе — Лаконично отвечает Игорь, усмехаясь. Но в его смешке различимо явное беспокойство. Дубин еще ни разу не опаздывал на работу без предупреждения и уважительной причины. Даже наоборот, любил приходить заранее и оставаться допоздна. Так что его задержка, а уж тем более опоздание, могли служить значимым поводом для беспокойства. Однако ставили сегодняшним утром не только на опоздание Дубина. Хольт и его отсутствие на заключении крупного договора на оснащение питерской милиции дронами тоже было весьма странным. Конечно, он мог найти миллион причин, чтобы опоздать или вовсе не прийти, а сделку всё равно заключить. Но как все они выяснили за последнее время, электровеник не терпел опозданий и мог уволить сотрудника за простую задержку. — Две минуты. Один из них точно опоздает — Томительное ожидание заставляет весь отдел застыть, глядя либо на часы, либо на двери. Игорь поправляет кепку. Думай-думай-думай. Какие могут быть у Дубина причины, чтобы опоздать? Проспал? Очень вряд ли, зная, что отрубается он, стоит только голову на подушку положить. Загулял? А с кем? Не с псами же приютскими. Остаётся только один вариант. Похитили. Когда электронные часы показывают без минуты девять, Гром с грохотом встает со стула и широкими шагами направляется к двери. Однако, стоит ему дойти до центральной люстры, как вдруг лампочка в той на секунду гаснет. Затем снова загорается. Вновь гаснет. После следует громкий щелчок, и всё электричество мгновенно пропадает. Двери распахиваются. В отдел заходят двое. Запыхавшийся Дубин, в рубашке, застегнутой набекрень. И как всегда с иголочки одетый Хольт, которого выдают только слегка растрепанные волосы. — Кажется, успели — Растерянно произносит Дима, опираясь на стену в попытках отдышаться. Щеки и шея у него красные, и явно не от холода. — Guten Morgen, товарищи! — Победоносно восклицает Август, эффектным жестом поправляя волосы и зачесывая те пальцами к затылку, и в следующую же секунду электричество возвращается. Хольт широкими шагами проходит к кабинету начальства, готовя фирменную улыбку и приветствие. «Тамбовский волк тебе товарищ» – следует тихий ответ ему в спину. – Чисто технически, не успели – Хмурится Цветков, глядя на загоревшееся табло часов. — Зато практически очень даже — Добавляет Гром, протягивая Диме ладонь для рукопожатия. — Говорил же, этого хоть молнией ударь, все равно на работу вовремя явится — Игорь усмехается, с издевкой заглядывая ему в глаза. И сразу становится понятно, что многолетняя практика в отделе сделала своё, и причину их совместного опоздания Громов уже для себя определил. Он собирает смятые купюры со стола и впихивает те Дубину, шепотом добавляя: — Держи, починишь хоть себе проводку после этого электровеника — — С чего ты взял, что он был у меня? — Шипит на него Дима, пытаясь всучить бумажки назад. Они проходят к столам, и Дубин падает на стул, откидываясь головой на спинку. — Я видел, как вы вчера любовались закатами на Ваське — Так же шепотом отвечает ему Гром, усаживающийся за соседний стул и тем самым закрывая их от любопытных глаз. — Простая дружеская прогулка — Парирует Дима, наклоняющийся чтобы включить ноутбук в сеть. Край рубашки съезжает, оголяя красное пятнышко засоса на тыльной стороне его шеи. — Посмотрели здания конца 18-ого века, обменялись мнениями, а после он уехал домой — — Ага, а рубашку с вышивкой "Holt" тебе утром голубиной почтой прислал — Ехидно интересуется Игорь, думая, как вообще можно было перепутать одежду, если это электрическое чудовище значительно шире и выше Димки. — Черт... Мы просто проспали, поэтому собирались впопыхах, и ночевали вообще в разных комнатах — Дима вспыхивает, как китайский фонарик, начинает судорожно оправдываться, подворачивая ворот рубашки. Гром поднимается, хлопая его по плечу, и вновь усмехается. — Ну-ну, кому заливаешь то, Димк? Еще и пожрать поди не успели. Сгоняю пока за кофейком тебе что ль — Игорь уже собирается направиться в сторону выхода. Как вдруг в здание с стороны дверей влетает один из дронов. Введенный в режим мирного пользования, он без заминки подлетает к их столу. В металлических блестящих лапках зажат пакет из соседней кофейни, содержимое которого крайне ароматно дымится: запах на прикидку напоминает круассаны. Дрон замирает, кнопка включения переключается с красной на синюю, начиная транслировать звук и изображение на маленькой встроенной камере. Монохромный Август улыбается с экранчика, победоносно вскидывая руки: — You see, Maria, дронов можно использовать и в мирных целях! Представьте, как повысится раскрываемость в этом отделе, если каждый сотрудник будет работать вместе с механическим помощником. Dmitry, mijn ziel, возьмите ваш завтрак — Пакет падает Диме в руки приблизительно с той же скоростью, с которой краснеют его щеки. Нерушимая тишина в отделе мгновенно исчезает: новая реформа явно требует обсуждений и выражения недовольства (в конце концов, не завтракал сегодня не только Дубин!). Гром держится из последних сил и дружеской солидарности, чтобы не рассмеяться: ему не нужен переводчик, чтобы истолковать обращение перфоратора к Димке. Дубин морщится и едва ли не грозится кулаком в камеру – они с Августом ещё обсудят эти прозвища и то, почему не стоит использовать их на работе. А пока теплый завтрак скрашивает его утро. День продолжается.