Ядом рисуя

Матвей лежит на холодной, мокрой земле, кажется, уже больше суток. В горле сухо, в голове пусто, взгляд не может сфокусироваться и зацепиться хоть за что-то. Голова раскалывается, а в носу стоит неприятный запах гари, спирта, копоти и сырости вперемешку из-за чего напрашивается догадка, что он в крематории. Приподнявшись на локтях, Ветлугин осматривается — песок, желтовато-оранжевое небо, деревья без листвы. Всё вокруг напоминает нереальную, вымышленную картинку из бредового сна по мотивам фильмов ужасов. Постапокалиптический мир, будто бы только что вышедший из войны. Марс, скорее; что-то инопланетное. Парень приподнимается на локтях, неспешно и медленно, никуда не торопясь, ведь если он умер — уже похуй. Все убеждения, что это сон пропадают, стоит ему вдохнуть воздух поглубже, запуская в лёгкие то ли дым, то ли «воздух». Горло мгновенно прожигает гарью, Матвей закашливается. Глаза слезятся, а руки трясутся. Откуда это лихорадочное состояние и куда оно выводит — он без понятия. Полусгоревшие деревья, где-то вытащенные с корнями, а где-то гниющие, держащиеся на честном слове — всё, что его окружает. Свет от облаков и неба в целом неестественно красный, такой, каким его показывают в фильмах, где фигурирует ад. Хотя, будь Ветлугин знаком с этим местом чуть больше, сомнений в том, что это — ад у него бы не осталось. «Интерстеллар какой-то», — думает Матвей и усмехается, понимая, что знание сюжета фильма здесь ему мало чем поможет. Вдалеке виднеется силуэт, кажется, парня. Он, неспешно проходит меж рядов деревьев, подсвечивая себе путь фонарём. Завидев сидящего Матвея, он ни чуть не удивляется. — Привет, — подойдя ближе к Ветлугину, парень протягивает ему руку. — Привет, — Матвей отвечает неуверенно, вовсе не смело, кладя свою ладонь поверх раскрытой руки парня, — где я? — Какой любопытный, — хмыкает парень и помогает Матвею подняться, — мало у нас таких. — Что это за место, кто ты такой и как я тут оказался? — Ветлугин отскакивает от своего спасителя на добрых три метра, невпопад спрашивая всё, что приходит в голову. — Во-первых: успокойся. Во-вторых: либо ты сейчас покорно идёшь со мной и я тебе обо всём рассказываю, либо ты остаёшься тут и, если выживешь, находишь выход отсюда, — парень смотрит на Матвея, а потом добавляет: спойлер: живым ты отсюда вряд ли выберешься. Второй отвечает ему сдержанным кивком головы, и беспристрастным взглядом. — Вот и славно, — парень жестом зовёт Ветлугина за собой и начинает идти в противоположную сторону. Спустя минут пять ходьбы, парни подходят к зданию, напоминающему лабораторию. — Это — центр для наблюдения за зонами с аномалией и спасению выживших, — поясняет парень, — ах, да, кстати, я — Глеб. — А я Матвей, — Ветлугин с опаской осматривает вход в здание. Но выбора у парня не остаётся и он следует за Глебом. Зайдя внутрь, он понимает, что находится в обычном центре для выживших из фильмов про зомби. «Что-то на подобии лаборатории из Бегущего в Лабиринте, прямо как центр ПОРОКа», про себя думает Матвей, вспоминая один из любимых им фильмов. Его всегда тянуло на фэнтези. Глеб, тем временем, обсуждает что-то с девушкой в белом халате и подзывает Матвея к себе. — Это — Матвей. Я его нашёл в аномальной зоне, недалеко от базы, — Глеб объяснает что-то девушке, а та записывает, — соглашусь, имя странное, земное. — У тебя у самого такое, Глеб, вспомни, кем ты был до этого, — девушка улыбается, а Глеб как-то болезненно кривит губы. — Всё, что было там — моё прошлое. Сейчас я здесь, счастливый и готовый помогать таким же, как Матвей, — Глеб равнодушно смотрит на стену, произнося это. Это было последним, что помнит Матвей. Очнулся он уже в белой комнате, типичной для таких лабораторий. Напротив него сидел Глеб. — У тебя три минуты, чтобы расспросить меня обо всей дичи, которая здесь творится, — Глеб усмехнулся. «Смешно ему, блять, значит», — Ветлугин тупо смотрит на сидящего напротив него парня и ахуевает от самооценки этого нечто. — Что это за место и почему моё имя назвали «земным»? — Это — Мир под названием «А́вэн», другое измерение, отдалившееся от Земли. Поэтому твоё имя назвали «земным». Но тут не мало таких, как ты: тех, кто попал сюда с планеты Земля. Мы находим таких несколько раз в месяц. Рассказываем им об этом месте. Они тренируются и после, начинают жить здесь. Кто-то остаётся работать в центре, а кто-то уходит в город. Наше измерение считается Постапокалиптическим местом. Недалеко есть город — единственное место, нетронутое войной и солнечным поражением. Само измерение, где ещё есть выжившие, делится на пару десятков зон, в каждой есть подобный центр-лаборатория для помощи выжившим и наблюдением за аномальными зонами. Но только у нас вблизи есть город, где люди живут обычной жизнью. Они возвели этот город с нуля после апокалипсиса и поражения. Теперь живут как ни в чем не бывало. Зона, где располагается этот город — единственная в своём роде, ведь больше полностью чистых от радиации и солнечного излучения мест не найти. Ещё вопросы? — Как вы тут живёте и что за поражение? — Матвей недоверчиво смотрит на вполне спокойного Глеба, которому, видимо, не впервые приходится рассказывать эти вещи. — Поражение было здесь давно, но оно вновь повторилось и было совсем недавно. Буквально пару лет. Поражение представляет собой большое количество солнечного света, который опаляет и сжигает планету. На нашей планете есть двенадцать измерений. В других сейчас невозможно выжить. Уровень радиации и излучения выше нормы. Там сейчас работают исследователи, изучая их. Возвращаются немногие. Живём мы тут по-обычному. Здесь люди делятся на три типа: земные, рождённые и признанные. Земные — те, кто попал сюда с Земли и обязан работать здесь во благо измерению. Их не признают, сторонятся или боятся. Они чужие. Рождённые — те, кто родились здесь и с самого детства живут в этом мире. Признанные — те, кто являются земными людьми, но они были признаны верховным советом и обществом. Рождённые здесь делятся на два типа: класс светлых и тёмных. Типо ангелов и демонов, но слегка отличающихся от придуманных людьми. — А кто ты? — Матвей вновь смотрит на Глеба, а тот лишь угрюмо косится в потолок. — Я — земной, но совет скоро одобрит моё существование здесь и я стану Признанным. Работаю в этой лаборатории уже два года. Меня тоже как-то нашёл такой работник. Я остался и теперь помогаю таким, как мы с тобой. Нахожу их, отвечаю на вопросы и показываю город. Сейчас, мы, кстати, туда и отправимся. — Почему Авэн? — Матвей решает разузнать как можно больше информации о месте, в котором находится, пока у него есть такая возможность. — От английского «heaven» — небеса, наверное из-за этого, не знаю, если честно — Глеб усмехается, видимо, поражаясь любопытности Матвея. — Понятно, а что за верховный совет? — Ветлугин, кажется, пересекает все рамки, ведь лицо Глеба мгновенно меняет эмоцию. — Этого тебе знать не обязательно, — парень кидает в новенького какую-то одежду и спешно удаляется из комнаты.

***

— Сукин сын! Семененко, чтоб тебя! Где свечи и карты?! — Гуменник перерывает все шкафы в поисках карт и свечей для ритуала, но никак не может их найти. Вспоминает, что Женя как-никак, а относится к «светлой» стороне, он сразу понимает: вещи спрятал он. Опять. Неудивительно. — Где на этот раз? — Не опять, а снова, — доноситься голос Семененко, сидящего на кухне. — Зачем? — Гуменник уже рычит от злости, позволяя себе чересчур много в присутствии Жени. — Опять балуешься призывами? До добра это не доведёт, Петь, — Женя появляется в дверном проёме, по-хозяйски опираясь об косяк. — До какого нахер добра? — парень эмоционально всплескивает руками, а потом скалиться на оппонента — Я не на вашей стороне. Вы уничтожили всё, что мы строили так долго. Ваша политика мне не понятна и я вашим правилам подчиняться не собираюсь. Понял? — Петя ни с того ни с сего переходит на крик, вынуждая парня, стоящего поодаль, вздрогнуть. — Мы просто пытались помочь заражённым, они тоже люди! — Женя продолжает отстаивать точку зрения своей стороны, ведь считает это правильным. Они зачастую и сами не понимают, как их разговоры на, казалось бы, бытовые темы плавно перетекают в дискуссии, равные политическим спорам. — Нет, ошибаетесь, они не люди. Они — существа, недостойные жизни, — грубо, резко, будто выплёвывая, Гуменник произносит столь отвратные для Семененко слова. — А если б заразился ты? Что тогда? Они бы тоже тебя вышвырнули? — сам Женя внутри уже пылает, но огонь старается сдерживать и контролировать. — Да. Мы все равны, — спокойно и уверенно отвечает второй, поджимая губы и тупя взгляд . — Нет. Не все, твой отец уж точно не смог бы допустить твоего изгнания. У нас нет рая и ада, ангелов и демонов, есть только темнота и свет, — Женя опять повторяет те слова, которые Гуменник слышал сотню, если не тысячу раз. Ему это уже надоело, но спорить с этим бесполезно. — Вы тянетесь к небу, к солнцу. Бога нет. Смысл в вашей тяге? — Отрешённо бросает Петя, взглядом буравя шкаф. — А вы живёте внизу, не видя света, это по-твоему лучше? — русоволосый усмехается, в открытую стебясь над миром тьмы, над Петей, над всем, что к его стороне не относится. — Напомни, в чём разница между вами и нами? — Гуменник делает пару шагов в сторону Жени, подходя на опасное, зная Петю, расстояние. — Вы — те, кто с самого начала выбрали тьму, а мы — те, кто из года в год пытается потушить этот огонь от поражения. Мы лишь пытаемся помочь, - Семененко пожимает плечами, ловя озлобленный взгляд второго парня, — Войну развязали не мы. — Вы вынудили моего отца направить армию в вашу сторону. Он ведь предупреждал твоего папашу, не так ли? - Петя упивается своим величеством, пока Женя разглядывает свои руки, - Это не Сатана и Бог, повторю твои же слова ещё раз. Мы не по тёмным и светлым силам делимся. Мы разделены принципами и метками. На твоей шее солнце, на моей — крест. Но мы выделяемся, Жень. Ты — сын Лауна, я — Дартесса, на наших ключицах имена родов, мы — наследники, чтоб тебя, Семененко! Обычным рождённым с разных сторон и толком сближаться в дружеское плане нельзя, а мы.. - Гуменник поджимает губы, направляя свой пустой взгляд прямо в глаза, если не в сердце парня. — Никто не запрещает сторонам общаться, — Женя кладёт руку на плечо разбушевавшемуся «демонёнку» в успокаивающем жесте, — война и запрет позади. — Отец всегда говорил, что миром правит равновесие. Мы все равны. Но в последние четыре года..Он..он..будто поменялся. Война, запрет, возвышение, зачем? - парень вновь задаёт вопрос, не имеющий ни ответа, ни какого-либо смысла. — Он мёртв, запрета больше нет и не будет, - твёрдо отвечает Семененко, - Правителя для тёмной стороны ещё не выбрали? — Нет, Той стремится заполучить этот титул, но я имею право стать им, - Петя заметно оживляется, а вот его собеседник на глазах тускнеет. — Петь, не вздумай! - Женя переходит на такой непривычный и несвойственный для него крик, — ты с ума сошел?! Хочешь быть таким же? Хочешь убивать и упиваться садизмом? — Жень, это моя жизнь. Я его сын! — Огонь, потушенный внутри Гуменника, разгорается ярым пламенем. Он не навидит всего три вещи — когда его принижают, когда забирают что-то, пренадлежащее ему и когда кто-то ему указывает, запрещает, забирает его вободу слова и выбора. — Я думал, что в тебе есть хоть что-то живое, видимо, ошибся, - в глазах Семененко читается такое вязкое, неприятное и пробирающие до глубины души разочарование. Женя разворачивается и уходит. — Женя! - Этих слов Семененко уже не слышит, а Гуменник опускается на диван, прикрывая глаза. Парень обиделся, ушёл — классика. Это постоянно бьёт Петю по вискам, не давая вздохнуть, давит его, унижает, но сам Гуменник забивает на это, вспоминая про то, что им пришлось пережить и через что им пришлось пройти. Они с разных сторон, они - сплошные разногласия и различая. Они - противоположности друг друга, но, как известно, противоположности притягиваются. Женя - мысли, слова, спокойствие. Петя - эмоции, действия, возбуждённость. Женя - "сначала думай, а потом делай", Петя - "похуй, живём один раз, делай, как знаешь, ведь кто не рискует, тот не пьёт шампанского". Им рядом находиться опасно, их бы на пушечный выстрел друг к другу не подпускать. Для всех они - враги, но вот только никто не знает, что иногда происходит между ними. Ночи, проведённые вместе - секрет, объятия и наставления - секрет, смех друг с другом, а не над друг другом - секрет. Это - та информация, которую знать опасно. А Пете от самого себя противно, ну, как можно так глупо привыкнуть к этому пареньку со Светлой стороны? Чем Семененко смог внимание Гуменника-то привлечь? - Запретом, - говорит сам себе Гуменник, понимая, что больше всего в Жене его привлекает то, что им вместе быть нельзя. Что другие не просто не поймут и осудят, а именно испугаются. Две стороны, строящие неприступные, по их мнению, стены. Но Женя с Петей уже знают, что нихера они не неприступные. Война, голод, чума - всадников апокалипсиса много, да то же поражение, например. Но главными всадниками апокалипсиса на Авэне являются они. Два сына предводителей, вождей и настоящих правителей сторонами. Два сына враждующих предводителей, вождей и самых настоящих правителей сторонами. Земные люди, судя по рассказам, осудили бы их за ориентацию, но здесь она важной роли не играет. Все спят с кем хотят, тут на это железобетонно поебать. Главное, чтоб не с разных сторон. Да и этот запрет нынешняя молодёжь умудряется с лёгкостью обходить. И Петя сам не понимает, что делать. К Евгению Семененко просто нельзя быть равнодушным. Его можно ненавидеть или любить. Зачастую всё зависит от стороны, так уж вышло, что Светлая любит, а Тёмная презирает. А Петя к чёрту все стереотипы сломал и пробил до глубоких трещин. Петя просто не может ненавидеть его, но и любить его тяжеловато. Гуменник и значения слова "любить" не знает; никто не знает, что уж тут. А Женя, наверное, его и слышать не хочет из уст Пети. Но Гуменника к нему как магнитом тянет и он с этого бесится. Потому что Женя - это слишком. Женя слишком правильный. Женя слишком спокойный. Женя слишком чужой. Женя слишком нужный. Гуменник понимает, что влип по самое не хочу. Пете хочется занять место отца, но он, правда, никогда особо об этом не задумывался, думая, что на престол взойдёт только годам к тридцати, если не к сорока, но внезапная смерть отца заставила его поменять своё мнение и вырасти, причём, во всех смыслах этого слова. А Женя его взглядов не разделяет, думая, что если Гуменник станет предводителем для Тёмной стороны, то окончательно всё хорошее и светлое в себе погасит. Знал бы только Семененко, что всё "хорошее и светлое" Петя сам в себе сжёг уже давно, растоптал внутреннюю веру в добро и надежду на чью-то помощь, понимание и искренние эмоции. Погасил огонёк святого счастья и чувств, будучи ребёнком в жестоких реалиях с не менее жестокими родителями. Свою маму Петя помнит смутно. Его история похожа на клише из фильмов, где у главных героев с пустым, холодным взглядом и полной безэмоциональностью, умерли родители, чаще всего мать. Он сгнил. Полностью. А Женя..а что Женя? Женя - светлый ребёнок, который тоже потерял мать в детстве. Но до сих пор верит в что-то идеалезированное и чистое, в то, что кто-то может быть честен и справедлив. Сложно понять, почему люди становятся сильнее только теряя. Приобретая, они верят в лучшее, а потеряв — в худшее, но реальность, чаще всего, берёт верх. Путь оптимист-пессимист-реалист всегда наполнен трудностями, но увы, по-другому никак. Петя просто уходит в комнату, сказать самому себе ему больше нечего, а бежать за Женей уже бесполезно.

***

Матвей идёт вслед за Глебом, рассматривая, так называемый "Город". В принципе, смириться с тем, что ему недавно сказал его «персональный гид», коим себя назвал сам Глеб, сложно. Причём, сам Глеб какого-то фига со словами: «Тебе, конечно, крупно повезло! Для тебя экскурсию будет проводить самый, что ни наесть лучший персональный гид», ухмылялся и довольно смотрел поверх второго. Матвей, и без того находящийся в состоянии некого шока, от запоздало пришедшего осознания всей ситуации в которой он оказался, лишь кивал. А сейчас вот, проходит вместе с Глебом мимо каких-то магазинчиков, ларьков и кафе — а они, да, тут есть — рассматривая жителей этого царства, мать его, поднебесного. — ... И, в общем, так я и не отдал ему те двадцать долларов, — Ветлугин, который до этого момента увлеченно рассказывал какую-то историю из своей личной биографии, резко смотрит на оппонента, — ты меня вообще слушаешь? Честно говоря, Глеб в историю вслушивался, но всё рассказанное своим собеседником, он сократил до «Как-то раз Белобрысый познакомился с каким-то парнем на вечеринке, а тот оказался наркоманом, после чего Матвей поспорил со своим другом, что он сможет выпросить наркоту за бесплатно. Как итог: наркота была у парня, он её, кстати, пересыпал в какую-то баночку и до сих пор держит у себя дома, а тот мутный пацан-нарик, прознав обман от блондина, пообещал его убить. Те злосчастные двадцать долларов Ветлугин этому парню так и не отдал, да ещё и на споре с другом заработал. Как говорится, хочешь жить — умей вертеться.». — Слушаю, кстати, не боишься что у тебя наркоту в баночке найдут? — Усмехается Глеб, наблюдая за самодовольной мордой второго. — Не-а, найдут — скажу, что как-то сам нашёл это на дороге, хотел было отнести к нам в лабораторию, да забыл, — Матвей улыбается, а Глеб поражается, не понимая как этот парень умудряется так спокойно говорить о таких вещах. — Интересно. — Глеб, а какая у тебя фамилия? — Матвей останавливается, вглядываясь в лицо собеседника и выискивая какие-то черты, за которые можно зацепиться. — Лутфуллин, а что? - парень ведёт бровями, выгибая правую, а после, с интересом смотрит на своего собеседника. — Просто интересно. Мы общаемся, а я даже фамилии твоей не знаю. — Думаю, для хорошего общения не обязательно знать фамилию человека, — Лутфуллин пожимает плечами, — важно лишь желание. Если ты сильно захочешь — будешь общаться с человеком не зная и его имени. — Возможно, — Матвей останавливается, как только Глеб замедляет шаг, вскоре замирая на месте. Лутфуллин всматривается в фасад какого-то здания, напоминающего храм. Вокруг постройки площадь, парк: там также, как и на Земле гуляют люди. Странно, да? — Это местная церковь, — спустя пару минут тишины и разглядывания кирпичного храма, Глеб подаёт голос, предугадывая следующий вопрос Ветлугина, — странно, даже название точь-в-точь как на Земле, — парень улыбается, будто вспоминая свою прошлую жизнь. Жизнь в мире, где о существовании Авэна даже и не догадываются, — Как там, на Земле? — Что? — Матвей ошарашенно смотрит на Глеба, не ожидая, что подобный вопрос может проскочить в из коротком и невнятном диалоге. Тот лишь смотрит вдаль, задумавшись о чём-то своём, словно ностальгируя, вспоминая все хорошие моменты с Земли, но его улыбка быстро гаснет, взгляд становится холодным и слегка отрешённым, стоит только Ветлугину переспросить. — Забей, не важ... — Договорить Лутфуллину Матвей не даёт : — На Земле сейчас хорошо. Я, конечно, не ручаюсь, что именно в этот момент всё супер, но в моей голове все последние события на Земле выглядят вполне сносно. Там сейчас легко, тепло, наверное, а где-то холодно. У кого-то ночь, у кого-то — день. Жизнь кипит, восемь миллиардов человек проживают свои жизни. Опять же: кто-то хорошо, а кто-то — плохо, — Матвей переводит свой взгляд с церкви на Глеба. За политику не ручаюсь, там у каждого свои тараканы — новенький будто выливается все накопившееся, быстро тараторя эти слова с максимально восхищенным взглядом. — Не знал, что ты умеешь так мыслить. Пафосно, не дурно и правильно. Правдиво. Так, как я себе Землю и представлял, — Лутфуллин улыбается по-грустному и закусывает губу. — Ты не помнишь Землю? — Ветлугин удивляется, но в то же время сочувствует Глебу. Видно, что его прошлая жизнь всё-таки не даёт ему покоя. — Нет. Странно, да? Совсем не помню, ничего. Смог только имя вспомнить и фамилию, возраст и страну, в которой жил. Таких как я единицы. Мне просто не повезло, хотя, наверное, так даже лучше, — Глеб, увидя вопросительный и полный непонимания взгляд Ветлугина, поясняет: — я бы скучал по прошлой жизни, если бы помнил её. Скучал бы по семье, по матери, по отцу. А я ничего и никого, будто и не знаю. Так намного лучше. Помню только... — парень призадумался, будто пытаясь нарыть что-то в глубина разума, — Чёрт. Ничего, честно.