Я тебя прикончу

      Лёжа на этом блядском леопардовом покрывале, Мира, пьяный и умотанный, глядя строго в фиолетовый от неоновой подсветки потолок, находит ладонью её волосы. Собирает в кулак. Сжимает покрепче. Тянет к себе. Эми не сопротивляется, смешная и глупая, лезет целоваться, пьёт яд с его губ и думает, что Мире хорошо.       А Мире блевать хочется, выворачивая внутренности наизнанку.       В звуках чего-то, что она называет музыкой, мир ощущается упоительно неживым, и в комнате, вылизанной до стерильности, Мира себя чувствует, как в магазине игрушек: смотри, выбирай любую, снимай слюдяную обертку, трогай пластик руками, пока не сотрётся краска. Потом бери новую, повторяй до тех пор, пока не поймёшь, что и тебя самого поставили на дисконт.       Скидка на Миру стопроцентная, и Эми он достаётся почти бесплатно: товар неликвидный, заберите, пожалуйста, за один злотый, может, сгодится на то, чтоб латать дыры в одиноких вечерах, — но она почему-то думает, что залутала сезонную имморталку.       Мира, которому вообще не привыкать набивать себе цену, подыгрывает, как может: шепчет в губы о любви до ожогов на сердце, и это правда — в каждом слове, в каждом вздохе, жаль, не тебе, милая, но ты слушай, слушай…       Штаны слетают с бёдер сами собой, Эми сползает вниз, горячая влага её рта оборачивается вокруг члена, и Мира выдыхает в воздух дым электронки, которой затыкает себя, чтобы не пиздеть лишнего. Чтобы собственный язык его не предал в тот момент, когда он опустит взгляд и увидит, как мокрые губы растягиваются вокруг него, как глаза, непроницаемо чёрные, утягивающие Миру за горизонт событий, мутнеют от возбуждения и чего-то, похожего на ответные чувства.       Эми стонет, и Мира ей на голову давит, сквозь звуки невнятного рэпа шепчет:       — Тише.       Тише, Мага. Я и так своих мыслей не слышу.       Теплые пальцы жгут кожу под футболкой, там, где у Миры родинки складываются в дурацкое созвездие, лезут между рёбер, сжимают сердце: Мира задыхается, травит себя химозной сладостью и сильнее стискивает пальцы.       — Возьми глубже.       Только в душу не лезь, у меня там щербинки и рытвины, розовые шипы и ядовитые иглы, не трогай, поранишься.       У Эми инстинкт самосохранения отсутствует, — иначе бы на километр к нему не подошла, не выглядывала бы его весь вечер, прячась за пузатым бокалом, не просила сигарету, ёжась от холода на балконе, не кашляла бы потом, едва дыша от дыма и его поцелуев, кусачих и жадных, будто всю жизнь её ждал, — и она лезет. Царапает короткими ногтями кожу на боках, задирает футболку, изо рта член выпускает и забирается на бёдра, в два движения усаживается сверху, и её горячее, тугое нутро сжимает Миру крепче удавки.       Тонкие пальцы ложатся на шею, придушивают едва, и Мира улыбается, закрывает глаза и смеётся, как псих, громко и навзрыд, дурочка, ну куда ты лезешь, тормози, разъебёшься же.       Он хватает хрупкое запястье, дёргает руку в сторону: Эми теряет равновесие, падает на него, губами в губы, вдохом в выдох, и вскрикивает, когда Мира заламывает ей руку за спину, а за волосы хватает и оттягивает назад так, что она выгибается дугой, почти ломаясь в пояснице.       — Мира!       — Молчи.       Мира укладывает её на себя, зажимает локтями, упирается пятками в матрас и вдалбливается так, что кровать под ними скрипит и стукается изголовьем о стену. Толчки беспорядочные и резкие, у Миры в груди огонь горит, как у дракона, накаливает щёки, вертится дымной горечью на кончике языка, и так трудно держаться, не рычать чужое имя на каждом движении, не думать, не вспоминать.       Эми хрипит, выдыхая осколки его больной фантазии, режет себе горло, набивает полный рот острых лезвий, и Мира тянет её к себе, целует, чтобы молчала — а в глотке чувствует металл и соль, едкую, абсолютно заслуженную.       Вокруг всё мутное, как заблюренное, и Мира не пытается проморгаться: смотрит, как расцветают на белом полотне черные кляксы зрачков, как алой краской поперек лица ложится мазок губ, как черты меняются, становясь мягче и нежнее, знакомее, любимее. Мира не хочет.       Мага, ну не сейчас, пожалуйста, дай мне подышать, ради Бога.       Эми почти воет ему в губы, свободную руку опускает между их тел, ласкает себя — Мире похуй, Мира плачет, Мира глотает застрявшую в горле беспомощность, закрывает глаза и просто двигается, пытаясь раствориться в ней, забыть его, потерять себя.       Отпусти меня, просто отпусти.       У оргазма привкус текилы и пепла. Мира опадает на пушистое покрывало, мягкое, как руки, касающиеся лица, открывает глаза и смотрит в эту ебучую дыру, в эту тьму, гравитация которой растаскивает его в пыль. Теплые пальцы стирают со щёк слёзы, и Мира вздрагивает, когда влажные солёные подушечки ложатся на губы.       — Ты чего плачешь, малыш?       Мира моргает, и мир снова становится нормальным.       — Не знаю. Эмоциями, вот, ра-разъебало чёт.       Эми улыбается и стекает на бок, укладывая голову Мире на плечо, обнимает его поперёк груди и еле слышно вздыхает. Мира целует её в макушку и ничего больше не говорит: не в его интересах объяснять, что рано или поздно он сломает ей жизнь.       Ты же и сама знаешь, что однажды я тебя прикончу.