О создании шедевров

Первой его мыслью, пожалуй, было "блять." Второй - "не успел." Третья закллючалась в том, что его противник мог еще быть живым. Подойдя ближе, пришлось ее развеять. Дальше был еще ворох копошащихся в мозгу червей, который закончился лишь сомнительным утешением - он умер, обретя наконец счастье. Хотя даже так сердце Василия было безвозвратно разбито, а осколки больно царапали внутренности. Да, ведь что должно было произойти у человека, что, находясь на грани смерти уже благодаря куче ран и отравленной стреле, он решается еще и застрелиться? Василию было трудно понять природу этого поступка, так же как и понять последовательность действий, представить себе картину происходящего в этом чертовом поезде. Он не следователь, не криминалист, не психолог, и даже не смог в полной мере реализовать себя как снайпер. Их дуэль осталась нерешенной и все,что ему сейчас оставалось - это оплакивать разрушенные ожидания. Возвращаться на родину не хотелось. Оставаться в Японии тем более. Вот бы найти то маленькое укромное местечко, где будет все просто, понятно и так, как ты бы этого хотел. И пока что для Василия таким местом был лишь маленький блокнотик. Пролистывая и даже не смотря на наброски такого живого Огаты, Павличенко открыл чистые странички. Сначала хотелось изобразить свои чувства, но выходило слишком пошло - дождь, битое стекло, какая-то возня карандашом, где толстые и угловатые явно злые линии пересекались с тонкими и бледными обессиленными. Русский и сам после увиденного почувствовал себя слишком вымотанным и уставшим. Были бы у него краски, он бы наверно залил весь холст серо-голубым с переходами от фиолетового к чему-то непонятному с отблесками желтого. Он никогда не считал себя хорошим художником, просто мог изобразить то, что видит. Вот елочка, вот поле, вот бабушка курей гоняет, вот вид на деревню с того холма, вот сослуживцы чай пьют. Если его работы и были наполнены какими-то чувствами, то обычно это умиротворение, тихая радость и любовь. Уже привычка, это лучше всего получалось. Зачем рисовать что-то отталкивающее, когда есть очередной милый пейзажик родных краев? Пускай родственники и друзья постоянно открыто восхищались васиным талантами, он всегда был строг к себе. Жил бы на сотню лет раньше, мог бы сейчас висеть в каком-нибудь музее. В его век уже во во всю пользуются фотоаппаратами, а если нет, то скоро начнут. В его век нет нужды в академизме и реализме. В его век нужно что-то абсолютно новое. Целью искусства Вася всегда считал возможность донести до человека нечто важное, удивительное, то, чего он никогда не видел, не испытывал, не слышал, о чем не думал. Да, еще художник прошлых эпох мог увековечить даже самые привычные для каждого вещи, показать их потомкам, сохранить на века такую непостоянную действительность. Художник прошлых эпох. Сейчас уже такие фокусы не пройдут. Сейчас нужно показать невидимое, дать потогать нематериальное, в дырявых руках донести такие жидкие и рассыпчатые мысли. И вдруг Василия как током ударило! Козе понятно, что ты чувствуешь, увидев труп человека, к которому успел привязаться. А что чувствует труп? Что чувствует труп? Да, что он чувствует? Ведь должен же он хоть что-то чувствовать! Каково это, когда твоя душа отделяется от тела, когда она своими последними мгновениями предывания в нем вдруг озаряет лицо улыбкой, дарит оболочке счастье, уходя сама счастливая? Еще одна цель искусства - отречься от себя, принести себя в жертву вечности, обратить всеобщее внимание не на творца, но на работу. Что до твоих собственных переживаний, когда можно так живо и ярко описать чужие. Впрочем идея изобразить дохлого Огату, изувеченного, кажется, всем, чем только можно нанести вред, казалась Василию чем-то запредельным. Что, публика ужасов войны, насилия и смерти не видела? Ай, сдалась ему эта публика! Просто он уже сам успел человечины насмотреться, просто это было чем-то банальным, просто пора уже забыть о существовании социума, раз ни осталось никого дорогого. Просто пора изобразить нечто достаточно интимное, чтобы никто не смог прикоснуться к этому маленькому мирку, чтобы никто не смог у него это забрать, увидев что-то знакомое и так необходимое для выставки или личной коллекции. Пока Вася путешествовал с группой Сугимото, он успел наслушаться от них сравнений Огаты с рысью или кем-то еще из кошачьих. Конечно, приходилось с большим трудом выпрашивать у Цукишимы перевода, как только мимо ушей проскакивало знакомое имя. А потом пытаться разобрать этот ломаный русский, но жаловаться не приходилось. Сама возможнось хоть немного понимать этот большой и неизвестный мир другой страны была чем-то сродни манны небесной. Значит, рысь. Ну да, Вася и сам пару раз задумывался и находил сходства Огаты с этим зверем. Но такая тяжелая голова отказывалась сегодня еще рожать какие-то идеи. Только один небольшой набросок распластавшейся у железной дороги улыбавшейся и блаженной кошки, который он будет лелеять всю оставшуюся жизнь. Он как-то и сам не понял. В размышлениях прошел день, в размышлениях он что-то набросал, схоронил японского снайпера, провел бессонную ночь и следующим утром отправился в путь. В Россию Вася вернулся через месяц. Может, раньше. Что важно, смог обустроить студию дома только к этому времени. Началась череда бесконечных эскизов, поисков вдохновения, слежки за настоящими рысями и попыток охоты на них. Попыток, потому что этих больших кошек убивать совсем не хотелось, да и вид сам по себе достаточно редкий. А еще они слишком хорошо смотрелись живыми, слишком много для него значили. Первая мировая, революции, гражданская война и долгий период адаптации прошли где-то мимо художника. Василий прекрасно понимал, что в тяжелое для страны время вот так сидеть и отмалчиваться в хижине посреди тайги - нелучшее решение, но и возвращаться к всей мировой жестокости так сильно не хотелось. Даже если его потом найдут и жестоко накажут, сейчас он наконец вздохнет полной грудью и перестанет забирать, отдавая всего себя любимому делу. Где-то в конце тридцатых к Васе в хижину забрел черный котенок, которого мужчина тут же окружил заботой. Возможно сказались годы добровольного затворничества. Но с ним жизнь пошла в гору. Ей богу, такой смешной! Идет-идет, а потому кааак шлепнется! А бывает с таким серьезным видом на холст уставится, как будто понимает все, и сочучувтвенно ластится к руке, выводящей размашистые мазки по огромному холсту. Пару раз даже позировал! Ну естественно Вася рисовал его и в блокнотике карандашом, и на небольших холстах, речь о работе всей его жизни. Вот же пройдоха пушистый, понимает все, ложится, улыбается не то чтобы чеширом, но почти по-человечьи, и не шевелится целый час. И еще так умилительно умывается, будто бы волосы приглаживает. Что для кота удивительно, рыбу на дух не переносил. Особенно когда вася уху готовил, прямо чуть ли не на ковер блевал. Вот же засранец! Стоит ли говорить, какую кличку получил усатый? К 1940 картина наконец была дописана. Где-то весной 1946 Васе пришла в голову ошеломительная мысль выйти в люди. Серце уже почти не ныло, да и какое-то непонятное предчувствие сказало, что самое страшное время уже позади. С котом, огромной сумкой, набитой красками и кистями, и тщательно завернутой в бумагу картиной 1,5×2 метра Василий выглядел откровенно нелепо. Да и сам он такой же замотанный, как и его работа. С большим трудом удалось ему переехать в Москву, где пару раз даже проходили выставки его лучших работ. Все время, правда, ужасно докучало окружение. Особенно соседи в коммунальной квартире. Они вообще ежечасно к Васе в комнату (больше смахивающую на студию) наведывались лишь бы на "рысь" посмотреть. А еще постоянно спрашивали, почему у василя щеки в краске измазаны, когда он кошек рисует. Конечно он им не скажет, что вспоминает "поцелуй в щечку", а "рысь" в жизни не отдаст.