Я приду к тебе из снов

В последние два месяца Хэ Сюань испытывает отвращение к необходимости спать. Такой же силы, что в нем раньше была способна пробудить лишь ужасно приготовленная еда. Он смотрит на свою постель со смесью омерзения и липкого ужаса, всерьез думая о том, что ему нужны две вещи: хороший специалист-мозгоправ и еще одна — пятая за вечер — кружка кофе, способная хотя бы на крошечный отрезок времени отсрочить тот момент, когда уставшее тело возьмет свое. Хэ Сюань трет глаза, приседает по полсотни раз, но бренная человеческая плоть слаба. Потому что веки рано или поздно (чаще всего поздно, почти на рассвете) слипнутся, окружающий мир утонет в темноте и растеряет звуки, а липкое марево сна потащит его вниз. Все глубже и глубже в пронзительный холод, раздирающий сердце звериными когтями, заставляющий Хэ Сюаня ощущать себя так, будто жизни в нем не осталось вовсе, а по венам вместо горячей крови течет могильная стынь. В непроглядную мглу, куда живым душам вход заказан: не справятся, скукожатся и растворятся в небытие. Но для ночной версии Хэ Сюаня это место — добровольно выбранный дом, скрытый под толщей опасной, убийственной для других воды. Он раз за разом убеждается, что может это выдержать.  И там Хэ Сюаня уже ждут сновидения, от которых он просыпается в холодном поту, не понимая, где он и кто он. Не имеющие ничего общего с его реальностью. Все начинается в ту ночь, когда во сне Хэ Сюань видит перед собой четыре урны с прахом. Он не понимает, что это значит и как может быть с ним связано, но ощущает: ему невероятно больно. Его разрывает изнутри от агонии, в нем разгорается огонь жажды мести. Но кому и за что? Сон таит этот секрет и оставляет после себя привкус острой потери. Хэ Сюань открывает глаза полностью разбитым, долго смотрит в потолок, охваченный мелкой дрожью. Хэ Сюань обнаруживает, что не только растерян — к непониманию увиденного примешивается толика еще пока легкой, но ощутимой ярости. Пульс грохочет в его ушах, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки.  В некоторых он видит себя беседующим с незнакомцем в красных одеждах. На Хэ Сюане — черные хламиды, на которых цветут серебряные узоры. Искусная вышивка повторяет очертания волн, и спящий Хэ Сюань точно знает, почему. Подсознание нашептывает ему имя «Черновод», и Хэ Сюаню оно кажется чуть ли не родным, точно ему подходящим. Оно ложится на язык так же, как мог бы лечь идеальный клинок в руку умелого воина. Хэ Сюань и ощущает себя таким клинком, выкованным не из металла, но из пламени и мглы. Настроение сновидений плавно перетекает в реальную жизнь. Он становится жестче, мрачнее и молчаливее, что почти сразу замечают подчиненные. И без того суровый капитан полиции Хэ теперь вовсе пугает их до нервной икоты. Кто-то из коллег осторожно интересуется, все ли у него в порядке, Хэ Сюань что-то неразборчиво ворчит в ответ. Случаются сны, где Хэ Сюань ничего не делает, кроме как ест. До самого пробуждения. Не просто ест, а бросается на еду. Жадно, агрессивно, будто до смерти боится, что она вот-вот исчезнет. Заглатывает, почти не жуя, и мир сокращается для него до размеров тарелки. Ему без разницы, чем наполнена емкость. Лишь бы набить желудок, накормить ревущую внутри голодную бездну. Ей все мало. Хэ Сюаня ведут инстинкты, и он подчиняется, хотя насыщение так и не приходит. Просыпается Хэ Сюань неизменно с сильной тошнотой. В такие дни он и смотреть не может на еду, даже стакан воды просится обратно. Хэ Сюань всерьез опасается, не заработал ли пищевое расстройство просто из-за того, что его организму время от времени все-таки нужен отдых. Хэ Сюань видит огромных костяных рыб. Таких он представить не мог бы и в самых бурных фантазиях, но ночью они превращаются в верных питомцев, оберегающих его покой и не дающих чужакам прорваться на личную, тщательно охраняемую территорию. Рыбы ластятся к его ладоням, укладываются рядом с ногами и обвивают своими костлявыми хвостами лодыжки. Хэ Сюань гладит их черепа кончиками пальцев, принимая наличие таких своеобразных домашних животных как должное. На фоне Хэ Сюань слышит равномерное биение волн, сквозь которые не пробиться свету и теплу. Утром его пижама вполне явно пахнет морской водой. А потом во снах появляется улыбчивый, похожий одновременно на яркое солнце и нежную луну молодой человек, вьющийся вокруг него ужом. Окружающая темнота подсказывает Хэ Сюаню, что он должен ненавидеть его. Что зовут его Ши Цинсюань, и он отобрал важное, оставшееся там, в самом первом из сновидений. Но реальный Хэ Сюань не понимает, из-за чего должен испытывать ненависть. У него слишком много вопросов, на которые сны ответов не приносят. Вся его ночная жизнь превращается в сплошную головоломку, высасывающую из Хэ Сюаня силы.  Зато сны перестают быть настолько мрачными, как раньше. В них появляются звуки, цвета, ароматы и вкусы. Их с собой приносит Ши Цинсюань. Мелодично, будто омывая душу Хэ Сюаня хрустально чистой прохладной водой, постоянно окликает Хэ Сюаня. Но с уст срывается какое-то непонятное ему «Мин-сюн», после чего почти всегда идет задорный тычок метелкой или веером, а потом звонкий, радостный смех. У Хэ Сюаня это отзывается уколом где-то под ребрами, выбивает из легких воздух, раздражает, но сердиться на иллюзорного Ши Цинсюаня долго не получается: Хэ Сюаню нравятся переливы его смеха. Ши Цинсюаня слишком много, он сразу окутывает всем собой, бесконечной болтовней обо всем и ни о чем, при этом даже не просит отвечать ему. Он способен болтать за двоих. Хэ Сюань начинает с вечера ждать этих разговоров и вместо кофе перед сном пьет ромашковый чай. Там, в мире грез, Ши Цинсюань окружает его искренними теплом и заботой. Там — в странном для реального Хэ Сюаня месте под названием Небесные чертоги, — без устали приносит ему затейливые кувшины с вином и, по его заверению, лучшие деликатесы. «Попробуй, Мин-сюн, я специально раздобыл это для тебя, ведь ты мой лучший друг. И я лучше всех знаю, как ты такое любишь. Ну же, уважь меня, ешь сейчас же, а то я расстроюсь». Обмахивается любимым веером и в тысячный раз хохочет, от чего его глаза начинают сиять ярче всех когда-то виданных Хэ Сюанем звезд. Красивый до невозможности, со всем своим озорством и неуемной энергией. Хэ Сюань признается себе, что хотел бы встретиться с таким взглядом и в жизни. И с такими мягкими, на лепестки изысканного райского цветка похожими, губами тоже. Потому что в одном из снов Ши Цинсюань накрывает его рот своим, целует неторопливо, тягуче. Язык у него юркий, умелый. У Хэ Сюаня закатываются глаза, когда Ши Цинсюань отстраняется, чтобы игриво лизнуть чужую шею и сомкнуть зубы на мочке чужого уха. Руки Хэ Сюаня сами собой ложатся на чужую талию, скользят вниз и властно сминают чужие ягодицы, вызывая у Ши Цинсюаня довольный стон, заставляя его прижаться крепче. Хэ Сюаня ведет, когда он в ответ начинает играть с его волосами, зарываясь в них изящными пальцами. Одновременно свободной рукой он гуляет по чужому торсу и шепчет какие-то глупости — «Не хочу больше дружить, Мин-Сюн, хочу иного», — а потом и вовсе тянется к завязкам черных одежд, уверенно сдергивая с Хэ Сюаня пояс. Ши Цинсюаню из сновидений чувство стыда неведомо. Он избавляет Хэ Сюаня от одежд порывисто, стремительно, разве что не разрывая их. Требует, чтобы Хэ Сюань ускорился и обнажил его прямо сейчас, потому что терпеть нет сил. Тот слушается, приводя богатые одеяния небожителя в негодность, от чего он только вновь смеется, а после седлает бедра Хэ Сюаня, говорит ему расслабиться и обещает все сделать сам. И делает, демоны его побери. Насаживается, стонет и вскрикивает, просит еще, еще и еще. По его плечам растекается румянец, похожий на разлитое по снегу вино. Хэ Сюань умудряется подумать о том, что с удовольствием и разлил бы, но по телу самого Ши Цинсюаня, а потом вылизал бы каждый сантиметр. Спустя секунду думать он больше не может. Остаются только почти наяву ощутимый — и внутри, и снаружи — жар тела Ши Цинсюаня, его бархатистая кожа, уже покрытая россыпью красных меток от пальцев Хэ Сюаня, и абсолютное, безоговорочное нежелание просыпаться. Ши Цинсюань ускоряется, расцарапывает его грудь, будит в Хэ Сюане звериную часть его натуры. Она утробно рычит, пока обессиленный Ши Цинсюань не падает на него. Происходящее приводит к тому, что Хэ Сюань утром обнаруживает себя на влажных простынях, со сладковатым привкусом поцелуя на губах и недвусмысленным бугорком под одеялом. Хэ Сюаню хочется обратно в этот сон.   Созданный воображением Хэ Сюаня Ши Цинсюань втягивает его в несколько приключений, вечно щебечет что-то о небожителях, храмах и последователях, каком-то Се Ляне, которого обязательно надо навестить. И даже — о, ужас! — превращает Хэ Сюаня в женщину, заранее заверив, что это прекрасная затея, и «Мин-сююююн, ну чего тебе стоит ради меня? Ты в восторге будешь, узнав, что это за дивный опыт!». Это ощущается (именно ощущается, слишком осязаемыми становятся сны) так по-милому нелепо, что Хэ Сюань просыпается в приподнятом настроении. Он на полном серьезе задумывается, нельзя ли умыкнуть паренька из сна, раздобыв для него физическое тело, а потом громогласно хохочет сам над собой. Все, что он видит по ночам, его забавляет, но вместе с этим приходит чувство тревоги. Оно становится огромным, всеобъемлющим. Давит на плечи Хэ Сюаня. Его годами натренированное чутье совершенно прозрачно намекает, что краски в мире его снов останутся ненадолго. Чутье не подводит. Хэ Сюаня вновь утягивает за собой тьма. Куда глубже, чем раньше. Это убийственная пучина, это самый нижний уровень ада. Где Хэ Сюань видит себя с чужой головой в окровавленных руках. Рядом Хэ Сюань замечает пару оторванных конечностей. К его изумлению, в груди плещется не страх перед содеянным, а злорадное удовлетворение, удовольствие от свершенной мести. Тьма вокруг приятно вибрирует, играет свою мрачную мелодию для путника, на протяжении сотен лет яростно желавшего воздаяния для того, кто столько у него отнял.  Это касается и Ши Цинсюаня.  Хэ Сюань замечает его. Разбитым, уничтоженным, сломленным. Лишенным силы воли и жизни. Лучистый блеск из его прекрасных глаз исчез. Теперь в них ничего, кроме бескрайнего горя, панического страха перед Хэ Сюанем и кладбищенского тумана, пеленой их затянувшего. Хэ Сюань понимает: Ши Цинсюань как-то связан с человеком, чья голова слетела с плеч его стараниями. Тесно, по-семейному. Личность реального Хэ Сюаня отчаянно хочет его спасти, склеить из осколков, в которые он превратился. Обнять, прижать к себе, забрать чужое горе. Все кажется ему неправильным. Но тьма его сновидений слишком долго просачивалась в душу, чтобы своими длинными нитями переплести его сердце с мертвым сердцем Черновода. Поэтому Хэ Сюань хватает слабого, абсолютно не сопротивляющегося Ши Цинсюаня…  И открывает глаза. Подводная мгла просачивается вслед за ним, заполняя комнату, не позволяя вырваться из ее плена. В следующий раз Хэ Сюань проснется, чтобы уставиться в одну конкретную точку на потолке палаты в психиатрической лечебнице, куда предыдущим вечером уехал по собственной воле. Внутри него — только пустота. Все видится беспросветным, высушенным сильнее любой пустыни. Сны что-то уничтожают в нем, разрушают до основания с оглушительным грохотом. То, что было садом, становится далекой безжизненной планетой, покрытой коркой льда. На ней мгновенно пробиваются первые ростки новой жизни, когда дверь в его палату открывается, и он слышит ласковое, сказанное тем-самым-из-снов, до закушенной от боли губы знакомым голосом: — Здравствуйте. Меня зовут Ши Цинсюань и я ваш лечащий врач. Хэ Сюань не знает, что именно он видел в своих снах. Но знает: секунду назад он приобрел нечто бесценное. Ради чего он обязательно избавится от преследующих его образов и взрастит в своем сердце новый роскошный сад. Такой, чтобы Ши Цинсюаню в нем точно понравилось.