экспрессия

пинкамина держит в руках шприц, наполненный непонятно чем. ей хочется испытать те же эмоции, что был в первый год, но от вен ничего не осталось: даже самые маленькие капилляры на ладошках сгорели. — да какого хуя?! — заорала она, в истерике тыкая шприцом себе по рукам, как ножом. как же ей хочется изменить своё сознание. хочется настолько сильно, что готова глотать бензин. уже ничего от юного тела не осталось: под глазами синяки, руки в ранах и ссадинах, в голове бардак. и пинкамине настолько плохо, что ей уже всё равно, проснётся она или нет. — милая? — прошептала девушка в дверном проёме, — я хочу выйти, отдохнуть от темноты, ты же не против? пинкамина, только пару секунд назад опьяненная ненавистью и гневом, тут же растаяла, услышав бархатный голос. — конечно, иди, — улыбнулась она обречённой улыбкой. в самом деле, только она осталась у пинкамины. только она. флаттершай забирала всю боль, даже самую сильную, даже то, что казалось, невозможно заглушить. когда она уходит, у пинкамины начинается ещё большая ломка: сильнее этой хрупкой девочки наркотика нет. пинкамина снова закрывает глаза, думая о том, что было бы неплохо сейчас оказаться рядом с флаттер. она часто не верила, что пинкамина её любит: постоянно обиженно смотрит в пол, проходя мимо. но пинкамина готова была поклясться чем угодно, что она готова отдать жизнь за эти зелёные глаза и улыбку. *** — ты всё ещё боишься меня, любимая? — спрашивает пай, целуя ключицы и худые плечи, — что я должна сделать для тебя, чтобы добиться твоего доверия? флаттершай молчит: смотрит сквозь голубые глаза, словно неживая. все слова проходят мимо нее, на все вопросы равнодушный взгляд. — не молчи, сука! — кричит пинкамина, хватая флаттершай за запястье и с силой сжимая, — не молчи, это невыносимо! но шай была неумолима, словно ей было всё равно. словно не её запястья горят от ноющей боли, словно ей совсем не больно, словно она не хочет плакать от бессилия. пинкамина порождала в флаттершай всё самое ужасное: страх, гнев, похоть, зависть. и никогда не любовь. — я никогда не смогу простить тебя, — наконец отвечает она, переступая через себя, — я никогда не смогу полюбить тебя, слышишь? никогда. прекрати делать вид, будто ты спасла меня. пинкамину словно ударило током, в груди закололо, а сердце обливалось кровью и готово было пробить грудную клетку. совсем-совсем никогда? неужели нет ни капельки чувств? — ты права, я виновата перед тобой. я исправлюсь, я прекращу твои страдания, — бледные руки сжимаются на тонкой шее хрупкой молодой девочки, — прости за всё, это всё из-за меня. это я их убила. это моя вина, это я убью тебя. флаттершай ничуть не было страшно, даже наоборот — спокойно. она смотрела в голубые глаза, которые наполнялись слезами. она рассматривала длинные розово-вишнёвые волосы и серую футболку с забавным темно-синим принтом. ей нравилось смотреть, как эта убийца гаснет. пинкамина была такой красивой, когда полностью убита. когда на лице не осталось ничего, кроме горя и страданий. когда всё, на что хватает сил — это рвать волосы от безысходности. флаттершай задыхалась, хрипела, но улыбалась. зная, что вместе с собой она заберёт и пинкамину: девушку, которая испортила ей жизнь. вместе с собой она заберёт всё живое, что осталось в этой убийце. пинкамина припадает своими губами к губам флаттершай, даря последний поцелуй, что будет в их пустых жизнях. она нежно сминает её губы, усиливая хватку на шее. и как только пинкамина отрывается от желанных и сладких губ, флаттер издаёт последний вздох, её тело расслабляется навсегда с слабой застывшей улыбкой на лице.