О городской сумасшедшей и её дебошире

Ах, ну кто же вам сказал, мадам, что небо безопасно?

Менять что-либо было поздно. Попал в Ад — назад дороги уже не будет. Повернуть нельзя, но развернуться в невиданных на Земле размахах некоторым удавалось. И мадам Пэнтиус пыталась взять все, что можно было получить от ее нынешнего положения. Здесь нет законов, кроме самого животного и древнего — убей или будь убит. Спокойной жизни в Аду не существовало по определению. Или прячься по норам, меняя крышу каждый день и пытаясь не встрять в какую-нибудь историю, или иди напролом. Но напролом невозможно идти без кровавого следа за спиной, потому что грешники не умели играть по правилам. Правил не могло здесь появиться — и, если ты пережил еще одни сутки без борьбы, значит, особенно повезло. Умирать в Аду тоже не умели. Кроме ангельских чисток. Небесная сталь отлично справлялась с перенаселением. Тебя могли сжечь, сожрать живьем, исполосовать на ленты — но спустя время очнешься, все еще помня о перенесенной боли, готовый снова погрузиться в кипящий котел. Бывали такие грешники, кто отдавал свою душу взамен выгодного контракта или чью душу поглощал грешник более сильный и сноровистый. Такие исчезали бесследно, возможно, туда же, куда исчезали пронзенные ангельским копьем. Но мадам Пэнтиус за свою душу не опасалась. С ней ни одному демону не пришло бы в голову заключать контракт. А чтобы чужую душу выгрызть прямо из груди, нужно до этой груди добраться. Мадам Пэнтиус, оказавшись в Аду, получила свободу. Где-то там, на Земле, существовала проблема денег, проблема пугавшейся любых военных испытаний публики и мнения этой же самой публики о том, что женщине не пристало возиться с механизмами. Здесь деньги текли рекой, будто выжженная почва порождала золотые потоки. И, прожив здесь немного, мадам Пэнтиус уверилась в причине такой щедрости. Деньги легко давались, чтобы у грешников не было и шанса справиться с соблазнами. Были вещи, которые покупались здесь втридорога — наркотики и им подобное. Были же и такие, что купить не вышло б ни за какие суммы. Но для счастья мадам Пэнтиус требовалось немного — строить огромные машины, запускать их, захватывая территорию, а полученные ресурсы запускать в постройку новых машин. В Аду никто не возмущался, если громыхающая тренога вдруг расхаживала по Пентаграмме. Если лазерный луч стирал с лица адского круга целые здания, жители его после выбирались из-под обломков, проклиная машину смерти и ее создателя — но выбирались. А до того, что за штурвалом смертоносной треноги сидит не почтенный джентльмен, а болезненно исхудавшая женщина с растрепанными кудрями вокруг осунувшегося лица…никому не было дела? И мадам Пэнтиус это более чем устраивало.        Ей хотелось отыграться за каждый день там, в мирской жизни, когда ей приходилось прятать чертежи от мужа и жечь их порой в камине гостиной. Хотелось выжечь свое имя на каждом квартале Пентаграммы, чтобы жуткий черный силуэт ее машин мелькал в новостях. Получалось не всегда. Грандиозные задумки с бумаги на деле оказывались трудными в реализации. Один просчет — и гигантский робот застывает без движения, либо грохотом распадается на отдельные части. В газетные сводки и радиопрограммы попадали все ее попытки — и удачные, и не очень. Когда на смену радио подступило телевидение, камеры выхватывали лицо мадам Пэнтиус все чаще. Так, она из грозного персонажа слухов превратилась в новостную шутку. Сумасбродная женщина, что каждую неделю строит очередную вундервафлю, а та под конец воскресенья ломается. Обыкновенная пятница, как говорится. Первое время ее устраивало и это. В Аду не существовало этикета, социальных норм и рамок дамского поведения, за нарушение которых на Земле ее могли словесно линчевать, а на практике лишить всякого уважения. Здесь она могла себе позволить невероятную ранее роскошь — эмоции. Мадам Пэнтиус искренне радовалась, когда очередная пушка сносила верхушку богатого особняка, и столь же искренне кричала, если механизм заедал в неподходящий момент. Она могла истерить, пинать коробки с инструментами и размазывать по лицу машинное масло. Она могла разливать шампанское по полу мастерской и распрыскивать его по рубашке, напиваясь в честь успешного запуска. Но адские муки ждали ее впереди. Она слабо умела сочувствовать — этого ее лишила еще мирская жизнь, где она, стиснутая правилами, словно корсетом, давила в себе каждый всплеск эмоций. И сочувствие здесь пригождалось редко. Но время шло — миновал год, десяток, пятьдесят лет… Практически все поколение, которое помнило эпоху мадам Пэнтиус, вымерло за счет ангельских чисток. На смену ему пришли новые грешники, потом еще и еще — но ее посмертие продолжалось. И не было ему конца. От ангельских копий ее прятал надежный бункер, но мадам Пэнтиус знала, что это не идеальная броня. Ее выживание — чистой воды везение. Если ангелы начнут охоту лично за ней, то бункер покажется картонной коробкой. Впрочем, она и не дрожала от свиста рассекающих воздух лезвий. Пускай четвертуют и вскроют кишками наружу — до той минуты она будет брать свое. Только шел второй век с ее падения в Ад, а брать как будто становилось…нечего. У грешников не было конечной цели. Да и какая цель может быть? Стать оверлордом — для чего? Чтобы захлебнуться в деньгах, коих здесь и так достаточно? Наесться чужих душ и ощутить такую силу, какая не снилась смертным? — но мадам Пэнтиус уже стояла на сотню голов выше себя прежней. Выходило, что все стремление для демона — это стать первым среди таких же маньяков, как он сам. Как РадиоДемон, запомнившийся всем с начала двадцатого века бесконечным потоком крови, что он оставил за собой. Для мадам Пэнтиус такое существование выглядело…бессмысленным. За два столетия в дыму от залпов ее орудий никто не разглядел инженера, сидевшего за штурвалом. Того, кем она хотела быть для окружающих, того, кого хотела увидеть в зеркале. Второй век зеркало отражало нервенное змееподобное существо. Мадам Пэнтиус задавалась вопросом — почему именно змея? — но до ответа догадаться не получилось. Хитрости в ней не было ни на грамм, разве что ядовитый характер затравленного при жизни человека сохранился после падения. В Аду улицы пестрели разнообразием форм и лиц, на человека походила малая часть грешников. Кто-то упирался в потолок рогами, у другого слюна капала с клыков, у третьего за спиной были рваные шерстяные крылья, а у четвертого возле рта торчали паучьи хелицеры. Мадам Пэнтиус по утрам пальцем поднимала верхнюю губу, рассматривала тонкие иглы зубов. Потолок спальной комнаты устилали зеркала, отражавшие тощее тело, переходившее в сильный хвост. Хвост стоил потери ног — он крепче удерживал, позволял быстро двигаться и не нуждался в обуви. За шеей топорщился капюшон из складок темной чешуйчатой кожи. В упор на мадам Пэнтиус смотрели налитые кровью глаза. На грани с отвратительным — и пускай, пускай народ пугается и не досаждает ей лишний раз. Так, главным испытанием Ада оказалась скука. Бесконечная изматывающая тоска — мука, жегшая душу не хуже костров, которыми ее в отрочестве стращала матушка. Родителей и мужа на своем кругу Ада мадам Пэнтиус не встречала, но порой представляла, как те могли бы увидеть ее фото в газетах или услышать по радиосводке. Узнать, что все увещевания и попытки наставить на путь истинный привели к обратному результату. Хотелось бы. В том, что эта троица не могла войти в лучезарные врата Рая, мадам Пэнтиус не сомневалась. Развлекать себя становилось нечем. Увязавшееся за ней в какой-то момент племя яйцеподобных приспешников нуждалось в кормежке и присмотре. И пусть забавные существа разбавляли интерьер дома, на равных разговаривать с ними она не могла. Мадам Пэнтиус один на один встретилась с тем, что истязало ее еще в мирской жизни. С тем, что стало наказанием за водившиеся за ней на Земле грешки. Одиночество в толпе.

      ***

Тогда в дыму орудий воссияла звезда. Когда запах пороха ослаб, и дымовая завеса немного рассеялась, мадам Пэнтиус увидела, откуда исходил свет незнакомой звезды. Прямо перед ней, преградив путь ступающему по кварталу четвероногому роботу, стоял бледный парнишка в драной розовой куртке. Стоял он, опершись ногой на разбитый циферблат городских часов, уперев тонкие руки в бока и задрав голову. Его единственный глаз посередине лба источал сноп странного азарта. Мадам Пэнтиус затормозила машину — парнишка не собирался сходить с дороги. Он безотрывно пялился, обводил взглядом железные ноги робота, а налитые кровью губы расползались в улыбке. Лицо его было на удивление человеческим. Глаз встретился с камерой, через которую мадам Пэнтиус наблюдала за ним. Подмигнув красному зрачку камеры, парнишка размахнулся — и бросил нечто блестящее прямо в монитор. Взрыв прогремел мгновенно. Ударная волна снесла крышу кабины, металлические обломки вместе с толченым стеклом усыпали пол. Мадам Пэнтиус испуганно вцепилась пальцами в ручки автоматического кресла, но тут же взяла себя в руки, и запустила механизм обороны. Робот свистнул лезвием, выброшенного рычагом прямо из сердцевины. Лезвие блеснуло, отразив огни ночного города, и полоснуло наэлектризованный воздух возле парнишки. Рукав глянцевой куртки упал вниз, на обломок крыши кабины — а по костлявому предплечью заструилась кровь. Свежий приток в вечной кровавой реке. Парнишка не побежал. Только стиснул раненую руку, нахмурил брови в попытке перебороть боль, и сделал шаг навстречу. Теперь он видел водителя машины — встретился с мадам Пэнтиус взглядами — и прокричал: — Пиздатая вундервафля, слышишь? Я тут недавно, но таких охуенных штук еще ни у кого не видел! Говорят, квартал-то без хозяина из-за ангельской чистки, а? Поборемся за свободную территорию, мэ-э-м? — последнее он протянул с явной язвительностью. Опешив от его манеры речи, воспитанная в далеком девятнадцатом веке и сохранившая разговорное наследие своей эпохи, мадам Пэнтиус ответила: — Ах, т-ты! Значит, только явился, и решил, что будешь улицы как марки собирать? Нет, в Аду, голубчик, так дела не ведутся! Хочешь драки, да? Хочешь доказать силу? Тогда узри мощь мадам Пэнтиус, что держит Пентаграмму в страхе уже второе столетие! — Мадам Пэнтиус? — проигнорировав все предыдущие слова, переспросил парнишка, — мне чертовски нравится. За два столетия вы неплохо сохранились, впрочем, я и при жизни везучим был. Давайте так, завтра встретимся здесь же, часов в семь вечера. Вы — почините крышу, я — притащу бомбы с другим составом, знаете, на Земле еще экспериментировал… У них дым вишней пахнет. Договор? — Да я разнесу в порошок и тебя, и твою вишневую дурь, — огрызнулась мадам Пэнтиус, впрочем, не без доли энтузиазма. Этот парень…был чем-то совсем новым и свежим для адской мясорубки. И продолжал во время разговора разглядывать робота, приближаясь небольшими шагами к железным массивным ногам. Кровь осталась мазками на зажившей руке, а глянцевая розовая куртка до смешного странно смотрелась посреди развалин. — Кто ты вообще такой? — не сдержалась она задать напоследок вопрос. — Для вас, мадам, Чэрри, — усмехнулся самодовольно парнишка, — Чэрри Бомб.       

***      

Так в ее мире появился Чэрри. А у ее машин появился новый смысл — словно вишневый безродный парнишка вместе с приторным дымом вдохнул в механизмы жизнь. Она конструировала походившие на монстров роботов ради той самой секунды, когда Чэрри разглядывал их. Ради того сиюминутного восторга, с которым он задирал лохматую белобрысую голову и взирал на мехос или дирижабль. А потом заученная, милая сердцу схема: усмехнулся — занес назад руку — метнул блестящую бомбу ровно в цель. Взрыв. Приторный запах химической вишни, которым пропахли костюмы мадам Пэнтиус. Пригоршни крохотных блесток, звездами усеивающие ее волосы и скулы. А Чэрри уже несся вперед, взбирался по железному телу рухнувшей машины прямо в кабину. И они молча сидели напротив друг друга в чреве мертвого чудовища, пока гасла панель управления, лампочки и мониторы. Мадам Пэнтиус пыталась платком оттереть блестки с щек, а Чэрри прожигал взглядом единственного глаза уже ее саму — и сбито дышал. — Я всегда мечтал увидеть подобное, — признался он ей однажды. — Что именно? — не поняла она. — Чтобы такие машины двигались по улицам, чтобы в небе летали настоящие дирижабли, чтобы… Чтобы огромное, механическое — и двигалось. Никогда не думал, что увижу свою мечту после смерти. В преисподней. — За что ты попал сюда? — спросила она тогда. Вопрос был серьезным — потому что Чэрри заметно выделялся человекоподобным обликом. Ко второму столетию мадам Пэнтиус догадалась, что чем больше зла натворил грешник в прошлом, тем больше животных, монструозных черт проявлялось в его лице. Чэрри глухо хохотнул после недолгого молчания: — Убил. — Сколько? — Одного, — и после еще одной задумчивой паузы, — но ни на миг не пожалел. Глаз за глаз, мадам. Он был вишневым, сахарным и в розовой палитре с головы до пят — с ворота растянутой майки и до стоптанных кроссовок. Пускай на одежде высыхала его собственная кровь, а подошвы пачкала горелая сажа — он оставался светлым и сладковатым. Назло всему — кровавому куполу неба над головой, темному прошлому и всему Аду разом. Он смешивал новые составы взрывчатки где-то в подвальной лаборатории. И приносил их, чтобы взорвать все до единой об броню ее роботов. А Пентаграмма привыкала, что местную анархию теперь воплощала не одна городская сумасшедшая, а еще и «ее ебанутый дебошир». Так вещали о них по телевизору. Мысли мадам Пэнтиус периодически спотыкались об это маленькое «её». Их с Чэрри разделяло лет десять в жизни — и два века адского посмертия. Но он сидел напротив, поджав худощавую ногу, выставив острую коленку, и рвано дышал. Дрожала бледная кожа между заметных ключиц. Прядка светлых волос липла к вспотевшему теплому виску. Её дебошир? — её звезда. Павшая с небес ради одной-единственной цели — свести мадам Пэнтиус с ума всеми возможными способами. — А вы? — он облизнул пересохшие губы. — Что — я? — она протянула ему стеклянную бутылку воды в золоченой оправе. — За что пали? — он пьет залпом, и от глотков дергается кадык. Она слишком часто думает о том, как идеально его тело — ломкое, тонкое, звонкое — подходит такому же ломкому, язвительному и веселому нраву. — Муж, — она пытается начать, хотя бы одним словом. Ей раньше не приходилось говорить об этом — не с кем было. — Изменял. Потом изменял снова. Развод не дал. А когда я решила выпытать у него причину во что бы то ни стало, узнать прямо, почему и месяца не проходит без походов налево… Как тебе сказать… Он вскрыл тайник, где я прятала от него чертежи, и сказал, что причина — в них. Что ни один нормальный мужчина не будет спать с женщиной, у которой в голове вместо мозгов шестеренки. Ржавые шестеренки, потому что я все равно не смогла бы такого построить. Никогда. — И за это?.. — Не совсем, — она прервала его, — сначала я сожгла чертежи. Все до последнего. При нем. Хотела попытаться начать с начала, попробовать заменить воображаемые машины на рецепты из поваренной книги. А вот уже потом… Ее голос дает осечку — впервые, до того удавалось хорошо держать тембр. Наверное. — А потом я увидела его с другой прямо в нашей постели. Ее за волосы выкинула из дома в одном белье, что потом с ней было — не знаю. А его… Ножом. Привязав к той же постели. Долго. Очень долго. Когда приехали жандармы, чертеж дирижабля на его груди был, наверное, детальнее того бумажного, который он заставил сжечь. Чэрри не сводил с нее взгляда, прикусив до крови губу. — И вы тоже не жалели, да? Зуб за зуб? Мадам Пэнтиус вздохнула. — Не жалела. Но и повторять — ни за что больше. Одно дело здесь, с грешниками, они сами собой обратно возвращаются, я сама много раз приходила в себя после ударов об землю, после взрывов… А вот когда он кричит, истекает кровью и умирает в том самом смысле… Чэрри прервал ее, неожиданно опустив свою ладонь на ее: — Знаю. Я бы тоже не повторил…так. — Но мы в любом случае в Аду, верно? — усмехнулась мадам Пэнтиус, — поздно как-то думать, стал бы ты грешить снова или нет. Дело наше решено, мы будем торчать здесь до тех пор, пока ангельская сталь не убьет второй раз. А что там дальше — уже никому неизвестно. — Похуй на ангелов, — отмахнулся Чэрри, — а вот насчет грехов вы ошибаетесь, мадам. Пусть здесь творится бесконечный пиздец, пусть здесь не закончатся войны и прочая веселая срань, но ведь решить, что ты больше не убьешь по-настоящему никогда не поздно. Решить, что, не знаю… Что не сожрешь чужую душу. Не возьмешь рабство за контракт. Не выдашь кого-то на ангельской чистке, в конце концов. Вот я бы вас не выдал. Мадам Пэнтиус молча кивнула — ответить вслух ей мешало странное незнакомое чувство внутри. — Лучше поздно, чем никогда, правильно? — договорил Чэрри, и серьезность улетучилась с его лица. Он мельком стиснул ее пальцы в своих. Потом подскочил, взъерошил ладонями волосы и спрыгнул вниз с криком: — Завтра за городом, давайте? Притащите что-нибудь особенно шумное и горючее, чтобы красиво взорваться могло. И исчез.

***

       Чэрри медленно, но неуклонно шел ей навстречу — сжигая бомбами дистанцию, не переходя на «ты» и продолжая обращаться к ней не иначе как «мадам». Это стало проблемой ровно в тот момент, когда мадам Пэнтиус представила его без одежды. На ум скользнула юркой змейкой мысль — а что, если он сбросит с плеч розовую ядреную куртку? Если откроет выпирающие кости ключиц и предплечий, если… Если просто задрать мельтешащую цветастую майку? Что будет под ней? И что будет с ними обоими? Такие мысли не одолевали мадам Пэнтиус даже насчет своего мужа — даже когда их отношения были еще терпимыми. В Аду бордели росли как грибы в хороший дождь, но внутри нее сохранялось истинно старомодное отношение к сексу. И все же Чэрри напрашивался. Неумолимо. Потому что хватал за руки ненароком, потому что так сбивчиво дышал после сражений и восхищенно пялился на ее изобретения. Он напрашивался на такие мысли о нем — хотя марать облик единственного близкого существа во всей преисподней было как-то…нехорошо? Мадам Пэнтиус спотыкалась на этом моменте. В Аду положено предаваться страстям. Только вот нужны ли ее дурные страсти этому парнишке? Разве не в его силах найти кого угодно приятнее, ближе по интересам — а не зануду на два столетия старше — и симпатичнее, нежели змеевидную физиономию? Чэрри и сам подростком давно не был — и на том спасибо, окажись ее единственным приятелем юнец, мадам Пэнтиус потеряла бы к себе всякое уважение. Но харизматичный молодой мужчина, весьма похожий на человека — что в Аду ценилось — мог выбирать. И имел право выбирать лучшее. Их новая встреча случилась за городом — ему снова захотелось посмотреть на красивый мощный взрыв, но получать соответственную волну проклятий от горожан хотелось меньше. Дирижабль, воссозданный по памяти с обугленного чертежа на дне камина, метеором несся к земле. Мадам Пэнтиус активировала защитный купол из устойчивого к огню материала, катапультировалась на ходу. Ее защитная сфера приземлилась неподалеку, позволив рассмотреть, как темно-розовый дым окутал дирижабль, поглотив весь до остатка. Когда пелена рассеялась, от машины не осталось ни винтика. Чэрри создавал все более ужасающие составы. — Сам собой горжусь, — довольно пробормотал он, подходя к ней, — это…был тот самый дирижабль? Он больше всех предыдущих, вместе взятых. И в разы быстрее, замечу. — Да, — мадам Пэнтиус выползла из сферы, — именно тот. По памяти чертила. Сегодня ты спалил его полностью, видимо, мне придется ползти домой на своем…одном. Удивляешь, Чэрри Бомб, каждый раз удивляешь все сильнее. Эдак ты однажды Ад к дьяволу взорвешь. — Не раньше, чем ваш дирижабль прорежет купол этого ебаного красного неба, — усмехнулся Чэрри, — интересно, если попытаться пробиться наверх, что будет? Другой круг Ада? А если подняться на дирижабле с первого круга? Получится достигнуть поверхности Земли? Или Рая? — Какой в этом толк? — пожала она плечами. — Тоже верно, — кивнул он, — для нас небо небезопасно, мадам. А вы все равно порываетесь летать. Они молча шли к ее дому — невысокому особняку на окраине Пентаграммы, где под землей во дворе скрывался бункер, а бóльшую часть верхнего здания занимала мастерская. Чэрри ни разу не бывал здесь, по крайней мере, в ее присутствии или по ее приглашению. Он оглядывался по сторонам, опустив руки в карманы куртки. — Я рад, что встретил вас сразу, — вдруг заговорил он, — без вас тут можно и с тоски удавиться. Прямо ни с кем не поговорить, заняться, кроме убийств или проституции, особо-то и нечем. А если подумать в одиночестве дольше двух минут, то внутри тошно становится, и с себя самого, и со всего вокруг. Еще и этот красный цвет, заебал он меня, никакого…спокойствия. Сплошной сигнал тревоги.        — За два столетия не менялся. У меня дома, кстати, черный, зеленый, синий — но никаких красных оттенков, я их уже видеть не могу.        — Кстати, вы не сильно рассердитесь, если я буду у вас тогда порой зависать? — в лоб спросил Чэрри, отчего мадам Пэнтиус подавилась воздухом, — мне хоть от красноты отдохнуть. Да и не придется время встречи назначать, можно прямо тут все штуки испытывать. Ну, понимаете, и от соседей меньше хуйни выслушивать. Все-таки изобретателям следует держаться вместе, согласны, мадам?        Он определенно…        Следующий шаг — они стояли на пороге особняка, мадам Пэнтиус открыла дверь, коснувшись приборной панели. Чэрри почесал в затылке: — Хотя, с другой стороны, назначать вам свидания каждый раз — это отдельная какая-то фишка наших, эм…отношений? В Аду редко кто так делает, верно?        Мадам Пэнтиус толкнула его внутрь дома, захлопнув на щеколду дверь. Он определенно напросился — и ровно в то мгновение, когда вспыхнули на потолке лампы, а искусанные губы вдруг хитро расплылись в улыбке, Чэрри подписал себе приговор.

***

       Он споткнулся, чуть отступив перед мадам Пэнтиус, как хризантема перед неминуемой грозой — и упал прямо на черный ковер. Не убирая с лица улыбки, Чэрри прошептал:        — Наконец-то, — и совершенно бесстыдно раздвинул тонкие ноги, позволив одной из штанин задраться.        Мадам Пэнтиус прикрыла веки, тяжело сглотнула. На нем были чулки. Совершенно невозможные чулки пастельной расцветки, а меж торчащих ключиц дрожала от сбившегося дыхания ямочка, а длинные его пальцы стискивали ворс ковра. Это Чэрри, это всё Чэрри — он сам привел себя сюда, в данное мгновение, на пол ее комнаты, под мерцающие отблески ламп и к приятному полумраку углов. Он стянул с себя глянцевую куртку, отложил в сторону — спокойно, словно готовясь к давно понятному исходу…всего того, что назревало меж ними. И тем самым будто снял палец с курка. Сильный хвост хлыстом огрел бледные плечи — и стиснул в крепком надежном объятии, притянув вплотную. Мадам Пэнтиус вцепилась пальцами в рваную майку, щупая подушечками тонкую материю. Не пугая, не сжимая хвостом до боли, но пытаясь ощутить его всей кожей, коснуться столь близко, насколько было возможно. Почувствовать это самое наконец-то. Она выиграла в рулетке обоих миров, вырвала у той жизни и этой свою павшую звезду.        — Каюсь, — прошептал Чэрри, вдруг опустив голову на верхнее кольцо обхватившего хвоста и потершись щекой, — ждал. Очень долго ждал, но боялся, что вы занервничаете и вовсе прекратите со мной встречаться, в вашем девятнадцатом веке все же такого… У вас секс вообще был?        — Парш-ш-шивец, — сквозь тонкие иглы-зубы наружу протиснулся раздвоенный змеиный язык, — был, но ты вынуждаешь меня думать, что тогда он у меня был какой-то совсем неправильный. Меня ни разу так ни к кому не тянуло, а сейчас как железку к магниту…        — Может, вам раньше никто так и не нравился, чтоб тянуло? — выдал прописную истину Чэрри, — знаете, если трахаться с теми, кто не нравится, то это и не секс получается, а какая-то днищенская поебень. Разве я не прав?        И, чуть изогнув свою преступно тонкую шею, поцеловал кончик хвоста. Словно костровой искрой обжег. В то же мгновение громко затрещала ткань майки — мадам Пэнтиус, пускай и сравнивала себя с железкой, стальной выдержкой похвастаться не могла. Преград больше быть не могло. Все выдрессированные нормы приличия душили хуже ошейника, а Чэрри с трепетом возился в кольцах ее хвоста, пытаясь поймать удобное положение. Он буквально притирался к ней, не отводя в сторону взгляда сияющего азартом глаза.        Ничем не стесненный.        Улыбающийся.        Кажется, на все-про-все согласный…        И она — сдирая к дьяволу ненавистный ошейник — схватила его лицо подрагивающими ладонями. Губами к губам, к чужим и слишком мягким, слишком теплым и шершавым от укусов. Внизу живота поднялась жидкая лава, волной доставшая прямо до зашедшегося сердца. Чэрри вытянулся струной, едва ощутимо касаясь ладонями колец ее хвоста. Выдержать его пристальный взгляд не удалось, и мадам Пэнтиус сомкнула веки, забывая о мире, что был за пределами ее дома.        Змеиный язык скользнул внутрь его рта, и можно было почувствовать, как Чэрри мелко от этого задрожал. Язык опустился в горло, ненароком саданув нёбо, но мадам Пэнтиус, извиняясь, погладила Чэрри по плечу. Он продолжал выгибаться всем телом, уверенно отвечая на поцелуй, каким-то неведомым образом вдруг перехватив власть в свои руки. Осторожно вытащил обе руки из цепкого объятия, запустил пальцы в ее волосы, поглаживая гудевшую от волнения голову. Он целовал ее, перебирая складки кобрового капюшона, щупая кружевной ворот рубашки, трогая лацканы темного пиджака. Чуть отодвинулся, дождался, когда лента змеиного языка отпустит измученное резкой лаской горло. Отдышался, ловко удерживаясь в кольцах хвоста:        — Пиздец, — стер потекшую было по подбородку слюну тыльной стороной руки, — в хорошем плане. Только поцеловался, а меня уже как будто выебали. Кстати, не ошибусь, если скажу, что вы не очень опытны, мадам?        — Это проблема? — уязвленно выдохнула она.        — Совершенно нет, — мотнул он головой, — вы все равно идеально попадаете в мои фетиши. О которых я, кстати, до встречи с вами особо и не знал, хах, такие вот дела. У вас пиздец какой сильный хвост, кажется, я начинаю понимать тех, кто дрочит на тентакли…и втягиваться в тему.        — Начинает он, — фыркнула мадам Пэнтиус, — ты пришел в чулках. Или ты на каждую встречу в них таскался?        — Честно? — изгибает бровь Чэрри, — да, с недавнего времени. Когда понял, что вы ко мне неравнодушны примерно настолько же, как и я к вам, думал, что стоит быть готовым…ну, к подобной ситуации. Почему-то показалось, что если вам симпатичны изобретатели с ебанцой типа меня, то изобретатель с ебанцой и в чулках одновременно понравится еще больше.        — Тут ты не ош-ш-шибся, — мадам Пэнтиус позволила себе прошипеть снова, — а теперь, раз ты из нас двоих такой опытный… говори, что мне делать?

      ***

Вишенкой — проклятой вишенкой на торте сегодняшней встречи стало настигшее мадам Пэнтиус в процессе осознание. Она любит секс. Именно такой. Именно этот. Именно с ним. Чтобы нежно и бережно, но без боязни и наигранного смущения, чтобы под веселые смешки к случаю и прерывающие порой действие разговоры, чтобы по-настоящему и всерьез. Не отданный супружеский долг. Не обязанность, где получить толику удовольствия — тяжкий грех, который потом отмаливать до полуночи. И не чужие крики из своей же спальни за мгновение до встречи с изменой лицом к лицу. Чэрри не боялся ее — и ей тоже было позволено не бояться ничего.        Он изгибался в объятиях хвоста, подставляя под ее жадные руки плоскую грудь. Сбивчиво шептал, подсказывал, направлял — а потом вновь дрожал, едва удерживаясь на своих слабеющих руках, целовал ее скулы и подбородок. Он пах химической вишней, и на всклокоченных волосах при лампах переливались блестки, он закидывал ей на плечи тонкие ноги в пастельных чулках. Он перешел с хриплого дыхания на стоны, когда она стиснула его член — и когда впервые поняла, что вид члена не вызывает отторжения.        Трогать Чэрри и видеть его анатомию во всех подробностях казалось таким…естественным. Нормальным. Хорошим. Замечательным.        Таким же замечательным оказалось позволить ему снять с себя твидовый пиджак и расстегнуть рубашку. Чэрри возился с дорогими пуговицами и мелкими петельками, нещадно матерился и язвил, что роскошь — главный враг секса. А потом опустил губы на напрягшиеся соски, обхватил ладонями ее грудь — и замечательным стало отдаться мгновению. Впиться пальцами в его патлы, безуспешно попытаться сдержать голос — и сквозь стыд дать голосу прорваться наружу. Срываться на сдавленный крик, когда от всего кругом — от тепла тел, от непривычной ласки, от вида его ключиц и трепетной ямочки между них — у основания хвоста поплыл жар. А после он осторожно опустил ее на ковер, меняясь позициями, навис сверху — и совершенно серьезно сказал:        — Если что, у меня СПИДа не было. Другой хуйни тоже.        — И у меня нет… Здесь это как на Земле передается? — недоуменно вскинула она брови.        — Не знаю, но разлагаться от сифилиса в вечности без возможности умереть звучит…как хуевое последствие потрахушек.        Она рассмеялась, подавившись смехом, когда бледные пальцы умело коснулись мокрых складок у основания хвоста. Чэрри невесомым видением замер над ней, расставив ноги и склонив голову. Рассматривал. Трогал кончиками пальцев, раздразнивая до невыносимого, но не торопился и не дергался — просто разглядывал, задумчиво прищурив глаз.        — Вроде и нечеловеческая, а все равно вагина, — выдал он вердикт, отчего мадам Пэнтиус охватил нервный приступ смешков, — впрочем, пока есть клитор, нам ничего не помешает.        Остаток времени прошел для нее в пьяном полусне. Сначала ловкие тонкие пальцы, после — аккуратный, но скорый язык, наконец — горячий напрягшийся член. Он вошел в нее, когда все внутри было мокрым до предела, и ощущение растянутости довольно быстро стало привычным. Было странно. Было дурно и глупо — одноглазый дебошир трахал свою городскую сумасшедшую, пока она обвивала его талию змеиным хвостом. Но было хорошо, было напрочь убитое дыхание и тело одно, слившееся в экстазе с телом другим. Мадам Пэнтиус под конец, когда его резких толчков стало не хватать, сильно схватила Чэрри хвостом, подстегивая. Принявшись буквально вбивать его в себя. Он беззастенчиво стонал, уткнувшись лицом ей в грудь, расставив ноги в проклятых чулках, и целовал-целовал-целовал.        Потом дернулся — вытянулся на дрожащих руках — и с протяжным жалобным вздохом кончил. Опустил пальцы вниз, на налившийся кровью клитор — и несколькими сильными поглаживаниями подтолкнул ее к оргазму.

      ***

Они очень долго молчали, по очереди успев заснуть прямо так, на полу, не расцепляясь — потому что никто не мог упрекнуть их в мерзости такой ситуации. И когда мадам Пэнтиус проснулась, Чэрри только-только поднимался на ноги, осматриваясь по сторонам.        — Нам бы ванную, — голос его звучал сорванным.        Мадам Пэнтиус сглотнула — связки тоже саднило. Интересно, было ли их слышно по ту сторону дверей? С одной стороны, неловко, если приспешники наслушались всякого, от них потом вопросов не оберешься. С другой — услышь их в Пентаграмме, ей не удалось бы избавиться от подлого самодовольства. Пусть слышат, что называется.        — Ты прав, — она села на полу, решив не надевать ничего, всю одежду ждет стирка и химчистка в любом случае, — ты в порядке? Ничего не болит?        — А должно? — удивился Чэрри, — помилуйте, при всей вашей силе, нежнее вас в этом деле человека я не встречал. Вообще, я бы скорее о вас беспокоился, из нас двоих вы больше тянете на человека, для которого секс равнозначен стрессу. Все путем?        — Путем, — кивнула мадам Пэнтиус, рывком подымаясь на хвосте.        — Я вас тогда спросил…эм, ну, про то, чтобы тусоваться здесь порой… Вы, конечно, не ответили, то есть, ответили…вот всем этим. Но я спрошу еще раз — можно мне оставаться у вас дома? Мадам?        — Да оставайся, придурочный, сам же говорил, не надо о встречах договариваться. Завтра можем прямо на моем полигоне провести испытания. Правда, у меня нет химической лаборатории, только мастерская и бункер. На время ангельских чисток.        Тут она подняла взгляд на Чэрри.        — Забавно, выходит, если б ты сегодня не задал этот вопрос, я бы все равно через несколько месяцев тебя позвала. Переждать чистку вместе.        — Или вместе подохнуть от ангельской стали, если ваш бункер найдут, — усмехнулся Чэрри, закинув на плечо свою скомканную одежду, — знаете, оба варианты неплохи. Без вас все равно здесь стало бы невыносимо. А, я уже говорил.        Он улыбнулся.        — Знаете, мадам Пэнтиус… Что нам с вами мешает попробовать на прочность небо?        — О чем ты? — она предчуяла, но хотелось услышать прямой ответ.        — Небо здесь — купол, — Чэрри задрал голову, — мы с вами как-то говорили, что за ним может скрываться. Так что мешает попробовать узнать? Построите новую вундервафлю — и полетим. Посмотрим, что там творится. Может, даже на Рай взглянуть удастся, как у них там дела.        — Полететь, — прошептала мадам Пэнтиус, запрокинув голову следом.        Наверху была россыпь зеркал ее потолка — и оттуда на мадам Пэнтиус с Чэрри Бомб смотрели они же. Взмокшие, растрепанные, обнаженные — и обнадеженно улыбающиеся.        — Почему бы и нет, — опустила она голову, глядя на него.        — Время, — Чэрри вслед за ней опустил голову, глянув на несуществующие часы на запястье, — время перемен, мадам. Ну, что, в душ — и в мастерскую, строить наш летучий корабль?        Мадам Пэнтиус слышала о чудаковатом отеле, что строила сама принцесса Ада. Волшебный отель, что способен помочь грешнику искупиться и отправить его прямо на небеса. Она сомневалась, что никто раньше не пытался искупиться — если б такой способ работал, наверняка о вознесшихся грешниках ходили бы легенды. Но если им суждено до скончания веков нести кресты своих проступков…        …То нести вместе с ними же венцы своих мечтаний им никто не запретит.