(Не)желанные грёзы

— Сумеречные друиды ночью не спят, все в порядке. Я буду охранять твой сон. Слабая улыбка трогает его губы на последних словах — забота о ком-то Ремору чужда, но от нее теплеет на душе. Когда девочка укладывается рядом и засыпает, он поправляет темный плащ, который устроил на чужих плечах на манер пледа. Улыбка меж тем медленно тлеет, оставляя за собой печаль и горько опустившиеся уголки губ. Он опирается спиной о широкое дерево, глядя в привычное до обиды безлунное небо, усеянное звёздами. Совсем недавно, пару ночей назад, он видел здесь огромный белый диск ночного светила, что в его времени уже потеряло свое имя и стало лишь старыми фресками в разрушенных храмах. Но были звёзды — здесь и там, и в них Ремор всегда находил покой души — как ищет его сейчас. Ищет каждую ночь. Почему-то именно ночью, стоит закрыть глаза, он видит неправильный мир — с виду знакомый, но отливающий призрачной синевой, мир болезненных грёз и сладких несбыточных фантазий. Он уже не помнит, как звучит Его голос, и Его слова лишь отдаются эхом в собственном сознании — слышит сразу в голове. И сердце? Нет. Его сердце бьётся лишь потому, что долг еще не выполнен, и угасшие боги оставили горьким наследием титул Стража жизни и смерти заодно с жестокой философией. Мертвым нельзя касаться мира живых. Живым не должно играться с миром мертвых. Правила очевидные и простые, да? Ремор знает это. Знает и опасается спать под взором множества звёздных глаз, но, когда усталость прошедшего дня неминуемо тянет веки вниз, и пальцы скользят в попытках ухватиться за реальность — мужчина сжимает свободный край своего плаща, — проваливается в грёзы. Он тонет в них, как тонул и раньше, пока не стал очевиден запрет. Разговоры с мертвыми не ведут ни к чему хорошему, даже если голос их что дивная песня, и шепот, отдающийся собственными мыслями в голове, нежен, как и много лет назад. Разговоры с мертвыми делают больно. Годы идут, но меняется лишь один из них, и ласковые пальцы оглаживают тронутые сединой черные волосы, стягивают тугой кожаный ремешок с хвоста, легко сжимают покалывающий болью затылок. «Ты помнишь?» — звучит в мыслях собственным голосом, и Ремор, отчаянно жмурясь, все равно видит, как произносят то чужие губы. Грёзы о мертвых похожи на реальность, но память уже не хранит в себе того, как именно звучал этот голос. Тень воспоминаний — горькая и страшная, она смеётся над ним… будто бы смеётся. Ремор боится открывать глаза средь синевы призрачного мира — боится, что не сможет узнать того, кто говорит с ним в объятиях пугливой ночи. В самом деле, это просто не может быть Он… если только Ремор не сошел с ума. Он хочет верить, что сошел, но боится. Хочет бояться. Они целуются — и этот поцелуй кажется реальным, но отдает холодком вдоль позвоночника. Не таким, что хочется укутаться посильнее в мягкое одеяло или развести огонь, нет, но этот холод не свойственен… живым. Пальцы забираются под одежду — плотную кофту с высоким воротом, застегнутым на все пуговицы, и приятно прохладная ладонь скользит от живота выше — к груди, задирая ткань и обнажая тело. «Всего лишь хочу вновь коснуться тебя», — и тут Ремор уже не знает, чья это мысль. Он сопротивляется тяге, сопротивляется желанию вновь чувствовать, ведь мертвые для того не созданы, и Сумерки осуждают подобную близость. Он понимает, что это должно быть иллюзией, что если мертвым холодно — значит что-то с ними не так. Но если все кончится — разве не потеряет он последний шанс испытать свое маленькое глупое счастье? Нет… Почему он снова позволяет себе думать так? Почему не закончит дело, как велит его долг, как велят последним словом онемевшие боги тех лесов, где провел он многие годы? Почему в холодеющих объятиях ему так больно, но боль эта — величайший дар, который остается в его жизни? Кажется, душа рвется каждый раз, когда он шепчет, чтобы ласковый призрак ушел, и чувствует, как чужая ладонь мягко стирает слезы. Боль — такая привычная, такая нужная, такая нежная. Ремор задыхается в своих жестоких, необходимых как воздух грёзах, хочет пойти следом, но ноги не держат и воздуха мало от немых рыданий. Кто виноват в этом? Его возлюбленный призрак или он сам, потративший годы, но так и не нашедший в себе сил закончить всё раз и навсегда? Ведь если эти нежеланные сны исчезнут… Исчезнет и он.