Кошачьи игры

      Линетт знает своего брата вдоль и поперëк. От его улыбки, в которой искренность смешана с фальшью в идеальной до алхимической точности пропорции, и ловких движений рук, между которых вспышками света мелькают всполохи на рубашках карт, до по-кошачьи лëгкого шага и ног, танцующих под неслышную музыку что-то, отдалëнно напоминающее танец. Линетт успела выучить близнеца, против всеобщей мировой формулы так не похожего на неë, словно его отражение в зеркале заменяло ей собственное.       Шляпа, в которой сопит старый кот, идеально повторяет ту, что с полки каждое утро подхватывает она, но в еë нет даже одной чëрной шерстинки. Брат помогает затянуть широкий бант, выправляет хвост волос и приглаживает еë уши. С собственной косой у виска он быстрее справляется сам, шустро перебирая пальцами и заправляя под невидимки выбивающиеся волоски. Она любит чувствовать пальцами воздух, касаться подушечками тëплых крыш, зарываться в тëплую кошачью шерсть и коготками царапать кожу головы Фремине, поглаживая его по макушке, даже если за это приходится иногда платить царапками из-за шершавого камня забора, на который она взбиралась в спешке, или обломанными ногтями после карабканья по отвесной стене к нужному окну. Лини прячет руки под плотными несгораемыми перчатками, его пальцы все в белых и красных пятнах от заживших ожогов.       Линетт не любит, когда касаются еë, чего бы то ни было, хвоста, ушей, спины или запястья. Для незнакомых людей на всëм этом лежит несмываемый запрет. И она не боится об этом говорить, уходя из-под рук недовольной кошкой. Лини весь в чужих прикосновениях, случайных или намеренных. Он берëт ладонью руки девушек, помогая спуститься с помоста или подняться, припадает в шутливых поцелуях, что не касаются кожи, подставляет плечо, не давая упасть, вежливо улыбается, когда возле фонтана во время вечерних танцев одна девушка утягивает его в середину круга и держит за открытую кожу плеч, хватается за талию в попытке устоять. Линетт помнит, что каждый вечер брат пропадает на час, а то и больше в ванной, отмокая по самые человеческие обычные уши в мыльной воде в попытке смыть фантомные ощущения чужих рук. Он до сих пор иногда с затаëнной в глазах застарелой грустью гладит еë уши и вычëсывает хвост. Но Линетт ловит эти отблески лишь иногда, успевая обернуться, или поймав его взгляд через зеркало.       Лини обожает свой плащ, что раздвоенным хвостом ласточки полощется за ним, когда он вспрыгивает на ящики и ограждения. Он улыбается, отмахивается, когда ткань цепляется за очередную железку и рвëтся почти по всей длине, нашивая после бордовый край другой тканью и заверяя, что так даже интереснее. Линетт хватает еë собственного хвоста, чтобы убедить брата не выдумывать из костюма что-то невообразимое. Он сдаëтся на четвёртой попытке, собирая что-то более-менее приличное, между шортами, юбкой и боди, на который в приступе вдохновения нашивает ещë и рюши. А потом всю ночь возится со своим костюмом, добавляя узкие присборенные полоски ткани и туда, хотя не собирался изначально, и утром украдкой зевает в кулак, уговаривая голубя не слишком больно клеваться, пока его не выпустят на свободу.       У Линетт плотные колготки, под которыми не видно узких полос шрамов, оставшихся от тренировок с мечом и собственной силой, преимущественно с наружной стороны от лодыжек до колен, синяков от страхующей лонжи на бëдрах и не оставивших следов на коже, в отличие от души, отпечатков ладоней от прикосновений уродов с человеческими лицами, которые всë реже, но иногда порою возвращаются во снах, напоминая о себе весь следующий день. У Лини сбитые коленки под глупыми чулками из той же, что у сестры, ткани, царапины на лодыжках из-за прогулки почти босиком по траве с колючими сорняками, след от собачьего укуса под коленкой и снова ожоги, россыпью мелкими пятнами и один крупный на бедре. Брат каждый раз обидно смеëтся, когда она предлагает надеть чëртовы колготки и не рисковать однажды показать то, что так тщательно прячет, если шорты задерутся во время трюка больше, чем следует.       У Линетт чистая на удивление с их работой спина и плоские широкие, как разводы краски, шрамы на животе, полученные по глупости, когда она не рассчитала скорости под водой, и, ускорившись своей силой, налетела на кораллы, что оказались очень острыми на излом. У Лини почти нет шрамов на животе, не считая уже привычных ожогов-пятнышек, как россыпь чернил на листе, а спину — один по позвонкам и ещë три наискось к ним — перечëркивают следы плети. Это единственные шрамы, происхождение которых Линетт помнит смутно, лишь по вскользь брошенным словам Отца после того, как они оказываются под еë крылом. У брата она спросить сначала не решается, а потом для себя решает, что и не за чем. Ведь тот человек всё равно уже гниëт под землëй в безымянной лесной могиле.       Линетт перед выступлением дышит на счëт, вызывая состояние близкое с трансом, чтобы сосредоточиться лишь на необходимом, долго подводит глаза у зеркала и вырисовывает идеально ровную звезду, укладывает волосы ровной волной, чтобы не лезли в глаза. Ей в горло уже часа за три ничего кроме чая не лезет, да и тот через раз оставляет на середине кружки бурый венчик подсохшей заварки. Лини крутится у зеркала мельком, удивляя сестру неизменно тем, когда успевает подвести глаза и брови в этой суматохе, проверяет весь атрибут, запрещая ей подходить и трогать, чтобы ничего случайно не сломать, в промежутке когда-то успевает одним слитным движением мазнуть алую капельку на щеке и поставить чайник. Он в весëлом предвкушении хрустит печеньем, что она приготовила утром, экспрессивно взмахивает руками, отпугивая одним таким заглянувшего в их каморку Фремине, но чай в его чашке не убавляется совершенно, хоть и налит по традиции под самый край ещë кипятком, а печенье почти не оседает на тарелке. Линетт лениво пересчитывать, но, вроде бы, он съел две штуки. Или одну, спрятав вторую в платок, чтобы угостить кого-то из детей, пробегающих по этажу.       Лини тихо урчит навязчивый мотив под нос, растягиваясь на кровати и укладывая бедовую голову на колени сестре. Линетт задумчиво поуркивает в такт, однако предпочитает слушать молча, почëсывая коготками против роста волос затылок брата и вытягивая к распахнутому окну ноги. Одна из которых перебинтована плотно, даже с игривым бантиком над пальцами, хотя дырочка от случайного гвоздя, за пропуск которого Шарло сто раз извинялся, совсем маленькая. Ступни холодит ночной ветерок, но вставать, чтобы закрыть его, сгоняя тëплого брата с колен выше сил, как и в целом вставать, потому она греет руки в его волосах и просит зажечь чуть-чуть огонька. Лини вытягивает ладони, между которых пляшет послушное его пальцам золостисто-охристое пламя, согревая лучше любого костра.       Они как отражения кривых зеркал, поставленных друг напротив друга. Они научились читать движения, мимику, жесты, как открытую книгу, быстро разгадывая секреты друг друга, так что их даже не особенно интересно заводить, хоть Лини порой и заигрывается в тайны, за что ходит с красными, словно вымазанными в краске, ушами, а Линетт зло ещë долго прижимает свои к голове.       От Линетт пахнет любимыми ламповыми колокольчиками, горчащими на языке, сухим чаем и маслом, предназначенным не для рук, а для механизмов. Вероятно, из-за вновь найденных на дне интересных деталей, что она спешно, пока не потеряла, тащит обрадованному Фремине и выпрашивает поцелуй в шëку, или, возможно, из-за поручения Отца, когда она пролезла на несанкционированно построенный завод и «случайно» на утро там не работал ни один прибор.       От Лини пахнет жжëным сахаром, чуть приторно розами, и костром. Линетт привыкла к этому запаху, как к родному, засыпая с ним и просыпаясь, даже не морщится в попытке чихнуть, когда после тяжëлых заданий прогоревшим деревом от брата несëт за версту. Смиряется, иногда подëргивая носом и старательно незаметно трëт лицо после объятий. Он часто пахнет кофе, которое пьëт сам или варит другим, потому что все без ума от его готовки именно кофе. И никогда чаем, мятой и солью.       Линетт ловит его за полы накидки, притягивает к себе и не отпускает, уткнувшись носом в шею Лини, пока новый запах не оседает на подкорке, как тонкий слой пудры на зеркале, сияя ярким флагом загадки перед глазами. Которую вредный братик не спешит раскрыть, как бы долго она не сверлила его недобрым взглядом. Так не пах никто из приюта. Так не пах никто из связанных со сценой, с кем они оба пересекались в процессе подготовки к выступлению. Линетт так тщательно принюхивается несколько дней ко всем, кого только видит, что зарабатывает насморк и, злобно хлебая чай с мëдом и травами, играет с виновником своего состояния в молчанку, соизволяя подать охрипший голос лишь на вопросы Фремине. И то не на все. Причину своего ажиотажа братьям, что одному, что второму, не выдаëт, из принципа решая докопаться самостоятельно.       Обветренные губы и усиливающийся после спонтанных прогулок запах толкает на новую авантюру. Которая проваливается с треском, когда Лини подходит к кустам и вежливо просит сестру идти домой, не нарываясь на новую простуду. Линетт фыркает обиженной кошкой и уходит. Чтобы, когда замечает уход брата в следующий раз почти через месяц, вновь увязаться следом.       И до обидного быстро потерять на водном вокзале, где-то в сутолоке между прибывшим и отошедшим аквабусом. Не помогает ни запах, ни элементальный след, ни навыки, чем уже не слабо брат задевает еë самолюбие.       Ночью она садится вернувшемуся Лини на грудь, без слов прижимая коленями руки не успевшего проснуться брата к бокам и ласково сжимает пальчиками шею. На которой виднеются яркие пятна укусов в порыве отнюдь не злости. Пахнет на этот раз сливками, по прежнему солью и знакомым до зубовного скрежета чаем. Они успевают шëпотом поругаться, Линетт пару раз нежно встряхивает брата за шею, но тот упирается в своëм нежелании выдавать свои тайны, раз сестра до сих пор не нашла источник. Их разгоняет по кроватям сонный и слегка обескураженный представшей картиной Фремине. На утро он, кажется, и вовсе уверяется, что ему ночной театр двух актëров привиделся, потому что они общаются как обычно, Линетт даже не дуется, а Лини в кои-то веки проводит у зеркала дольше пяти секунд, приводя в порядок свой внешний вид, чтобы больше никто не задал неприятных вопросов.       Лини никогда не забывает свои перчатки, имеет запасом с десяток, распиханных по всем углам дома и чуть меньше в реквизите. И потому Линетт флюгером замирает на краю городской стены, отделяющей старый квартал от моря, когда видит брата с открытыми руками, с неясно где припрятанной шляпой и босиком. Это настолько вырывает еë из равновесия, что осознаëт себя она уже в кустах гиацинтов возле берега, разглядывая запрятанные вещи, среди которых плащ с полами, раздвоенными как ласточкин хвост и знакомой бордовой каймой из пришитой к ним наспех несколько лет назад ткани. На еë немые вопросы волны смешливо шуршат в ответ, блестят неприятно ярким солнцем на пиках и манят прохладой против жаркого дня.       Линетт притаскивает с собой Фремине на берег, и выжидает в кустах до раннего утра следующего дня, игнорируя и грустные вздохи, и уговоры, и даже сопение рядом. Пока в рассветных лучах не приходит Лини в повседневном своëм костюме, другом, более новом и запасном и зовëт домой, греться и спать.       Линетт старается ухватиться и той, и с другой стороны за тайну, что так игриво прячет в обожжëных ладонях брат, но не даëт даже взглянуть на причину света, который отражается яркими искорками счастья в глазах, теплом оседает в ставших чуть более искренними весëлых улыбках и настоящими всполохами остаëтся на теле следами после ночей с кем-то в постели. А Линетт обиженной кошкой вьëтся у ног хозяина, но как бы не упрашивала и не прыгала по поверхностям вокруг, не может не то, что потрогать — увидеть огонëк, который он прячет.             Она так долго дуется на брата, что это замечает даже Отец. На уверение, что всë в порядке неясно хмыкает, пропадает на несколько дней из дома. А после со странным выражением в глазах смотрит на них двоих, пока в гостинной цедит послеобеденный чай.       Всë вскрывается совершенно случайно. Линетт не собиралась останавливаться надолго в кафе, но Фремине слëзно просил дождаться, когда он купит ту самую фигурку движущегося почти как живой журавля, и кафе с печеньем и чаем было компромиссом, на который она согласилась. Если бы не зонтик и чай со льдом из закатника, который она неспешно смаковала уже вторую кружку подряд, Линетт не высидела бы дольше двух часов. Сжалившись, она даже отнесла фруктовый стаканчик безмерно благодарному Фремине, не решающемуся отлучиться из очереди, которая сдвинулась уже на треть, а после шипением и недовольным взглядом прогнала милующуюся парочку, успевшую занять еë столик. Но с каждым гостем держать оборону становилось всë тяжелее, пропорционально посетителям, пребывающим в кафе и убывающим из очереди за фигуркой. Фремине был уже почти у цели, десяток человек по сравнению с теми, кого он перестоял, казались сущей мелочью.       Предыдущих двоих, покусившихся на еë место, Линетт смогла прогнать взглядом, один сбежал, не выдержав в напряжëнной тяжëлой атмосфере и пяти минут. Нового человека, подошедшего с типичным вопросом «Не занято?» она собиралась шугнуть проверенным способом, но не успела. Смутно знакомый голос совместился с внешностью перед поднятыми от кружки глазами. Так и не сказав ни слова, Линетт молча подвинула стул, давая герцогу место в тени. Ризли предельно вежливо поблагодарил и присел за стол, иногда отпивая из переливающегося зеленью стакана с мятным чаем, и оглядывая с равнодушным вниманием всë вокруг. Тишина между ними ни одного не смущала. Линетт внезапно поймала себя на мысли, что молчать в такой компании даже приятно. Тем более, что от герцога уже так привычно, пусть и более ярко, пахло солью, мятой и чаем с привкусом сливок и жжëного сахара. В отгоняющем голубя жесте ей ярко слышится шлейф костра. Линетт принюхивается до ноющей боли в голове на уровне бровей и удивлëнного взгляда Ризли в свою сторону, что заставляет еë едва заметно, но очень довольно улыбнуться. Дома она бы от радости растянулась во весь рост на постели, стуча хвостом и проводя языком по зубам в удовольствии наконец пойманной добычи, но на людях держит лицо. Допив чай, она, пожалуй, даже чересчур тепло, с подпущенными в голос урчащими нотками, прощается с герцогом, зарабатывая не менее радостные слова в лицо и задумчивый прищур в спину, но не может удержаться. Хвост ходит из стороны в сторону, когда она подцепляет притушившего свою радость от такой картины Фремине, и в обнимку с ним и с коробкой со странной фигуркой внутри неспешно идëт домой.       Сейчас будет еë очередь дразнить Лини. Зеркало поймало изменение и готовилось отразить в ответ продумываемой каверзой. Не зря ведь Линетт знает его как облупленного, со всеми шрамами и улыбками до ушей. Снова всего.