1.
21 июня 2024 г., 13:55
— Ты знал, что северное сияние можно услышать?
Артем поднимает голову в сторону Максима, который вальяжно расселся на офисном диване, и уже жалеет о том, что скажет дальше, но всё-таки открывает рот и говорит:
— Нет, не слышал.
— Этот звук похож на треск костра… — Загайский разворачивается и смотрит на него в ответ огромными карими глазами. Артем иногда думает, как он в такие моменты похож на своего чихуахуа Джимми — выглядит так же глуповато и безобидно. Рот полуоткрыт на вдохе, Гаус видит, как крутятся шестерёнки в желании дорассказать недавно вычитанный в паблике «Интересные факты» пост, но тут дверь с грохотом распахивается, и в кабинет заваливаются два раскрасневшихся Сереги.
— Ебать как странно было в восемь утра просить у продавщицы две бутылки шампанского, вы бы знали, — Горох бурчит, стягивая с себя дутую куртку. Шевелев рядом молча ставит бутылки на тумбу и зачем-то бросает взгляд на Артёма, но Гаус шустрей и проворней, он успевает увести от него свой взгляд раньше, хотя после выдает себя с потрохами — очень не вовремя Макс уточняет, не подскочило ли у Гауса давление.
Артем касается пальцами раскрасневшихся щек и думает. Он в последнее время слишком много думает. Новый год ведь скоро, отпуск там, можно расслабить разум и тело. Но голова, забитая не тем, чем надо, все не может дать ему заслуженный покой.
— Тёмыч, Серый, — Горох машет в сторону двери. — К Лёхе сгоняйте, уточните, пожалуйста, по поводу подготовки студии.
Гаус и Шевелев синхронно кивают и выходят в коридор. Дорога до павильона проходит в гробовом молчании. Артему не нужно слышать ничего от Сережи, чтобы понять, что между ними что-то не так.
Он не помнит точно, но это, возможно, началось после первого телесезона. Продакшен организовал небольшое «афтер-пати» в честь успешного запуска проекта, на которое была приглашена и их команда. В один из моментов Артем отошёл на балкон, «пососать», как любил стебать его Макс.
Затянувшись, Гаус наблюдал за тем, как дым белесыми клубами вылетает из окна. В самой сигарете смысла для Артема не было. Нравился сам ритуал «достал-поджег-затянулся». Это успокаивало, давало почву под ногами. Он не знал, сколько простоял так — Артем опомнился, только когда сигарета начала обжигать окоченевшие пальцы.
— А ты чего тут стоишь? — Гаус вздрагивает и оборачивается. Шевелев стоит в проходе и хмурится, теребя в пальцах шерстяной плед. — Совсем страх потерял? Заболеешь, а нам как играть потом?
— Играть, да… — Артем, ещё не до конца осознавший себя в пространстве, роняет за окно бычок и, смачно матернувшись, трёт руки.
— Маты тебе не идут, конечно, — кривится Серёжа, перекидывая через плечи Гауса плед.
— А что мне идёт?
— Не знаю, — Шевелев по-свойски укутывает и свои плечи тоже, из-за чего им приходится прижиматься друг к другу. — Какие-нибудь возвышенные выражения.
— Статус «граф» уже закреплён за одним чуваком, — хрипит Артем. Пальцы, оказывается, замёрзли настолько, что ему стало трудно ими шевелить. Он сжимает-разжимает кулаки, но руки привычных движений не слушаются. — А я не то, чтобы мечтаю его отвоевать.
— Ну и дурак, — невпопад отвечает Сережа, опускает взгляд на покрасневшие ладони и обхватывает их своими, тёплыми. Ощутимо в голове и сердце Артема что-то трещит. — Тебе бы пошло что-то эдакое.
— Я скорее пионер и комсомолец, — Гаус поднимает глаза и хитро щурится. — Это ты у нас певчая птица на балу.
Шевелев смущается, но хихикает и укутывает их ещё сильнее. И никого не смущает, что между ними ноль сантиметров дистанции (хотя Co-VID ещё не дремлет), соприкасаются колени, плечи, виски, лбы. Артему тепло, Артёму хорошо, Артёму просто приятно делить дыхание с другим человеком.
Но это неправильно.
Артем про себя и свои увлечения знает. Но ни в этой, ни в его родной стране таких, как он, за людей не считают. Поэтому он молчит.
А Сережа рядом такой мягкий во всех смыслах — улыбается открыто, и у него так от этого смешно собираются складочки-морщинки у глаз и у губ; а ещё касание от бедра пульсирует манко, но неправильно. Ни в коем случае нельзя двигаться. Артем принимает все, что даёт ему подвыпившее настроение, но не предпринимает большего. Иначе страдать будут все.
— Хочешь расскажу кое-что? — заговорщески спрашивает Сережа. Гаус кивает, не в силах разлепить потрескавшиеся на морозе губы. Шевелев продолжает: — Мы вот с Людой поженились же… Но мне иногда кажется… — Он прерывает сам себя, снова оборачивается через плечо, носом проехавшись Артёму по переносице. Артём недовольно фырчит. Нос холодный. — Иногда есть мысли, что это всё было как-то… Слишком скоро.
— Эу, голубятня, — гремит балконная дверь, и в проем выглядывает бухой Загайский. — Чё сидим? Сейчас без вас весь торт съедят.
— Хорошо, — сипит Гаус. У него неожиданно слишком глубоко падает тон голоса. Он показывает округлившему глаза Максу большой палец и скидывает с себя плед. — Потом договорим?
Шевелев кивает, поджимая губы. Рот от этого движения у него становится совсем маленьким. «Куриная жопка», сказал бы Заяц. «Сердечко», ответил бы Гаус.
Только у себя дома, в спасительной тишине спальни, Артём вспоминает — они так и не договорили.
— Мотор через пять минут, — Баштовой ходит по площадке, как призрак. Артём видит, как ему конкретно все остоебело. Конечно — в декабре все продакшены зашиваются. Нужно сделать новогодние спешлы для каждого проекта, закрыть отчеты, отдать долги по монтажу и прочее, прочее, прочее, отчего рыжая борода Лёши сливалась с бордовым от напряжения лицом. — Шампунь принесли?
— Агась, — Серёжа впервые с момента, как вернулся с магазина, улыбается, и у Артема отчего-то внутри сжимается сердце.
Мотор «На репите» проносится для него смазано. Как-то быстро кончаются видосы, разливается шампанское. Пузырьки неприятно бьют в нос, и Гаус жмурится. Шевелев пиздит что-то про плохой мотор, Артём качает головой. В сознании бьется мысль, что нужно побыстрее свалить. Он вскакивает, шатко бредёт к выходу, спотыкается о порожек, который всегда раньше переступал, и матерится.
— И всё-таки маты тебе не идут, — крепкая хватка Шевелева на плече не даёт Артёму проехаться носом по плитке.
— Нахуй сходи, — Гаус улыбается, и снова чувствует треск в сердце.
Сережа закатывает глаза, ладонью от плеча проходится по спине, и по Артёму уже бежит табун мурашек. Сука. Какая он сука.
***
— А-а у нас тут наклёвывается корпорат, — Стас, как и всегда, в кабинет залетает без предупреждения. Артём дёргается и почти проливает кружку, в которой смешана термоядерная смесь из американо и энергетика. — Кто идёт? — На дискошар будем скидываться? — бурчит Загайский, прикрывая зевок тыльной стороной ладони. Горох и Шевелев хихикают. Не только у Артёма сегодня настроение поязвить. — Разберемся, — Шеминов сливается с ответа. Как и всегда. — Кто вообще хочет? От этого пляшем. Шевелев, Горох и Загайский синхронно поднимают руки вверх. Артём продолжает сверлить глазами пустую страницу редактора, словно вот-вот к нему снизойдёт гениальная идея, как обыграть рекламу банковской карты. — Гаус, — Стас присаживается на угол стола и скрещивает руки на груди. — А ты не часть команды? — Я обещал родне пораньше приехать, — врёт Артём. Точнее, говорит полуправду — он правда не попадает на корпорат из-за билета на поезд, но к родителям так скоро не собирается. — Как раз в это число уже буду в Минске. — Ну ладно, хоть фотки пришли потом, что живой доехал, — Шеминов поднимается и пожимает плечами. Гаус отводит взгляд от Стаса и сталкивается с карими радужками из правого угла. Шевелев тут же зрительный контакт обрывает, утыкается в экран. Артём хмыкает. Уже через несколько часов он будет лежать на верхней полке рейса «Москва-Минск» и в наушниках слушать какой-нибудь новогодний плейлист. Или смотреть фильм. Он ещё не решил. Но время пока есть.***
Ночные поездки — самые атмосферные и романтичные. Ледяной воздух обвевает лицо, снег застревает в волосах, поезд приветливо гудит на перроне. Проводницы сонно досматривают документы, вбивают их в свои базы, желают доброй ночи. Артем встаёт в очередь за спящим в коляске мальчиком и его беспокойной мамой. Опускает взгляд на паспорт — с собой. За спиной — рюкзак. Пальцы холодит алюминиевая ручка чемодана. Гаус готов орать от того, как ему круто. И всё-таки свобода — главный дар чело… — Тём! Артём оборачивается — и сердце пропускает пару ударов. Шевелев, в нелепой вязаной шапке, пуховике до колена и валенках, подбегает к нему и, задыхаясь, кладет ладони на плечи. — Это я хорошо успел… — Что ты тут делаешь, — шипит Гаус. — И как вообще узнал рейс? — Вычислил по табло в приложении, сопоставив с твоим онлайном в Телеге и… — Артём приподнимает бровь, и Серёжа вздыхает. — Нет, я не настолько умный. Просто у Гороха спросил. — Напомни мне по возвращении, чтобы я больше ему ни о чем важном не рассказывал, — закатывает глаза Артём. — И всё-таки. Почему ты здесь? В морозном воздухе повисает молчание. Поезд даёт гудок. Из-под колес шипящим потоком выходит пар. — Проводить, — больше вопросительно, чем утвердительно отвечает Серёжа. Артём в очередной раз вздыхает. — Время без пятнадцати полночь. Какой проводить. Я тебя даже не просил провожать, — Гаус нихрена, честно говоря, не понимает. Шевелев зачем-то припёрся на вокзал, а теперь стоит на платформе и пытается на ходу придумать причину нахождения здесь. Какой-то сон при температуре тридцать девять. — Не просил, — Серёжа смотрит как-то… Артём не понимает, как. Просто смотрит. И Гаус словно слышит в голове треск электрической сети. И глаза от карих радужек напротив отвести не может, и руки с плеч сбросить не может тоже. Шевелев притягивает Артёма к себе, пальцами сжимает куртку, носом тычется в висок. Гауса коротит всего, голова работать отказывается. Так близко. Просто повернись. Артём поворачивается, дыханием обдает бледную щеку, и чувствует, как под руками чуть подрагивает чужое тело. Взгляд опускает на губы. Нельзя. Ты дурак? Гаус качает головой, выпускает Шевелева из объятий и поднимает взгляд на часы. Пять минут до отправления. — Мне пора, — Артём не знает, нужно ли говорить сейчас хоть что-то. Можно ли. — С новым годом, — шепчет как-то загнанно Серёжа. — Заранее не поздравляют. Артём отходит к своему вагону, колеса чемодана ритмично стучат по плитке перрона. Но резко звук стихает, он оставляет его рядом с проводницей, говорит: «Одну минуту», и широкими шагами возвращается к застывшему у края платформы Шевелеву. — С новым годом, — губы на секунду касаются ледяной щеки, и Гаус возвращается к вагону, пока его сердце, похоже, словило тахикардию. Кажется, в это мгновение, когда Артём оставил поцелуй на Серёжиной щеке, он смог услышать северное сияние.***
Артём любил возвращаться в Беларусь. Да, в Москве работать и сниматься было весело и круто, но скучалось по родным улицам ужасно. И вот сейчас под ногами снежное бескрайнее поле, в отдалении — белесые деревья. Все такое яркое, сияющее, свежее. Но покоя не даёт фантомное ощущение ледяной кожи на губах. Гаус пробовал несколько раз умыться (и в поезде, и в гостях, и даже у родителей дома), драл губы навороченными скрабами девчонок, прокусывал их до крови. Но ничего не помогло. Артём в какой-то момент сдался — и стал просто налегать на алкоголь. Шот — «Да ты себе просто надумал». Шот — «Еблан ты, конечно, нахуя поцеловал». Шот — «А почему он вообще приехал на вокзал?» К полуночи в голове Гауса было до приятного пусто. Наконец-то. Свобода и легкость накрыли его, дали повод улыбнуться. И он улыбался. Так широко, как умел. Серёжа выпивал коктейль за коктейлем, но мысли над головой только сгущались грозовыми тучами. Заяц, Шаст и Окс бесились на танцполе, Горох рядом вливал в себя очередной шот. — Гаус, конечно, как обычно, — Горох обернулся на Загайского, подхватившего Суркову для танца, и икнул. — Съебенил в свою родную Горку, отшельничать с пазлами. И он же даже в чат рабочий не зайдёт. Шевелев хмыкнул себе под нос. Да, у Артёма был прикол — в отпуск, несмотря на то, сколько он мог залипать в сети, в рабочих чатах он не отсвечивал. Так что достучаться до него в Новый год не представлялось возможным. Хотя Серёже достучаться очень хотелось. Особенно после ситуации на вокзале. «Что значит этот поцелуй? Это вообще был поцелуй? А под «С новым годом» ты имел в виду просто новый год? Или что-то ещё?» — стирал и набирал Шевелев. А надо ли ему это всё выяснять? Как будто без пояснительных сообщений и разговоров воспринимать ситуацию казалось легче. А затем он вспоминал фантомные губы на щеке и вливал в себя новый Лонг-Айленд. — Пойдем потанцуем? — Люда улыбается, притягивает к себе Серёжу за запястье. Дыхание опаляет лицо, и почему-то Шевелев снова не здесь, а на ночном перроне. — Прости, мне нужно отойти, — виновато говорит Серёжа, дёргает уголки губ. Люда спокойно кивает в ответ, но он видит, как она кривит рот в обиде. Шевелев думает, что по поводу нормального извиненения подумает попозже. Сейчас ему нужно в туалет. Его мажет, отражение в зеркале расплывается и двоится, сфокусироваться не получается совершенно. Серёжа склоняется над раковиной, кажется, его сейчас вырвет. Нет, ложная тревога. Он плескает в лицо холодной воды, но лучше не становится. Серёжа спиной сползает по кафелю и опускается рядом со служебной кабинкой. Рука сама нащупывает телефон и открывает чат с Артёмом. Шевелев хмурится. В последнем сообщении Серёжа писал: «Возьми на всех сырки и мне чай в бутылке». В ответ Артем поставил быструю реакцию. Палец вверх. Очень похоже на его поведение в жизни — быть немым и разговаривать только с помощью жестов. Сережа думает о том, что сто процентов будет жалеть об этом завтра. Но текст набирает: «Првет, Тем. Ещё иаз с Новым годом. Просто хотел нписать» Еле попадая по кнопке «Отправить», Шевелев стонет и прикрывает глаза. Он не понимает, что им двигает писать тупую ерунду так поздно. И сильно удивляется, когда ему моментально на эту ерунду отвечают: «И тебе, пьяница» Сережа глупо улыбается, и решает больше не насиловать клавиатуру, и просто записать кружок. По иконке кружка он попадает не сразу. Артём снова на балконе, почти как и год назад, общается с Шевелевым. Только между ними теперь приличное расстояние в семьсот километров. Но ощущения те же. Инородный страх и электрическое напряжение. «Я вообще сижу в туалете», — динамик чуть шипит, но Артём не спец по звуку. Он завороженно наблюдает за Серёжей, задравшим голову. — «На полу», — камера поднимается над головой, Шевелев смотрит снизу вверх большими оленьими глазами, затем возвращает телефон на уровень лица и продолжает: — «Последний коктейль был лишним, наверное. Сейчас легче, но все равно возвращаться в зал не хочется». Гаус бессовестно ставит пару раз кружок на паузу, чтобы получше рассмотреть Серёжу. Красивый. От выступающего кадыка у Артёма вообще крышу сносит, но он ничего не говорит даже в пространство балкона, только прикусывает костяшку, прикрывает глаза и позволяет себе представить вот такого Серёжу рядом — в черном облегающем костюме, со спокойным и доверчивым взглядом, полуоткрытым ртом… Боже, Гаус бы точно сорвался. Не выдержал бы и секунды рядом — зажал бы у ближайшей стенки и выцеловал всего. Растерзал губы, оставил огромные засосы на шее, сбросил бы с него всю одежду, и… Дальше фантазии обрывались. Дальше уже такое «Не влезай, убьёт!», что можно и заживо сгореть. Неправильно все, что сейчас происходит. И что Гаус жмет тоже на запись кружочка, и что говорит дальше… «Ну ты прям как франт приоделся. Я вот, в домашнем», — Серёжа глазами пробегается — черный свитер и спортивки. Совершенно не новогодний аутфит. — «Скоро будем жечь бенгалы. Выпей дома Энтеросгель и поставь на утро рядом с кроватью минералки. Потом спасибо скажешь. Спокойной ночи, Серёж. Я… Пошел». Шевелев прикрывает лицо руками и почти скулит. Артём говорит тихо и чуть хрипяще, словно шепчет на ухо, и от этого уровень интимности кружка вырастает процентов на сто двадцать. Глупо-глупо-глупо. — Доброй ночи, — отправляет короткий кружок в ответ и целует камеру Шевелев. Он дурак круглейший, таких ещё поискать. Но от этой глупой шалости на душе приятно и тепло. Артём тут же просматривает сообщение, но ничего не пишет в ответ несколько минут. Затем минуту печатает, останавливается и оставляет на кружке быструю реакцию. Сердце. У самого Шевелева сердце на мгновение останавливается.
