Дико

      Ему до звёзд перед глазами дико. Тело будто и не его вовсе, а контролируемое кем-то иным. В ушах набатом стучат биты песни, которую он слышит в этом клубе уже в седьмой раз. Диджей отстой, Бомгю совсем не нравится. Не нравится и фиолетовый свет прожекторов, душный и спёртый воздух, чужие громогласные крики и потные руки на собственных боках.       Бомгю, даже не оборачиваясь, со звонким хлопком шлёпает по запястьям незнакомца, слыша грубое шипение и проклятия до седьмого колена. Он лишь пьяно фыркает, тычет средним пальцем в лицо и уходит, шатаясь по пути.       Его кружит, ведёт, и ему откровенно плохо. Взгляд мутный, плывущий и со стороны пробирает дикостью. Рядом такие же вусмерть пьяные люди, что не задерживают взоры на тощем парне. Бомгю хочет уйти, но выхода словно нет и никогда не было.       Под веками красные вспышки, тело наполнено свинцом. Он хочет управлять своими конечностями, вернуть себе контроль, но все попытки тщетны. Руки не поднимаются, ноги еле двигаются, слабо дрожа.       Отросшие пряди чёрных волос раздражающе падают на глаза, перекрывая и без того мутную картину реальности.       Бомгю еле слышно охает, когда его за плечи обвивают крепкими руками. Да так нежно, что задаёшься вопросом, что этот человек забыл в клубе. От него исходит иррациональная свежесть и холодок улицы, а запах апельсина с корицей резко бьёт по рецепторам. Что за безумное сочетание?       Чужой гнусавый голос мягко раздаётся около уха, перекрывая дикий шум окружающих и отвратительные песни не менее отвратительного диджея.       — Джуён, — ровно зовёт он, тянет на себя и вынуждает опереться спиной о грудь, — пошли домой, пожалуйста. Давай поговорим.       Бомгю понятия не имеет, кто он, кто такой Джуён, но в голосе незнакомого парня столько спокойствия и ласки, что он сам непроизвольно тает, повисая в его руках.       Сзади раздаётся удивлённый вздох, но руки смыкаются чуть крепче. Тепло, очень тепло.       Бомгю откидывает голову ему на плечо и, когда носом касается щеки, ловит взглядом тёмный взор, где плещется горьковатый расплавленный и тягучий шоколад.       Парень моргает в замешательстве, осматривая незнакомое лицо. Смущается и заторможенно ойкает, отступая на шаг. Бомгю же жалобно кряхтит, потеряв опору и тепло.       — Извините, — сжато произносит он и не к месту кланяется, отчего алые волосы подлетают, напоминая всполохи пламени. — Я спутал вас с другим человеком, мне жаль.       Бомгю его, если честно, не слышит даже. Ловит слова по губам, мимике и бегающему от смущения взгляду. Ему дико, но не от клуба и затхлости, а от отсутствия свежести запаха апельсина с корицей.       Бомгю медленно, с усилием кивает, чувствуя вновь подступающую тошноту. Минуту назад было легче. Гораздо легче. Свежесть отрезвила его сознание на жалкие мгновения, но сейчас, когда нутро заполняет удушающий запах спирта и сигарет, ему вновь до ужаса плохо.       — С вами всё в порядке? — спрашивает незнакомец обеспокоено. Вот же добряк, таким в жизни сложно приходится.       — Нет, — на удивление внятно отвечает Бомгю, нехотя впуская спёртый и кислотный по ощущениям воздух в лёгкие.       Он даже устоять на месте ровно не может. Его ведёт в разные стороны, реальность вращается вокруг него, не позволяя уцепить что-то цельное. Нога сама делает шаг вперёд, заставляя хозяина запнуться, путаясь в движениях.       Его снова ловят, Бомгю ощущает мягкость и тепло чужой кожи своей, прижавшись как можно ближе. Плечо парня крепкое. Не узкое, как собственное, а широкое и надёжное. Бомгю цепляется за него пальцами и сжимает из последних сил, невербально прося не отпускать.       — А как, — прерывается Бомгю, чтобы вдохнуть, на этот раз чувствуя свежесть апельсина, а не кислоту закоснелости. — А как тебя зовут?              — Ёнджун.       Ёнджун держит его за талию, но не обнимает. Приковывает к одному месту, чтобы не приблизился ближе, теснее, до звёзд перед глазами. Но и не отталкивает, позволяя удерживаться от падения.       Бомгю натурально дурно.       — Увези меня отсюда, Джуни, — шепчет он прямо в ухо, затем опускает тяжёлую голову ему на плечо.       Ёнджун сомневается, не знает, что сказать и как поступить. Они выглядят странно. Прижавшись друг к другу в центре шумного клуба и гнилых пьяниц. Джуёна нигде не видно. Ощущение, словно он и вовсе зря приехал, зря погнался за ним. За своими чувствами.       Джуён ясно дал понять, что Ёнджун ему больше не нужен и никогда нужен не был. Развязный и грязный взгляд, которым бывший одарил его, целуя незнакомого парня в их квартире, навсегда отпечатается в сознании, останется ярким клеймом и тошнотворной картиной под веками.       Сообщение, пришедшее ему полчаса назад, вызвало беспокойство и вновь нахлынувшее желание нормально поговорить. Узнать, что сделал не так, чем не угодил.       «Я в клубе, забери меня»       Джуён никогда не умел пить и держать себя в руках. Но с недавних времён это не ответственность Ёнджуна.       Парень перед ним, что так доверчиво льнёт и прижимается к его шее, не желая разжимать пальцы на плечах, внезапно вызывает умиление. Усталое, с сомнениями и страхами, но умиление.       — Хорошо, — с трудом проговаривает он, ощущая вес этих слов и своего выбора, — поехали отсюда.

***

      — Я не хочу в машину! — громко восклицает Бомгю, продолжая висеть на теле Ёнджуна, даже не думая отрывать голову от его груди.       — Как я тебя довезу тогда? — со смешком спрашивает он, мягко придерживая за талию.       Бомгю дико, ведь так его не держали. Так с ним не говорили, не заботились, не смотрели. Ёнджун не раздражается, его голос звучит устало и нежно, словно Бомгю заплачет, подними на него голос хоть на октаву выше.       — Не довезёшь, — безапелляционно говорит, обхватывая руками шею. Ёнджун наклоняется ниже, и Бомгю буквально вжимается в него, прижимаясь щекой к чужой. — Донесёшь.       Тот хмыкает на такую наглость, но не возражает. В таком смятенном состоянии водить даже не хочется. Прогулка по ночному городу кажется привлекательной идеей.       Но не тогда, когда приходится нести не только себя любимого, но и фактически незнакомого парня, который смело обнимает торс ногами и безмятежно утыкается в шею, обдавая хриплым дыханием. Его вес ложится тёплым одеялом на собственное тело. Даже Джуён никогда не обнимал так.       — Ты моё имя знаешь, а я твоего нет. — Ёнджун приподнимает его за бёдра, без слов прося ухватиться крепче.       — Зови меня своим, — сонно отвечает Бомгю, не отдавая отчёта своим словам и действиям.       Ёнджун смеётся, его голос приобретает смущённые нотки, отчего на собственное лицо лезет довольная улыбка.       — Бомгю, — спустя долгое молчание говорит он, наблюдая за яркими вывесками, мимо которых они проходят.       Ёнджун держит его уверенно, надёжно. Воображение приписывает «любовно» тоже, но Бомгю игнорирует его, не желая обманываться. Никакой незнакомец не станет потакать чужому человеку, беспрекословно нести его на руках и позволять бесстыдно прижиматься ближе, утоляя жажду. Вот только жажду чего?       Город шумный даже глубокой ночью. Слышатся звонкие голоса, стук предметов, звон стекла и звук свистящего ветра. И Ёнджуна тоже слышно. Особенно хорошо. Находясь сейчас так близко к нему, Бомгю с особым вниманием и трепетом пробует его запах ещё раз.       Бодрящую и изысканную нотку он распознал ещё в клубе, в паре сантиметров от шеи. К ним присоединился терпкий апельсин, уравновешивая пряную и дурманящую корицу. Ёнджун пахнет как лето. Он совмещает в себе знойность дня и холод морского бриза, трогающий щёки во мраке ночи.       — Что ты вообще делал в таком ужасном клубе? — куда-то в макушку спрашивает Ёнджун, вдыхая запах выпечки. Довольно специфичный аромат для шампуня, если спросите его.       — Меня бросили, — налегке отвечает Бомгю, не выказывая и капли грусти. — Он засосался с моей мачехой, представляешь?       Ёнджун вытаращивает глаза, с запозданием переваривая информацию. Ситуации хоть и различаются, но суть одна. Им обоим изменили.       — Хочешь у берега посидеть?       — Хочу.       Он осторожно наклоняется, намекая Бомгю встать на свои ноги. Тот протестующе мычит и крепче сжимает ногами туловище, выбивая из Ёнджуна тихое ойканье. И хруст костей.       — Тебе сколько вообще? — с огромными глазами-пуговицами спрашивает Бомгю, оторвавшись от приятно пахнущей шеи впервые за всю поездку.       — Всего лишь двадцать четыре, я в расцвете сил.       Бомгю в немом шоке приоткрывает губы, вытаращившись на него карими глазами.       — Да тебе почти пятьдесят!       Ёнджун посмеивается и качает головой, никак не комментируя подкол. Бомгю всё так же отказывается слезать. Ему в таком положении тепло, уютно и безопасно. С чего это ему отказываться от комфорта?       Ёнджун пытается, правда пытается сесть аккуратно, но в итоге шлёпается на песок, слыша приглушённый смех Бомгю около уха. Растягивает собственные губы в улыбке и неосознанно опускает ладонь на чужой затылок, мягко приглаживая волосы.       А Бомгю кажется, что он сейчас не сдержится и замурчит.       Ёнджун везде: справа, слева, спереди, сзади, сверху и снизу. Он чувствует себя таким защищённым, словно укрытым от всех бед и невзгод. Грохочущий шум города сменяется на мягкую мелодию волн, бьющихся о скалы.       Высоко в небе сияет луна, освещая безлюдный пляж серебряным светом. Вокруг так тихо и безмятежно, что Бомгю даже позабыл, из-за чего решил напиться изначально.       — Обними меня, — бесстрашно просит он, заглядывая в тягучие тёмные глаза.       — Но я уже обнимаю тебя?       — Крепче.       Ёнджун не может сдержать умилённую улыбку и позволяет ей расцвести на лице. Алые волосы полыхают, развеваемые ветром, а металл в мочке уха отражает блеск луны. Он выглядит эфемерным.       Его ладони ложатся на спину и чуть давят, позволяя телам соприкоснуться. Они буквально не отлипали друг от друга добрые полтора часа, и любое, даже крошечное расстояние между ними вызывает неприятный холодок.       Бомгю сидит на бёдрах Ёнджуна, обнимая его и руками, и ногами. Такая, казалось бы, обычная физическая близость таковой вовсе не кажется. Ощущение, словно его душа раздета и уязвима, открыта перед этим парнем нараспашку. И вместо того, чтобы воспользоваться слабиной, он крепко держит его в своих руках, прижимает к своему горячо бьющемуся сердцу и прячет от проблем.       — Целоваться хочу, — внезапно шепчет Бомгю, едва касаясь губами шеи.       — Я не буду с тобой целоваться, — безапелляционно отбивает Ёнджун, продолжая вглядываться вдаль.       — Почему это не будешь?       — А почему должен?       Бомгю резко отстраняется и поднимается выше, чтобы встретиться с глубокими глазами. На пухлых губах играет лёгкая улыбка, взгляд такой вязкий, словно там действительно растопленный горький шоколад, а не радужка.       Бомгю обиженно дует губы и складывает брови домиком, применяя своё лучшее и всегда рабочее оружие. Ёнджун ожидаемо попадается на крючок и щиплет прохладную от морского бриза щёку, продолжая улыбаться. Он такой ласковый, заботливый и откровенно очаровательный, что теряешься.       — Должен, потому что я хочу.       — Удобно ты устроился.       И ведь правда удобно. У Ёнджуна, наверное, ноги болят от неожиданного и непривычного веса. Бомгю уже обдумывает идею слезть и усесться рядом, но его внезапно берут обеими руками за щёки, вынуждая посмотреть в глаза. Ёнджун приближается, останавливается в нескольких сантиметрах от чужих губ и заглядывает в его глаза, отчего дыхание спирает у обоих.       И касается до одури нежно. Накрывает губами мягко, словно плед продрогшее тело. У Бомгю — фейерверки, салюты и выстрелянные конфетти. А у Ёнджуна — долгожданный трепет, уверенность в человеке и безграничная ласка.       Бомгю до звёзд перед глазами дико. И тот, чьи губы увлечённо сминают его собственные, дикость эту разделяет.