Эпитафия

Петербург уже давно пропал под покровом ночи, храня яркие звезды на темном небе, освещаясь уличными фонарями и фарами проезжающих машин. Часы около двух часов назад пробили двенадцать, приглашая новую дату отразиться на календарях всех жителей города и вновь приближая конец теплого лета. Илья глянул в телефон, дабы точно убедиться: за окном уже седьмое июля. До сих пор не верилось, что они с Русланом уже второй день почти восемь часов проводят за многократным прослушиванием созданной ими же песни, успевшей надоесть парням и зрителям настолько сильно, что шутки об удалении ее со всех площадок уже и не казались просто шутками. Сегодня вечером их ждет еще один, последний подход страданий, и вместе с ним придут финал двухдневной плавки и возможность для Ильи наконец отдохнуть в баре с его белокурым другом. Парни еще немного пообщались в дискорде, жалуясь друг другу на банальную усталость и привычно шутя, а затем распрощались, пожелав спокойной ночи, хотя оба понимали, что она таковой уже вряд ли будет. Закрыв вкладку приложения на рабочем столе компьютера, Коряков моментально принял полулежащее положение на стуле, вытянув ноги и руки. Сейчас ему очень сильно не хватало своего привычного стримерского кресла, которое с субботы сушилось на балконе, ведь на нем брюнет мог полностью с комфортом собраться с мыслями, как поступить дальше. Дремота, медленно овладевавшая парнем, в совокупности с чуть ли не полной тишиной вокруг и несколькими поглощенными рюмками егермейстера с каждой секундой все больше и больше отбивали желание что-либо делать. Через мгновения Илья решил о резкой отмене обещанной трансляции на втором канале: он слишком устал. Вчера он спокойно играл в геншин за миленькую девочку, которая, вот же сука, стоила Корякову десяти тысяч рублей с кошелька его друга, а сейчас ему с трудом давалось пошевелиться от непонятной апатии, появившейся так внезапно даже для самого парня. И все же он не был волен позволить себе нарушить внегласную традицию, через пару минут его пальцами были созданы несколько постов в телеграм-канале, после чего телефон был безжалостно брошен на стол, и зеленые глаза брюнета закрылись, сопровожденные протяжным выдохом. Из открытой форточки дул летний ветер, создавая приятную атмосферу в комнате и служив единственным источником шума для парня. Кот уже давно спал на кровати хозяина, и только тот все никак не мог лечь отдыхать. Привыкший засыпать чуть ли не под утро, Илья лишь бесцельно терялся в урагане собственных мыслей, на зло навязчивых, не дающих покоя. На душе было по-своему грустно, она ныла, как новорожденный ребенок, который умолял о прослушивании чего-то лиричного и спокойного. Такое простое желание явно пришлось Корякову по вкусу, его руки жадно потянулись к наушникам и телефону, и парень, улыбнувшись, начал выбирать одну из уже давно выученных наизусть песен STED.D, дабы погрузиться в своеобразный транс. Но он остановился. Будто пораженный безумной идеей, нервно прикусив нижнюю губу, он снова залез в компьютер и, открыв уже давно знакомое приложение, уставился в экран. Возможно, сейчас правда не время для этого, и Илья лишь вновь разочаруется в своих способностях, но он был опьянен желанием попробовать. Если судьба подарила ему так нужные ночную грусть и время для написания настоящего лирического репа, то отказываться нельзя. Кто не рискует, тот не пьет шампанское, а в его случае – егермейстер. Пальцы постукивали по столу, отбивая ритм мелодии, игравшей в наушниках артиста. Изначально в планах у парня было закончить текст уже начатого трека, о котором он пару раз упоминал на стримах, но Коряков быстро отбросил эту идею: сейчас, в порыв вдохновения, хотелось создать нечто новое, нечто, что ложилось бы под этот громкий бит, звучащий в ушах юноши, нечто достойное с невероятной атмосферой, нечто, что трогало бы сердца слушателей, нечто по натуре пиздатое. В голове крутилось множество слов, сами мысли будто прыгали в слэме, но картины и хоть каких-то образов будущего текста в этой безумной толпе не было. Музыкант опрокинул голову назад и прошептал: «О чем?..». Ему нужна была тема, некий исток реки рифм и смысла, сам концепт. Любовь, космос, мечты, счастье – так излюблено и необычно, но заезжено и нелюбимо, что выстрелит, оставив за собой лишь дым. Как Илья может писать про что-то столь ванильное, если он буквально полчаса назад испытывал ад во плоти? В голове мелькнула идея, прямо как искорка перед началом пожара. Брюнет еще не слышал треков про ад, так почему бы не… Руки бешено начали печатать текст на клавиатуре, словно Коряков и вправду куда-то спешил, хотя чего таить, само Вдохновение не будет ждать кого-то столь жалкого. Задумка написать трек от лица парня, которому место с бесконечными людскими страданиями будет казаться настоящим раем, ведь герой поведал в своей жизни много душевной, смертельно изматывающей боли, казалась артисту гениальной, он мог вложить столько философского подтекста, что его душа будет сиять ярче всех звезд, видимых им с террасы своей новой квартиры. С необычайной скоростью буквы появлялись на экране, в сути своей образуя припев новой легенды репа. «К черту все, пусть вмиг сгорят в огне Улыбки, страхи и любовь в душе. Жизнь – это боль, родны мне лишь страдания, И здесь, поверь, мы все в конце окажемся. К черту все, я сам горю в огне, Я пострадал в бессмысленной борьбе. Жизнь – это бой, где ты забил на правила…» Илья хрустел пальцами, водил мышкой по монитору, прокручивал страницу вверх и снова вниз, клал голову на стол, пытаясь абстрагироваться от внешнего мира, но без толку: последняя строчка, будто застряв где-то в глубине разума, никак не хотела показывать себя юному артисту. Он перебрал все, что шло на ум, вспомнил десятки рифм, но они – лишь пустышки, недостойные называться чем-то гениальным, а тем более тем, что в полной мере может удовлетворить Корякова. Он не был до безумства самокритичен, воспринимал свои песни как нечто, что не имеет четких правил, позволяющее вылить всю душу брюнета, но раз он неспособен дописать одну строчку в несчастном припеве, то и тема, похоже, не для него. После грустного выдоха и нескольких тихих матов он все же понял, что либо он в натуре бездарность, либо он просто слишком добрый человек для ада. Было важно только то, что лист вновь чист, а рука вновь подносит ко рту алкоголь. Он правда по-своему помогал Илье, да, не в самой здоровой мере, но как друг же. Единственный друг, который мог заставить парня и грустить, и смеяться, и умереть. В прочем, третий пункт ничуть не волновал парня: ему двадцать пять, на кой черт он должен беспокоиться о чем-то столь мелочном как смерть? Коль боишься смерти – не выходи из дому, а коль не выходишь из дому – умри от одиночества. Ирония. Смерть, смерть… Илья любил косвенно затрагивать ее в своих песнях, что же еще является апогеем грусти, характерной для лирики? Но смерть редко становилась основной темой в творчестве Корякова. «рожденный умереть», «смерть на перепутье» да и еще несколько треков – по сути все, и этого все ничтожно мало. Мог ли сейчас парень написать что-то про гибель? Да, мог. Проблема была в том, что смерть слишком многогранна, а Илья – во многом нет. Про что сочинять, когда у тебя на уме и пытки, и война, и суицид и далее по списку? Третье, конечно, во многом более привлекательно, для сюжета с самоубийством, дай бог, музыкант и сможет что-то накидать. Коряков с ноткой пафоса покачивал бокал с несколькой долей оставшегося «зеленого олененка» на дне, вспоминая, что на стриме пошутил про свой скорый выброс из окна, если Руслан не замолчит. Причину этой не самой позитивной идеи Коряков уже был не в силах вспомнить, но она может послужить основой для песни. И вновь поиски вдохновения, потока рифм и нужных чувств. «Не сбросишь свой вес – сброшусь я сам. Я лечу вниз, а там будет бам!.» «Ты – сука, понятно? Я на окне. Амигос, родная, и сорре бебе…» «Закрой то окно, а лучше заткнись. Тело мое унесет стая птиц…» Илья ухмыльнулся от всего бреда, только что возникшего в его пьяном сознании. Смешно, но ужасно. Пустой лист был невыносим, парень будто играл с ним в какую-то игру и уже провалился. Белый экран насмехался над брюнетом, в каждом пикселе читалась ненависть, ненависть, излучаемая самим Ильей к себе, и в этом кристально чистом свете монитора было все то темное, что пряталось в разуме Корякова: все неудачи и сомнения, обиды, переживания, слезы, творческие беспорядки в голове и просто нежелание бороться. С каждой секундой напряжение в белом фоне нарастало, дыхание становилось частым, сбивчивым, пульс бешено долбил, парень старался отвести взгляд, но что-то приковало его к листу, какой-то страх поселился в груди, страх того, что рандомные буквы, по которым музыкант от стресса машинально стучал пальцами, образуют фразу, которая точно сделает его героем песни про суицид: «Го в гартик?» Парень быстро заморгал, уставшие глаза не могли вынести долгого смотра в экран. Дыхание приходило в норму, и голова снова опрокинулась назад. Илья правда заебался. Скоро настанет рассвет, звезды погаснут, как погасла последняя надежда Мазеллова на продуктивную ночь. Последние капли алкоголя попали в горло, парень потер виски и окончательно решил: на сегодня хватит. Он достаточно настрадался, возможно, хоть сейчас он заслужил достойный отдых. Илья потянулся, выключил свет, и, уходя, написал одну фразу, что наконец заполнила белый экран, оставшись гореть там до пробуждения хозяина компьютера. «Мир – это дно. Вот моя эпитафия»