когда гаснут фонари, выползают упыри

«на кладбище, вообще-то, не так уж и стрёмно» – думает даня, делая глоток гранатового швепса. работал он тут только пятую ночь из предстоящего месяца. ну, как работал: заменял на время своего дедушку, который в данный момент лежал в больнице. на самом деле, он не делал почти ничего: иногда посматривал в маленькое грязное окошко; чаще – обновлял ленту новостей в социальных сетях, ведь на подходе были долгожданные релизы любимых исполнителей; бросал секундные взгляды на доисторический рябящий телевизор, чтобы немного нагнать жути и точно проникнуться атмосферой (ведь самые предсказуемые смерти в ужастиках – самые легендарные). людей тут всегда немного, да и кладбище было старым и небольшим. высокая трава, пожелтевшая от наступления осени; заброшенные могилы и редкие засохшие цветы. дед говорил, что летом, ближе к кривой берёзе, росли ландыши, и даня, задумчиво залипая под осенний дождь, думал о быстротечности жизни, визуализируя те самые первоцветы; интересно, как природа умудряется совмещать в себе такую гибельную красоту. с наступлением сумерек становилось всё больше не по себе; жутко захотелось скурить пятую сигарету за вечер на полюбившемся месте – сесть на хлюпкую лавочку, спиной к той самой будке, и кинематографично выпускать дым, любуясь проглядывающей сквозь хвою, старенькой церковью. и рыжий почти осуществил возникшее желание, если бы не разыгравшееся воображение. не то чтобы он верил в призраков и зомби, но вообще-то, в своё оправдание: сегодня было тридцать первое октября (которому кашин при обычных обстоятельствах уделил бы ровно никакого внимания) и он был на чёртовом кладбище, находящимся среди высоких деревьев, отбрасывающих жуткие тени. почти единственная лампочка редко мигала, казалось, что скоро и она потухнет, а мелькающие в далеке, редкие фонари, плавали перед глазами привидившимися мотыльками. даня думает долго, но желание перерастает в потребность, и он, накинув олимпийку, скрипит дверью, воздух влажный вдыхая; после дождя дышалось особенно ахуенно. а потом он мажет взглядом немного левее, чем следовало бы, и дрогнувшие пальцы роняют полупустую пачку с мягким шлепком. сердце заходится бьющейся вороной под ребрами, когда кашин тело лежащее на могиле видит. он как-то пересиливает себя, ведь оно явно не мертвое; вполне активно дрыгающее пяткой. начинает медленно подходить и жалеет, что не взял с собой баллончик; хорошо хоть фонарик на телефоне есть. парень примерно его одногодка, может быть, чуть младше: лежит, закрыв глаза и сжимая в руках букет искусственных ромашек; в ушах наушники и даня слышит тяжёлые биты даже с нескольких метров; группа знакомая с первых нот. толстовка на нём с провокационными надписями, на ногах дырявые скинни, а прическа похожа на горшок; как понимаете, опасности рыжий больше не чувствует, только беспокойство (совсем не за себя), и раздражение (ещё эмо-боев не хватало, блять, для полного счастья). он наклоняется, к чужому плечу прикасается максимально аккуратно, боясь спугнуть. мальчишка глаза тут же распахивает, но через секунду уже смотрит спокойно, даже скучающе. глаза-трясина, бусины чернее самой тьмы. он наушник один из уха вытаскивает и поднимает вопросительно бровь. кашин от наглости задыхается, когда тот пузырём из розовой жвачки (тот самый детский орбит) добивает в конце. – роднулькин, извини конечно, но ты совсем ёбнулся? иди потеряйся где-нибудь в другом месте. тот внезапно смеётся слишком громко и живо для этого места. даня почему-то залипает: на клыки выглядывающие, на пухлые губы, растянувшиеся в озорном оскале. – бро, а если я как эдвард каллен? ну типа дохуя загадочный, – шатен приподнимается на локтях, в мокрой земле ёрзая, оглядывается на надгробие, прищурившись, – лежу тут и жду свою беллу, ой блять, светлану викторовну.... – ага, ну разве что для педовок, – кашин сплевывает, не понимая свои чувства: агрессия мешается с интересом, закручивается в какой-то микс из подросткового максимализма и заебанностью этим днём. – да похуй мне уже, зато тебя встретил, – взглядом хитрым сканирует снизу вверх, в щеку языком с блестящей штангой упираясь, – искал медь, а нашел золото, получается... голос у пацана словно мёд с горчинкой: тягучий, приятный такой, но напрашивающийся щёлкнуть по лбу (не въебать в глаз, честно-честно). кашин руки в карманы олимпоса пихает и смотрит сверху вниз раздражённо-заинтересованно. на него смотрят в ответ взглядом непонятным, содержащим что-то, что рыжий не в силах прочесть. тот, видимо, убедившись в чем-то в своей очень загадочной голове, хлопает рядом с собой по земле. очень, блять, располагающее к себе место для увлекательной беседы (и кто вообще знал, что не только для неё?..) – ты же знаешь, что я сейчас собираюсь сделать? нет, не прилечь рядом. нефор очередной розовый пузырь надувает и лопает с характерным громким звуком. смотрит как-то устало-устало, но с непотухающим огоньком в глазах. – да ладно, чувак, я же не выгляжу вандалом? – под скептическим взглядом тут же добавляет, – мне просто захотелось почувствовать себя чуть живее обычного, ладно? а ещё у меня есть сидр. ну это так, к слову. даня определённо точно должен вызвать полицию. даня ложится прямо на прохладную землю, совсем рядом с другим телом. их плечи соприкасаются и всё кажется слишком привычным и правильным. недовандал представляется русей, достаёт откуда-то две бутылки вишнёвого сидра и начинает говорить. говорит тушенцов много, даже слишком. рассказывает обо всём: о нелюбимой школе, но обожаемой астрономии; о недавнем концерте местной панк-группы, где сам состоит; о звёздах и параллельных вселенных; о гениальности мемов с еблей матерей; о том, как мечтает увидеть северное сияние и набухаться на коачелле; о желании стать видеоблогером, чтобы «показать пидорасам зазвездившимся их место»; и обещает как-нибудь продемонстрировать тик-тоник, выученный в тамблере; потом решает, что сделает это сейчас и действительно делает, скользя по почве в когда-то белых адидасах. дане почти больно. даня почти очарован тушенцовым. на самом деле, всё дело в алкоголе и недостатке сна. да, точно. совсем не в (не)случайных касаниях пальцев, заразительном смехе и сияющих глазах. – красивый. затыкаются оба. рыжему даже не жаль, хоть он и не планировал говорить это вслух. руся поворачивает голову и смотрит – прямо этими черными дырами в самое нутро. кашин протягивает руку, словно во сне, прикасается кончиками пальцев к жестким волосам. убирает чёлку с чужого лба и мимолетно проводит по бледной щеке. руслан руку останавливает, накрывает своей, холодной, и жмётся преданно, не отрывая глаз от даниных. в моменте думается, что не пиздел... и правда, вампир для долбоебов, получается. рыжих. кашин просыпается с рассветом в полном одиночестве на холодной земле. в горле першит, нос забит и тело ломит от температуры, хотя сверху накинута знакомая толстовка. тут по-прежнему ни души: только он сам и две пустые бутылки вишнёвого сидра рядом, с запиской внутри: «я от тебя теперь хуй отъебусь. проверь вк, белла свон хD» а кладбище, оказывается, сближает.