Нужность

⠀ ⠀ ⠀ ⠀

Раны от побоев — врачевство против зла. Притч.20,30

⠀ ⠀       — Люба мертва, — сообщила Лэйн и тут же тон свой безучастный необходимо приправила перчинкой сочувствия больше искусственного, нежели искренного, и бестактно-брезгливо вытерла свои опачканные кровью пальцы об уже не нужный фартук новоявленного трупа.       Борис в иных обстоятельствах точно бы посмеялся с ее вынужденно-вежливых желений, но смеха не было теперь, как не было больше и интереса к ее (не)участливости. Боль и злость перевесили.       — В-ваш отряд… — шептал он, коря неместных, запинаясь и морщась от противного ощущения мокро сочащихся ножевых ран, исполосивших твердую кожу. — С-с… — шипя от режущей ломоты, хотел что-то добавить, но в момент осекся, точно грамотно осознав, что жалобно нудить при женщине есть явный признак мужского скудоумия.       Лэйн закатила глаза. Ей по правде не было скорбно ни за служанку, ни за Бориса, и она сейчас только почти радовалась, что почти не пострадала сама; но ей стало вдруг… стыдно?.. перед собою за то, что в этом его обвинении она как бы подразумевалась теперь членом отряда: связанная с дурною когортой, или даже в Борисовом мнении вхожая в когорту эту, а оттого воспринимаемая им такою же — такою же, как он собирался озвучить, но собираемое до конца так и не собрал.       И благо. Частью этой зловещей фракции она быть не желала даже на словах.       — Ты как? Сама цела? — спросил он вместо неоконченной той фразы и сполз по стене, рукой сжимая кровоточащие порезы.       Тошнило. Воняло дурными мыслями, кровью и тяжестью грязного вечера. Колени хрустнули, и Лэйн поднялась с перепачканного следами недавней бойни пола, краем глаза замечая на кухонной тумбе предложенные Борисом и уже даже подготовленные в дорогу чайные настойки, кои они здесь испивали несколькими часами ранее.       Лэйн молчала и, отрешенно разглядывая пустоту, пальцами расчесывала свои спутанные от полузапекшейся на них крови волосы у корней на затылке. С хлопком затем откупорила флакон с ягодно-розоватым питием и хотела сделать глоток, но, задумавшись, осеклась; вместо подобралась и присела на корточки около Бориса, и спросила сухо:       — Ключи от библиотеки еще у тебя? — Она разглядела на мужском побледневшем лице сощуренные глаза и следом вдруг возмутилась, находя там же вымученную насмешку: мягкие морщинки проступили у губ, а их уголки вытянулись вверх. — Что улыбаешься? Мне нужно работать.       — Может у меня, может наверх-кх-ху… остались, — с трудом произнес Борис и потянулся к карману накинутой на плечи дубленки, но не долез, резко лишь вздрагивая от нового кома боли. — Залезь посмотри.       Лэйн просунула руку в меховые полости его одежд и, нащупав внутри тихо-шелестящий перезвон ключей, ловко достала их и, взвесив в руке, бросила себе за пазуху; собралась затем вставать-уходить, но вдруг задумалась о том, насколько Романов здорово ее выручил сегодня.       Выгодную помощь стоит удерживать на подольше помощью ответной. Отличная от глупой филантропии доходная общественная транзакция, гарантия того, что вклад ее наверняка будет им оценен и вознагражден затем и новыми вкусными порциями помощи.       Лэйн кивнула своей мысли и отставила на пол стеклянную бутылку; ладонями сухими потянулась к мужскому тулупу, медленно теперь стягивая его по литым, пусть и усталым плечам, и в несколько больших слоев комкая толстую ткань сзади, творя удобную мягкость и подпирая ею мужскую спину, чтоб удобнее ему было...       Смаянный совсем, Борис потрудился ответить скромновато-благодарным кивком и, плотнее сжав рану на животе пальцами, с усталым выдохом откинулся на соделанную Лэйн почти комфортность почти подушки. Он перевел взгляд с растрепанной девушки на кухню, где на полу в арке у входа виднелись выглядывающие ноги растерзанной хозяйки. Беда. Зло…       Мужчина скользнул тяжелым взором с конечностей этих мертвых вверх по стенным филёнкам, сквозь многие и многие углы деревянных резных рам находя в темноте взгляд ответный «Милосердного самарянина» кисти Сурикова. Борис не понимал, зачем среди прочих привычно развешиваемых по богатым домам полотен (более счастливых) здесь висело это: сей сюжет он находил совершенно некрасиво-неуместным на обоях между столовой и гостиной, и, каждый раз проходя мимо, задумывался, что сейчас точно-точно его снимет и перевесит, но в следующий миг такая повторенная уже стократно мысль терялась и забывалась; сейчас же Борису вдруг почудилось, что с парувекового холста этот страждущий и израненный под руками спасителя смотрит прямо на него и сквозь застывшее в красках мучение тяжело улыбается, щедро делясь этим таинством помощи.       Как странно. Романов надорвано (и, кажется, хвастливо?) усмехнулся своей небогоугодной мысли: уж вряд ли спасительные руки самарянина были приятнее помогающих рук Лэйн…       — Мне не хочется напрягать… Тебе работать нужно, — оторвавшись от искусствоизучающих мыслей, проговорил Борис сквозь зубы, хитровато улыбаясь и тут же пряча эту деланную улыбку за неимением сил долго ее удерживать. Удерживать ему стало трудно и руки на животе, и они стекли по напряженным бокам, глухо стукнувшись о деревянный пол. — Дальше я сам разберусь.       Она разглядела Романова; расхорохоренность эта показалась ей вещью смешною, и Лэйн следовательно захотелось с него насмехнуться в ответ, но она себя одернула, здраво осознав, что это было бы уже чересчур; вместо ответила:       — Дай посмотрю. — Она кивнула на изорванную и пропитанную багровиной серовато-оливковую рубашку. — Надо перевязать.       Он не возразил. Прикрыл уставшие глаза, а Лэйн замерзше-дрожащими пальцами потянулась к пуговицам на мокром льне и расстегнула только две верхние: ниже от ткани остались только рваные нити. Распахнула (невозмутимо — как и планировала) испачканные мужские одежды, но невозмутимость стремительно испарялась, и Лэйн изучающе-робко рассматривала теперь то глубокие резаные раны на крепком прессе, то крепкий пресс под глубокими резаными ранами.       Она пошатнулась на корточках и пересела на коленки, что заныли теперь от синяков и от твердого пола под ними, и вновь откупорила бутыль противноватой настойки, морщась. Затхлый запах выдержанного спирта перемешался с вонью истлевших углей и тяжелым старым воздухом комнаты, давил на усталые легкие. Ночь поглощающе накрывала саваном; пропали последние огоньки-отблески синего заката на прямом снежном полотне, светившие прежде в окна, и стало совсем темно; безмолвный мрак, готовый поглотить все вокруг, сгустился до осязаемой материальности.       В этой тьме раненый не успел подготовиться к тому, как Лэйн резко плеснула на открытые его раны исцеляюще-жгущий плодовый спирт; каждый нерв мужского тела взвыл в протесте, но Романов только неосознанно стиснул зубы, силясь избежать колющего, почти раздирающего щипания в самой глубине каждого изреза кожи.       Ягодный антисептик перемешивался со всё еще сочащейся из ран кровью и пачкающе подтекал вниз алыми разводами по серым брюкам. Лэйн инстинктивно — так, будто бы это были брюки ее, — потянулась эту смесь вытереть, но, едва коснувшись пояса штанов, с глупостью отдернула пальцы и с неловкостью плеснула еще настойки, обрабатывая сеченую кожу.       Живот мужской, ощутивший то мимолетное касание, глубоко теперь вздымался в унисон с грудью. Борис выдохнул, прикрыл тяжелые веки. Слух обострился, и потрепанный ум не смог различить, в ушах ли сейчас пульсирующе звенит, или это аж до далёкого имения доносится лязгающий благовест церковных звонниц.       Тело Романова напряглось, точно все жилы в нем вмиг натянулись по струнам лютни, когда все эти звоны в миг перекричались тем, как Лэйн громко стянула с себя хлопковую рубашку — это выдала ее примесь какого-то почти бумажно шуршащего материала в составе ткани. Лэйн с силой ее разорвала в длинное полотно, намотала на руку и на ощупь промокнула раны; мороз воздуха крал тепло кожи, и по тонким женским предплечьям пробежала холодная дрожь. Романов каждую эту дрожь, вибрацией отдающую и на теле его, чувствовал. Чувствовал и каждый вздох, который она в этой близости старалась сдержать. Чувствовал, как отданная на жертву рубашка, которую она теперь осторожно-неумело белыми полосами обматывала вокруг его торса, пахла ее телом.       — Руку чуть в сторону убери, — Лэйн шепотом раздавала указания, туго пережимая тканью колотые царапины. — И повыше…       Мужчина поднятой по ее просьбе рукой случайно нащупал нагую тонкую талию и, хоть и растерявшись, но не желая затем показаться неловким дураком, нагло там же эту руку оставил уже намеренно.       — Ты… без ничего? — осторожным шепотом удивился он и удостоверился, пальцами невесомо погладив кожу выше живота и не найдя там шва хоть какого-нибудь бра. — Тут прохладно.       — Где-то здесь мое пальто, — с выдуманной безразличностью ответила Лэйн, вытягивая спину и силясь в касаниях не показать прошибшую пальцы дрожь. — Сейчас я дозавяжу и…       Романов вдруг вознадеялся, чтоб этого пальто здесь не было.       — Даже уже меньше болит. — Улыбнулся он в темноте. — Спасибо.       — Ага… Живым еще нужен, — пробормотала она нерешительно себе под нос: вся остро-уверенная деловитость сплавилась жаром кожи его на коже ее.       Нужен… Нужность в их мире давно стала понятием не более, чем утилитарным, и определялась теперь только через призму полезности. Нужность стала мерилом существования — быть нужным означало быть.       Борис быть нужным любил. Любил помогать, а сам любую помощь отвергал, убежденно веря в то, что помощь даже самая бескорыстная (если таковая существует) становится всегда услугой и налагает обязательство. Воспитанный родом прагматичных купцов, обязанным быть не находил выгодностью, напротив — накапливал обязанных себе, раздавая часто помощь и тем, и этим, и всем прочим остро в ней нуждающимся, а оттого становившимися после ему должниками. И даже сейчас он не принимал помощь, а возвращал себе долг помощей всех прежде оказанных.       От длинной раскроенной по шву рубашке остались лишь рукава, которые Лэйн связала вместе, туго закрепляя на его животе всю эту неумелую перевязку. Озадаченная, задумалась, отчего вдруг нужность для нее перестала ограничиваться полезностью? Ведь задуматься: Борис еще никогда не был более бесполезным, чем сейчас: слабый, истерзанный, требующий заботы, и наглый… Сдерзил вот:       — Прям нужен?       Бутылка настойки скатилась с колен и с глухим стуком упала на пол. Мужские пальцы настойчивее сжались на талии в ожидании ответа; Лэйн молчала, и тогда рука с превозмогающим боль усилием поползла выше, задевая, но всё же учтиво огибая все явные выпуклости женского стана, одетые в неосязаемые складки тонкого воздуха, добираясь до острого подрагивающего плеча. Борис раненой рукой на него надавил, ведя тело женское ближе к себе, и вдруг почувствовал, как кровь из его перевязанных ран хлынула сильнее из-за созданного напряжения и пропитала уже почти всю рубаху; и это его, казалось, даже не взволновало.       — Тебе лучше не дергаться. Спокойно полежать, чтоб… — запнулась Лэйн, потерявшись в словах от его резких ладоней уже на тонкой шее, — …чтоб кровь остановилась.       — Не даешь мне спокойно полежать.       Борис пальцами скользнул выше, нащупывая ее новое украшение: берилловая ривьера не видными во тьме лазурными отблесками отекала вокруг тонких венок, и он зауверился, что как только встанет на ноги, точно не удержится и вручит ей все злата и драгоценности, что лежат по пыльным шкатулкам этого дома, потому что шея лишь такого изящества достойна носить эти сокровища: все минералы, все геммы и все жемчуга.       Достойная Лэйн нерешительно двинулась, ерзнув коленями по полу, ближе, и тогда Борис ощутил где-то стекающие, а где-то подсохшие следы крови на ее затылке. Ему вдруг захотелось перед нею извиниться за то, что, спроваживая с имения и с тем избавляясь от наглого ее отрядовского коллеги настойкой из ядовитой для не имеющего к ней взращенного регулярным употреблением иммунитета ягоды, пришлось этим же методом задеть и Лэйн, пусть и в меньшей дозе...       Но зло любыми путями требовало истребления, да вот она была не заодно со злом. Злой не имеет будущности, она — имела. Здесь, где-то подле него, у его губ, у его лица, у его рук, у груди… Губы женские, приоткрываясь, дышали тяжело и горячо где-то в области всего этого, волнующимся ветерком овивая его кожу. Неизведанная эмоция, проскользнувшая где-то в области живота, смутила Лэйн, и она обрадовалась, что в этом мраке Романов не может видеть ее лица; мгла на руку играла и как будто бы рисовала пути отхода, и Лэйн металась: хотелось в эти спасительные коридоры убежать, не чувствовать больше этой неловкости, этих его неугомонных пальцев, ласковыми переборами волос щекотно утешающих пораненный затылок.       Волнуется, понял Борис и коснулся губами ее волос у виска, тяжело и почти со всхрипом выдохнув — наклоняться больно — и отстранившись. Отстранением этим обижающим Лэйн взбесилась: жизнью кропотливо ученная тому, что чувства — гнуснейшая из слабостей, и уроком этим обычно ведомая, но сейчас — им пренебрегшая, поняла, почему учение это было верным.       И вопреки этому пониманию сама, на стыд невзирая, придвинулась ближе, привстала на коленях и, грудью оголенной коснувшись груди мужской, встретила новое дразнящее озорство его: испытывая женское терпение, Романов откинул голову, поднимая подбородок вверх и избегая тем встречи с ее губами; изводил больше себя, чем ее, но не вытерпела первою она: подорвалась и почти встала с пола, бормотав только нервноватое:       — Ясно. я пойду. смейся дальше.       Полноценно она возмутиться не успела: вздрогнула снова, почувствовав на позвоночнике большие руки, с резвостью хотящего мужчины ласкающие голую ее кожу. Дерзновенные пальцы, обхватив спину, вжали тело в тело, и Борис напряженно выпустил сквозь губы горячий воздух, чувствуя, как заведенная Лэйн, холодный контроль отпустив, не особенно осознанно теперь терлась твердыми сосками о его туловище.       Она в нетерпении коснулась уголка его рта своим нежно и даже утешающе от невзгод сегодняшнего дня, а ему это утешение, похоже, не было нужно, — ослабив или может даже неблагодарно размотав своими дрыганьями узел напрасной бинтовки, он впился жадно во всё еще отдающие ягодой губы и, жадность эту распалив пуще, зубами острыми хищнически оттянул нижнюю губу.       — Не кусайс…       Лэйн испуганно встрепенулась грохоту. В поместье с гадким мешающим шумом ворвался отряд. Ласковый мрак надругательски перебился тусклым светом керосиновых фонарей, и Борис, вмиг среагировавший, сквозь пронзившую нервы боль резкого движения вытащил из-под спины свою дубленку и накрыл ею полуобнаженную Лэйн.       На них наставили взведенное оружие. ⠀ ⠀ ⠀ ⠀