Тишина

Время переваливает далеко за полночь, когда грохот оглашает весь подъезд. Это где-то внизу дверью хлопнули — не иначе. Маяковский привык уже к такой феноменальной слышимости, потому и внимания не обращает — ему ли не всё равно какая шушара в столь поздний час шатается? В таком-то неблагополучном райончике это не в новинку. Он сидит и курит молча, всматриваясь в смутные очертания города за окном: ночью Петроград становится таким пугающе-чарующим, приковывая взгляд к огням вдалеке, крышам и звёздам над ними. Давно уже пора спать, но Владимиру не спится. В голове пусто настолько, что, казалось, если бы ему прямо сейчас кто-то крикнул прямо в ухо, то из другого уха этот крик вышел бы с многократным раскатистым эхом. В распахнутое окно иногда задувает лёгкий ветерок, еле касаясь лениво пляшущего огонька свечи на столе. Звуки с улицы спасают от неизменной тишины, ставшей настоящей пыткой — слышно, как работает собственное сердце в груди, бесконечно перегоняя по телу кровь, да как ветер снуёт, шурша листвой, в кронах деревьев прямо под окном. Думать больше не о чем. О Лиличке с её заливистым смехом и ярко-красными коготками думать совершенно не хочется — она наконец-то вышла из головы Владимира не то покурить, не то, как и в жизни, ушла с Осипом. Пускай. Даже видеть её не хочется. Раз ушла — то пусть и не возвращается. В этот раз она даже не оставила ни сумочки, ни красного шарфа, что так изящно покрывал тонкую шею и струился горным ручьём по плечам, которые ещё неделю назад Владимир с таким упоением целовал и гладил, пытаясь вложить в прикосновения всю нежность, на какую способен был. Тишину вновь нарушает шум снаружи — за входной дверью кто-то заскрёбся, громко подвывая и ругаясь. Кажется, даже по имени позвал. Хотелось верить, что это всего лишь шутка, которую сыграл с Маяковским собственный рассудок, усталый и истрёпанный бессонницей, но то была вполне реальная явь. В дверь стали стучать настойчиво, будто требуя открыть, впустить. На раздумья Владимир времени не тратит — он грузно встаёт с места, оставляя в пепельнице истлевший окурок от крепкой папиросы и, минуя коридор, медленно подходит к двери. Голос из-за двери, всё так же подвывая, вновь зовёт его по имени, растягивая его на слоги: «Во-ло-дя!». Монотонные медленные удары приходятся куда-то в нижнюю часть многострадальной двери, будто зовущий сидит на полу. Шальная мысль проскакивает в голове, словно вспугнутый выстрелом охотника заяц — неужто Есенин?.. Щёлкает засов, скрипят несмазанные дверные петли, и в квартиру вваливается нетрезвое тело, в котором Владимир действительно узнаёт Есенина. Он — помятый, извалявшийся в дорожной пыли, и совершенно неприлично пьяный — падает на пол, ударяясь головой об обветшалые от времени доски, тихо крякнув, и снова сипло протягивает что-то невразумительное, хватаясь за ушибленный затылок. —Есенин, Вы? — вырывается сам собою риторический вопрос вместо приветствия. Такая выходка вполне в его духе, но всё же совершенно неожиданно встречать его таким на пороге собственной квартиры, ещё и в такое время. Владимир наклоняется к нему, берёт за руки и пытается поднять, но Сергей безвольной тряпичной куклой ссыпается вновь на пол, не в силах даже встать. Как же он сюда добрался, раз на ногах стоять не может?.. Маяковский оттаскивает его чуть дальше от двери, усаживая к стене, и наконец запирает дверь, дабы никто не лицезрел сию картину маслом. Он опускается на пол рядом со своим внезапным ночным посетителем: от него невероятно сильно несёт перегаром, аж глаза режет. —Вы где ж так надрались-то, Серёжа? Ответа Владимир не ждёт, сам прекрасно понимает, что в таком состоянии Есенин даже имя своё назвать не сможет. Он только вглядывается в чужое лицо, в темноте еле различимое. Сергей блаженно улыбается, а у самого глаза в кучку — только мямлит что-то нечленораздельное, из чего Маяковский понимает только что он его «наконец нашёл». Неужто прямо искал? Неужто прямо его, Володю, которого совсем недавно пытался задавить в очередной стихотворной дуэли? Сергей вздыхает громко, откидывая голову на стену, вновь ударяясь затылком, и Владимир резко протягивает к нему руки, чтобы удержать, но тому, кажется, уже всё равно — сидит себе с закрытыми глазами, брови хмурит. Ну что с ним с таким делать? Разговаривать уж точно бесполезно — он ногами вавилоны пишет, вряд ли что-то сможет объяснить. Здесь оставить? Да ведь Маяковский ему в няньки не нанимался — присматривать ещё за этим отравленным… Да только Володя себе не позволит его назад выставить. Грохнется в какую-нибудь канаву да там и сдохнет, как шавка подзаборная, а ведь ещё вчера звался великим поэтом! Маяковский поднимает чужое пьяное тело, закидывая его руку к себе на шею, и тащит в комнату. Там он его на койку усадить пытается, да только не получается. Есенин падает, как мешок с картошкой, едва не скатившись на пол. Владимир садится рядом и выдыхает с облегчением — Серёжа всё-таки далеко не пушинка. Вновь комнату окутывает своими щупальцами тишина, липкая и вязкая, как смола. Только слышно, как хлопнули створки окна на кухне, да как Есенин шумно дышит, бормоча что-то. Владимир отводит взгляд: часы на стене, давно остановившиеся, показывают три часа. Бог весть, сколько времени сейчас, но, кажется, именно столько и есть. С утра Володе рано вставать, а тут на его бедную голову свалился последний поэт деревни со своим перегаром. Грязи натащил, спиртом надышал, белиберды наговорил — каков молодец! — и лежит теперь на чужой кровати, как был: в пальто, ботинках, с запутавшимися в волосах сухими веточками — где только насобирал?.. В полудрёме Владимир даже не замечает, как зашевелился на кровати Серёжа — слышит только, как снова скрипнула под ним кровать, и поворачивает голову, лицезрея, как тот предпринимает попытку сесть. На этот раз удачную. —Ну, что? — хрипло спрашивает Маяковский, вглядываясь в еле движущийся силуэт. —Володя…— отзывается тот, рукой хватаясь за изголовье — того и гляди свалится. Ну, хоть заговорил внятно. —Что, что? Говори, Серёж. —Во-ло-дя-я… А я тебя… Искал. Искал тебя, говорю. И нашёл! — Есенин прерывается на громкий вздох, пошатнувшись, и Владимир тут же ловит чужую тушку, не давая упасть с кровати. Он садится рядом, придерживая Серёжу, и тот кладёт голову ему на плечо почти что рефлекторно, без всяких заминок. —Нашёл, — эхом повторяет Маяковский, устремив взгляд в стену напротив. Нашёл его Серёжа… —Не пере… Не… Не перебивай. Я, знаешь… Уйду скоро, — шепчет он, как будто делится какой-то сокровенной тайной, и трётся виском об чужое крепкое плечо. —Куда ж ты пойдёшь такой? На ногах толком стоять не можешь, а ещё собрался куда-то. —Не, ты не понял. Совсем, то есть, уйду. С концами прямо. Туда. Есенин смотрит куда-то наверх и пальцем тычет в потолок. Его рука дрожит, и Володя перехватывает чужую ладонь своей, укладывая к себе на колени. Внутри что-то больно-больно колет, как иголкой, и он смотрит на Есенина нахмурив брови, но всё так же устало. —Есенин, ты мне эту дурость брось, — произносит тихо и очень серьёзно, в упор игнорируя собственное сердце, что забилось отчего-то сильнее… —Ну что — Есенин, Есенин? А я вот чувствую, что… Ну всё. Всё, Володя. Кончится скоро Сергей Есенин. Да как же это — кончится?.. Маяковский хватает его за грудки, заставляя посмотреть на себя. В чужих глазах как будто собралась крошечная вселенная — Владимиру кажется, что он видит, как маленькие чёртики пляшут в них. Серёжа улыбается глупо, подаётся чуть вперёд, и Маяковский позволяет себе напрочь не совладать с собой — целует его, как целовал когда-то Лиличку. От Есенина не пахнет дорогим французским парфюмом, а его непослушные золотистые вихры щекочут щёки, но целует он нежно и как будто неумело. Маяковский чувствует: он ему нужен. Потому он и плёлся, пьяный, через весь Петроград к его захудалой квартирке — правда ведь искал… Разорвав поцелуй, Серёжа падает на койку, заливаясь смехом. Это смех на грани со слезами, слегка безумный, будто прямо сейчас его покидает рассудок. Володя отпускает его и падает рядом, согревшись от собственной, только что родившейся в теле и душе волны тепла… Всё остальное — размашистая пьяная речь, запах чужого одеколона и дешёвой водки, замазанные слезой глаза, собственные дрожащие руки, нежно перебирающие чужие пряди цвета спелой ржи — всё это фоновой мелодией звучит в голове Володи, отдаваясь эхом в каждом уголочке пока ещё живого сознания. Мир как бы расплывается, и всё остальное, оставшееся за дверью этой комнаты, за пределами уютного и пропахшего сигаретным дымом полумрака, становится неважным. Ничто не пропадает, не исчезает в мутной мгле алкогольного угара — всё наяву, хоть и видится смутно, будто Маяковский и сам на грудь принял. Сложно успокоить Серёжу, пьяного и разгорячённого, но всё же возможно. Володя прижимает его к себе, сонный и растрёпанный, целует в висок, в щёку, в лоб — куда дотянется. Володе хочется провалиться в него целиком, впасть в собственное хмельное оцепенение, растворяясь в нём без остатка и необратимо.                         *** Лиличка накинула плед на ссутуленные могучие плечи, дрожащие не то от безмолвных рыданий, не то от внезапно пробившего озноба. Владимир вспомнил ту ночь, когда его вырвал из одиночества неожиданный визит Есенина, и тот разговор, когда тот, пьяный, пытался сказать ему, что скоро «уйдёт». Не соврал же — ушёл. Лиличке не понять этого. Ей не понять эту боль, когда гаснет последний маячок, который держал на плаву обветшалое судно, сбившееся с курса и не знающее, куда плыть. Серёжа ушёл — ушёл безвозвратно. Ушёл последний человек на этом свете, которому Володя хоть немного был нужен. Он не успел попрощаться, не поверил ему тогда, и теперь сидел, сжимая в руке телеграмму, состоящую из двух простых, но таких страшных слов: «Есенин умер». Лиличка щебетала что-то, а Владимир её уже не слышал. Он уже ничего не слышал. Вновь повисла тишина.