Душа жива твоим касанием

              Было душно, и от магмы вверх поднимались волны удушающего жара. Се Лянь напряжëнно нахмурился. Цзюнь У стоял напротив него на расстоянии всего в несколько шагов. Фансинь теперь висел у него на поясе, гордо словно трофей, на губах играла привычная снисходительная улыбка, а в пальцах его блестело кольцо... Играючи, лëгкими и точными движениями, он перебирал его пальцами с такой скоростью, что размывались контуры, обращаясь сплошным сиянием. И от картины этой сдавило в груди. Захотелось увидеть Сань Лана, но отчего-то было страшно отводить взгляд. Словно стоило лишь разорвать этот хрупкий зрительный контакт, и Цзюнь У в ту же секунду обратит серебристый ободок в пыль. И Сань Лан навсегда исчезнет.        Цзюнь У усмехнулся, и в глазах его промелькнуло что-то сродни почти отеческой заботы, что-то мягкое и настолько знакомое, что болезненно сжалось сердце. Се Лянь тихо выдохнул, на секунду прикрывая глаза.        — Чего ты хочешь? — спросил он, и в голосе его помимо воли сквозила усталость. Ситуация была сложной, и если раньше Се Лянь искренне считал, что ничего не может быть хуже того, чтобы противостоять белому бедствию в одиночку, то теперь... Теперь он считал что здесь, на горе Тунлу, собралось слишком много дорогих его сердцу людей. Меж тем губы Цзюнь У чуть дëрнулись в новой, на этот раз самодовольной, усмешке.        — Я? — спросил он нарочито растерянно. — Разве не ты сейчас должен пасть на колени и разразиться тщетными мольбами? — пальцы его вдруг сжались на кольце до лëгкого хруста, и Сань Лан за его спиной сдавлено вскрикнул. Се Лянь нахмурился, с трудом заставляя себя оставаться неподвижным.        — Я должен опуститься на колени? — Цзюнь У склонил голову чуть к левому плечу в лëгком интересе, и от этого действия Се Ляню приоткрылся вид на Хуа Чэна... Сань Лан обессилено скрючился на полуразрушенном мосту. Эмин отлетел на несколько метров от его руки, слабо балансируя над пропастью. И всё бы ничего, вот только Сань Лан смотрел на него с немым отчаянием в единственном глазу. Его беспокойство было понятно, но всё равно заставляло всё внутри онеметь от переизбытка противоречивых эмоций. Дышать стало труднее. Тяжëлый и горячий воздух Тунлу, казалось, оседал внутри лëгких, отравляя. Се Лянь нахмурился.        А Цзюнь У всё смотрел выжидающе. Нужно было успокоиться. Се Лянь мог сделать это. В конце концов, это было совсем не сложно. За эти долгие восемьсот лет скитаний он унижался бесчисленное количество раз, и, казалось, уже ничто не смогло бы задеть его гордости но... Но от одного лишь осознания, что Сань Лан наблюдает за ним прямо сейчас... Всё внутри сопротивлялось, словно впервые. И Се Лянь снова заглянул императору в глаза, пытаясь прочитать в них верный ответ.        — Чего ты хочешь? — спросил он твëрже. Цзюнь У сделал ему навстречу решительный шаг, и всё внутри Се Ляня завопило от давно позабытого ужаса. Цзюнь У подходил. Неторопливо, но стремительно. Властно. Уверенно. Се Лянь услышал, как за его спиной встрепенулся Фэн Синь, а потому молча вскинул руку, призывая его оставаться на месте и надеясь на то, что Му Цин не даст другу наделать глупостей. Цзюнь У был слишком силëн, это понимали все.        Цзюнь У остановился в полушаге. Се Лянь замер, умоляя себя оставаться на месте, но это было выше его сил. Слишком близко. Цзюнь У был слишком близко. Так не могло быть. Не должно быть. А император меж тем поднял свободную руку и нежно коснулся измазанной кровью щеки Се Ляня, провëл костяшками пальцев вниз по скуле, а после резко и грубо схватил за подбородок, заставляя Се Ляня вскинуть голову вверх и заглянуть Цзюнь У в глаза.        — Разве я ни разу не говорил тебе раньше, Сяньлэ? — спросил он своим вкрадчивым полушëпотом, от которого мурашки ужаса распространялись по коже. Се Лянь замер, понимая, что не может дышать. Чужие пальцы давили так, что боль казалась сильнее, чем от разбитой несколько раз головы. И Се Лянь понимал, конечно же, что это не правда, но всё равно ощущал, как тело его начало неконтролируемо дрожать. Такая реакция понравилась Цзюнь У, он отпустил подбородок и отступил на пол шага, чтобы начать неторопливо обходить Се Ляня по кругу. Теперь рука его ласково скользила по плечу, и от прикосновений этих к горлу подкатывала желчь.        Теперь, когда он стоял за спиной, Се Лянь мог отчëтливо видеть своего Сань Лана... Демон пытался встать, игнорируя всё новые и новые приступы боли. Цзюнь У заговорил вновь, и Сань Лан почти испуганно вскинул голову вверх. Их с Се Лянем взгляды встретились и принц улыбнулся мягко, одними губами прошептав:        "Пожалуйста, лежи"        — Я хочу тебя себе, — голос императора пробивал на дрожь, и Се Лянь как никогда боялся, что, если развернëтся, то наткнëтся глазами на безжизненную маску скорби и радости... Нет, это было бы слишком больно. А потому он мог лишь стоять, мысленно умоляя дорогих себе людей не пытаться умереть раньше времени. Но вот Цзюнь У оказался настолько близко, что дыхание его обожгло затылок.        — Ведь лишь я один смогу понять тебя полностью, смогу принять тебя. Лишь я один останусь с тобой навсегда... — слова... Эти слова принадлежали Безликому Баю, Се Лянь помнил. Каждое слово. Каждую встречу. Каждый взгляд. И каждое прикосновение, заставляющее его биться по ночам в бесконечных кошмарах... Но несмотря на всë это, сейчас Се Лянь смотрел лишь на Хуа Чэна. И то с каким искренним беспокойством он смотрел в ответ, обезоруживало.        — Даже если я пойду с тобой сейчас, ты же знаешь, что я никогда не стану твоим, Владыка, — сказал Се Лянь, на миг устало прикрывая глаза. Эта битва вымотала его. Безликий Бай, поветрие ликов, встреча с советником, правда о Цзюнь У, боль, которую он причинял всем вокруг, битва на горе Тунлу и прах Хуа Чэна в его руках... Се Ляню казалось, что за последние несколько недель он постарел ещё на пару сотен лет, и с этим было очень сложно справиться.        — Все ломаются, Сяньлэ, даже самые сильные, — сказал Цзюнь У, словно прочитав его мысли. Се Лянь не нашëлся с ответом.        — Могу ли я обратиться к вам с просьбой, Владыка? — спросил наконец Се Лянь спустя с десяток секунд затянувшегося молчания. Цзюнь У сделал полный круг и вновь остановился напротив. Глаза его от этих слов сверкнули мимолётным интересом, и он кивнул. — Кольцо, которое сейчас вы держите в руках, его подарил мне один очень близкий человек, и не смотря на то, что это лишь глупая безделушка, мне бы очень хотелось его вернуть, могу ли я сделать что-то ради этого?        Цзюнь У поднял кольцо на уровень глаз, прокрутил в пальцах.        — Безделушка? — спросил он, наконец, усмехаясь. А Се Лянь невольно кинул взгляд в сторону Хуа Чэна, и они оба улыбнулись друг другу, нежно, но с затаëнной горечью. Цзюнь У легко перехватил его взгляд, и Се Лянь был бы рад отругать себя за свою неосторожность, но здесь не нужно было быть гением, чтобы понять, о ком он думал весь их с Цзюнь У разговор. — Что ж, если это настолько важно для моего Сяньлэ, то я предлагаю спор. Ты добровольно согласишься пережить ночь в храме вновь и, если справишься, я не только верну твоë кольцо, я навсегда исчезну, но если нет, ты станешь моим.        И сердце у Се Ляня пропускает предательский удар, вместе с дрожащим вскриком Сань Лана.        — Нет! — он вновь пытается встать, но Цзюнь У сжимает пальцы, и Хуа Чэн беспомощно падает. Мост под ним трещит жалобно, предупреждающе, но Хуа Чэн не сдаëтся. А Се Лянь смотрит на него со смесью боли и ужаса и думает о том, что вручать свой прах в руки мусорного бога, главного неудачника, посмешища всех трëх миров и духа поветрия было... Глупо. Он думает о том, что не справился. Что не смог оправдать слепой преданности, не оправдал веры... Он думает о том, что всегда был слишком слаб, чтобы защитить кого-либо.        — Ваше высочество, вы не обязаны! Не смейте даже думать об этом! — Се Лянь поднимает на него глаза. Мир вокруг него словно замедляется. Он скорее чувствует, чем видит, как не понимающе, но настороженно хмурится советник. И как взволнованно переглядываются Фэн Синь с Му Цином. Он не может сейчас посмотреть ни на кого из них, а потому переводит взгляд на Цзюнь У, и отчего-то впервые за весь разговор чувствует хоть какое-то подобие уверенности.        — Я могу поговорить с ним?        — У тебя минута, — Се Лянь кивает. Несмотря на то, что времени безбожно мало, что оно ускользает сквозь пальцы, принц не торопится. Он идёт неторопливо, по пути убирая Эмин от края и поднимая его на руки. Ятаган чуть дрожит в руках, его красный глаз наполнен невыплаканными слезами, и Се Лянь задумчиво гладит его по серебрянной рукояти. Эмин не успокаивается, вот только и Се Лянь не чувствует себя в порядке. Однажды советник сказал ему, что есть раны, которые никогда не заживают. И, к сожалению, теперь, спустя восемьсот лет боли, Се Лянь согласен с этим утверждением.        Цзюнь У бросает ему в спину насмешливое:        — Сотня ударов мечом или одна незначительная потеря, решайся, Сяньлэ, — но Се Лянь игнорирует.        Как только Се Лянь садится рядом, Хуа Чэн тут же заключает его в свои крепкие объятия. Такие надëжные и тëплые, что принц обессилено закрывает глаза. Он малодушно мечтает о том, чтобы Сань Лан спас его так же, как делал всё то время, что они знакомы. Но, когда Сань Лан начинает говорить, его голос тихий и испуганный, и Се Лянь вспоминает, что это он бог. Он принц. Он воин. Что это он должен быть сильным! Но вместо этого постоянно прячется у ребëнка за спиной. Он вспоминает, что Хуа Чэн это его маленький, но храбрый последователь. И что это его самого необходимо защищать. Подумать только, как легко иногда забываются очевидные вещи! Сань Лан решил пожертвовать всем ради него, а Се Лянь повëлся.        — Гэгэ, пожалуйста! — говорит Сань Лан, цепляясь пальцами за ткань на плечах Се Ляня. — Этот недостойный не стоит того! Ты не должен! Ради всего святого, Се Лянь, ты не имеешь право позволять ему делать с тобой нечто подобное! Ведь это же не выход... Ты обещал мне беречь себя, помнишь? Ты крайне осторожен, пока мы здесь... — и Се Лянь молчит, позволяя Сань Лану прижимать себя к себе. Он молчит, пытаясь запомнить это безграничное тепло и впитать в себя. Ему очень страшно, и он хочет большего...        Сань Лан шепчет что-то ему в волосы, то и дело трепетно целуя в макушку, что-то про то, что это не выход, про то, как Се Лянь прекрасен и как силëн, про то, что выход обязательно найдëтся, про то, что о нëм, о Хуа Чэне не стоит и думать... Но Се Лянь не может так. У них осталось так мало времени... И он отстраняется от чужой груди, чтобы заглянуть Сань Лану в глаза.        — Сань Лан... — зовëт он тихо, и Хуа Чэн замолкает покорно. Но смотрит всё с той же мольбой. В его молчании, Се Лянь читает: "Я не вынесу этого снова". И внутри всё сжимается одновременно от ужаса и от любви, потому что в этой ситуации нет правильного выхода. В этой ситуации вообще нет ничего правильного. И всё же... Всё же Се Лянь делает этот выбор.        — Ты однажды сказал мне, — начинает он всё так же тихо. Отчего-то ему не хочется, чтобы их кто-то слышал. Его чувства к Сань Лану, та мудрость, которой Сань Лан научил его. Та поддержка, которую Сань Лан дарил безвозмездно — всё это кажется слишком личным, слишком важным, и Сань Лан словно бы тоже чувствует это. И это настолько удивительно! То как хорошо могут понимать друг друга люди, когда влюблены... — Ты сказал: "Не бойся — действуй". Ты сказал: " Тебе не следует извиняться ", — Се Лянь сглатывает нервно. — Ты сказал, что я вправе сам принимать решения, а ты поддержишь...        — Гэгэ... — и в голосе у Сань Лана столько невысказанной боли, что слëзы подкатывают к глазам. Но нет. Сейчас не время. — Я не могу, не проси... Что угодно, но не это...        — Пожалуйста, Сань Лан, я не вправе принимать такое решение сам, я... Сань Лан, чтобы ты выбрал на моëм месте? Одну ночь боли или вечность одиночества? — воцаряется тишина, и лишь духи отчаянно кричат от боли и ужаса. Они молят своего принца о помощи, и это горько. Се Лянь поджимает губы. — Сань Лан... — зовëт он, уже без цели, он просто хочет, чтобы Сань Лан посмотрел на него. Он хочет поцеловать его. Ему страшно. Господи, как же ему страшно... И ему кажется, что если Сань Лан не одобрит эту затею, то Се Лянь ни за что не справится.        Но вот Сань Лан поднимает голову. Он целует сам. Первый. Сминает губы Се Ляня с удивительной мягкостью. И в этом поцелуе больше, чем просто признание. В этом поцелуе вся его жизнь. Когда Хуа Чэн отстраняется, Се Лянь дрожит. Он отчего-то чувствует себя очень виноватым и ему хочется как-то оправдаться, что-то сказать, и он даже размыкает губы в беспомощном: "я... ", но Сань Лан прерывает его.        — Ты сильнее, чем тебе кажется, помни об этом, — и Се Лянь кивает. Он встаëт, одними губами обещая вернуться. А после поворачивается к Безликому Баю.        — Я согласен...       Безликий Бай протягивает ему руку. Се Лянь идëт к нему с мрачной уверенностью, идëт прямо в его руки. И белоснежная маска скорби и радости маячит перед глазами. Но когда между ними с Цзюнь У осталось всего несколько метров, чья-то сильная рука схватила принца за запястье, останавливая.        — Что всё это значит?! — вскричал Фэн Синь взволнованно, и Се Лянь понимал его, честно, но у него не было сил на объяснения, а потому он лишь улыбнулся устало, накрывая чужую руку своей. Стоящий у Фэн Синя за спиной Му Цин смотрел пристально и недоверчиво со скрытым беспокойством. Ну конечно, ведь реакция великого и пугающего Собирателя цветов под кровавым дождëм просто не могла оставить их обоих равнодушными. И пусть никого из его друзей не было рядом с Се Лянем в ту ночь, интуитивно, они прекрасно понимали, что Безликий Бай предлагает нечто ужасное.        — Я бы никогда не согласился на то, с чем не способен справиться, Фэн Синь, всё в порядке, — в ответ на его слова Му Цин нахмурился.        — Ты всегда это говоришь, а после тебя собирают буквально по кусочкам, — Се Лянь усмехнулся. Он опустил глаза, задумчиво поглаживая костяшки Фэн Синя большим пальцем. Он смаковал эти слова у себя в голове. Обдумывал, перекатывал на языке. У Му Цина была гениальная способность — он слишком часто оказывался прав.        — Ваше высочество, — снова позвал его Фэн Синь, и Се Лянь понял, что думал слишком долго. Непростительно долго. И он улыбнулся снова, пытаясь вложить в эту улыбку всю оставшуюся внутри искренность.        — Значит вы двое должны пообещать мне, что обязательно соберëте меня, — Фэн Синь вздрогнул, нехотя разжимая пальцы, в глазах у Му Цина полыхнуло болью, но они так ничего и не сказали больше, не стали противиться. Пользуясь последней возможностью, Се Лянь кинул на Хуа Чэна взгляд. Сань Лан смотрел на него. Всё это время смотрел. Замутило от волнения. Се Лянь кивнул ему с мягкой улыбкой и отвернулся. Он вложил свою ладонь в руку Безликого Бая. И это было так похоже на то, как на горе Юйцзюньшань он вложил свою ладонь в руку Хуа Чэна...        — Гэгэ! — Се Лянь вздрагивает но не оборачивается, им с Владыкой остался последний шаг, Се Лянь не может позволить себе слабость сейчас, но голос Сань Лана... Успокаивает. — Ты справишься, — потому что в его голосе уверенности больше, чем когда-либо было в сердце самого Се Ляня.

***

      Се Лянь оказался один у подножия горы. Был поздний вечер, а потому полумрак угрюмо прятался в кронах деревьев. Принц осмотрелся. Он не видел смысла спешить, в конце концов, представление не смогут начать без главного актëра. Он не был здесь восемьсот лет и не был бы ещё столько же. Се Лянь вздохнул и сделал первый неуверенный шаг, под ногами захрустели сухие ветки и опавшие листья. В прошлый раз вокруг него мерцало множество призрачных огоньков, пытавшихся всеми силами его защитить... В прошлый раз здесь был Сань Лан... Сейчас Се Лянь был один.        На множество километров вокруг не раздавалось ни звука, и принц невольно задумался о том, что это. Абсурдно правдоподобная иллюзия или быть может воспоминания... А если это реальность? Другое время, другие люди? Но та же суть: фансинь и истерзанная душа. Се Лянь поëжился. От легкого порыва ветра ему вдруг стало холодно. Почувствовав его волнение, Жое чуть сжалась на предплечье и мягко коснулась тыльной стороны ладони свободным концом.        Се Лянь пошëл вперëд, удивляясь тому, как хорошо оказывается запомнил дорогу. Всё происходящее ощущалось странно, словно дурной сон. А может это и был сон? Может он потерял сознание у Цзюнь У на руках, и всё это лишь плод его больного воображения. А может он умер по настоящему в какой-то момент и даже не заметил этого? Ведь не может же быть, чтобы небесный император и вправду оказался главным кошмаром всей его жизни? Не может быть так, что в мире людей вновь бушевало поветрие ликов. Что разрушена была небесная столица. Что Инь Юй и Ци Жун... Се Лянь отрицательно покачал головой.        Нет, не нужно об этом. Проходя мимо очередного дерева, он провёл по стволу кончиками пальцев. Кора была сухой и шершавой, но главное она была настоящей. Дорога уходила вверх, Се Лянь шëл по ней, отсчитывая по отдельности шаги и удары сердца. Советник сказал ему однажды, что есть вещи, которые просто невозможно предотвратить. И юный принц тогда не согласился, конечно, но посмотрите на него сейчас. Зная, что вот-вот должно произойти, он добровольно идёт в руки к Безликому Баю.        Советник сказал ему однажды, что всех не спасти. И если это и вправду так, то Се Лянь делает выбор не спасать себя. В конце концов, он давно уже не ощущает боли. Только усталость. Он прошëл семь-восемь сотен шагов, и наконец впереди в тумане смутно проступили загнутые углы крыши — как будто древний монастырь таился глубоко в горах. Это был храм наследного принца, тот самый. Заброшенное светилище обнищало, а табличка валялась на земле, разломанная пополам. Но главное, что внутри на алтаре не возвышалась давно уже статуя божества. И Се Ляню не нужно было заходить внутрь для того, чтобы знать об этом.        Стало одновременно душно и холодно. Принц обхватил себя руками за плечи, сделал несколько коротких, но глубоких вздохов и вскинул голову вверх. Он сказал себе        — Я справлюсь, — он обещал Сань Лану справиться. Он обещал Фэн Синю, обещал Му Цину. Он обещал советнику... А ещё всем тем, чьи жизни зависели теперь от этого глупого спора. Подумать только! Раньше, Се Лянь считал, что его высокомерие давно осталось в прошлом, во временах первого Вознесения, но посмотрите на него сейчас. Он весь мир поставил на кон лишь потому, что не захотел терять свою любовь. Разве не было это по-детски эгоистично? Но как бы Се Лянь не осуждал себя за это решение, он знал, что не смог бы поступить по-другому.        "Если твоя мечта спасать простых людей, то моя мечта лишь ты один".       Се Лянь выдохнул и дрожащими руками распахнул ветхие двери. Цзюнь У уже ждал его. Под личиной белого бедствия он сидел на алтаре, облачëнный в белоснежные траурные одежды, которые совсем скоро должны будут окропиться кровью. Се Лянь обвëл усталым, равнодушным взглядом пошарпанные стены. В воздухе плясали пыль и безысходность. Отчего-то, Се Лянь был уверен в том, что Цзюнь У улыбается там под маской, и от мысли этой что-то внутри принца с хрустом надломилось. Он подошёл ближе и сел на алтарь.        Теперь они с Безликим Баем находились так близко друг к другу, что при желании легко могли соприкоснуться локтями. Они выглядели со стороны совсем как старые друзья, отчего-то, Се Лянь был уверен в этом. Тишина клубилась над ними, и лишь распахнутые двери скрипели под давлением ветра... Се Лянь прикрыл глаза и, вслушиваясь в этот скрип, вдруг вспомнил Ши Цинсюаня. Такого солнечного и тëплого, такого трогательно яркого. И всё внутри сжалось в немом протесте. Он прошептал про себя, что невозможно спасти всех, но Цинсюаня хотелось спасти особенно. Даже сейчас, даже зная, что он жив. Се Ляню хотелось побыстрее вернуться в столицу, чтобы убедиться, что с этим удивительным ребëнком сейчас всё хорошо, что кости срастутся, а раны затянутся...        — О чëм ты думаешь, Сяньлэ? — просил Безликий Бай, насмешливо склоняя голову к плечу. Се Лянь раскрыл глаза, устремляясь взглядом в даль. Он знал, что совсем скоро здесь начнут собираться люди. Много, много людей, которым уже не удастся спастись.        — Я в прошлый раз не заметил, насколько же здесь было холодно... — Безликий Бай рассмеялся, словно Се Лянь сказал что-то до ужаса смешное, он всё смеялся, смеялся, смеялся, смеялся... А после руки его сомкнулись на плечах, словно скобы капкана, заключая в свои ледяные объятия.        — Тогда позвольте мне согреть вас, Мой принц, — но Се Лянь вспомнил вдруг совсем другие руки, и ему стало тошно. Почему он позволяет этому чудовищу делать это? Почему он позволяет этому чудовищу то, что должен делать Сань Лан? Но раздражение быстро сменилось смирением. В конце концов, Цзюнь У сделал с ним столько всего, разве имеют какую-то особенную силу одни конкретные объятия?        — Разве ты не должен связать меня? — спросил Се Лянь вместо этого.        — Зачем? — спросил Безликий Бай насмешливо. — Разве ты попытаешься сбежать? — Се Лянь не ответил. По крыше забарабанил дождь. Сначала редкий, слабый, а после всё более и более неистовый. Начиналась гроза. Безликий Бай заговорил вновь. — Разве не забавно, что большинство самых трагических событий в твоей жизни было связало с дождëм? — Се Лянь не ответил снова. Он неторопливо спустился с алтаря, выпутываясь из кольца ледяных рук, и расположился на полу в позе лотоса. Закрыл глаза, наслаждаясь абсолютной темнотой, и позволил себе вспомнить.        Он вспомнил Сань Лана. Его жесты, взгляды, интонации. Вспомнил, как ругались постоянно Му Цин с Фэн Синем. Он вспомнил улыбку Цинсюаня, вспомнил равнодушный но внимательный взгляд Мин И... Нет, Черновода. Он вспомнил Лан Цяньцю, смотрящего своими огромными наивными глазами. Вспомнил, как Циин пробирался в монастырь водных каштанов, чтобы оставить в ящике для пожертвований золотые слитки. Вспомнил вечно усталую Линвэнь. Вспомнил Ин Юя тихого, но верного. Вспомнил наглую усмешку генерала Пэя и его излишне очевидную заботу о Пэй Су. Он вспомнил тихую малышку Бань Юэ и удивительную во всех отношениях повелительницу дождя...        Эти воспоминания успокоили его и подарили решимости. Когда Се Лянь открыл глаза, он увидел, что в храме теперь полно народу. И все они были растерянны и испуганы. Но, что хуже, все они были обречены. В этот раз его высочество осознанно не скрывал лица, и люди узнали его, он видел это по глазам, по взглядам, которые они кидали украдкой, по шëпоткам и восклицаниям, звучащим то тут, то там.        — Это он?        — Неужели правда он?       — Я видел его однажды в столице!        — Это чудо, он совсем как на статуях!        — Его высочество Сяньлэ... Разве он не дух поветрия?        — Ну конечно! А ты думаешь почему он здесь?!        Паника разгоралась подобно пожару, словно огненные всполохи, она перебрасывалась с одного на другого. Толпа становилась всё более отчаянной. Гул их голосов возрастал. Се Лянь невольно поморщился. Тогда, восемьсот лет назад, он пытался успокоить этих людей, призывал к терпению и порядку, но... Сейчас он не был уверен, будет ли это уместно. Более того, он не знал, вправе ли он вмешиваться. В конце концов, для них он был лишь духом поветрия, его статуи использовались богачами как пороги... Так возымеют ли его слова хоть какой-то эффект?        — Существует лекарство! — голос Цзюнь У разнëсся по храму, заглушая всё вокруг. Се Лянь опустил голову.        Началось...        Принц не хотел слушать. Он знал, что если позволит сознанию сосредоточится на происходящем, то попросту не выдержит. Он чувствовал, как страх подкрадывается к сердцу, словно стая изголодавшихся собак к уставшему путнику. А собаки кусают больно, это принц знает не по наслышке. До него долетали лишь обрывки фраз.        — Необходимо лишь убить.        — Но кого же нам убить?! — сотни вопросов сыпались им с Цзюнь У на голову. Концентрация страха росла в воздухе. И его становилось всё больше. Так много, что Се Лянь с трудом различал, где заканчиваются его эмоции и начинаются чужие. Цзюнь У меж тем обошëл алтарь кругом и остановился совсем близко. Се Лянь дышал. Рука Безликого Бая опустилась на голову, ласково провела по волосам, а после пальцы сжались безжалостно, и демон рывком поставил Се Ляня на ноги. Это было больно, но прежде чем он успел осознать эту боль, Цзюнь У нанëс удар, и Фансинь пронзил грудную клетку.        — Кого вам убить?        Они стояли с белым бедствием друг напротив друга, смотря глаза в глаза. Секунда. Две. Три. А после демон сильнее намотал волосы принца на кулак и заставил его запрокинуть голову вверх.        — Посмотрите на это лицо ещё раз, и спросите снова! Ведь его высочество божество, а это значит...        "Что он бессмертен" мысленно продолжил Се Лянь в один голос с Цзюнь У. Да, всё так. Се Лянь бессмертен. И что ему одна ночь страданий по сравнению с вечностью? Там, в гробу, он провëл целых сто лет, и сотня ударов мечом вовсе не должна казаться ему такой страшной участью. В прошлый раз ему было чуть больше двадцати, он был испуганным ребëнком, сейчас же... Фансинь в его груди причинял боль. Рана горела огнëм, кровь стекала по лезвию, чтобы разбиться о грязные полы полуразрушенного храма. Се Лянь поднял на Цзюнь У глаза и, поддаваясь неясному порыву, прошептал одними губами:        — Ты проиграешь.        Цзюнь У не оценил инициативы, его пальцы разжались, и Се Лянь беспомощно упал вниз. На миг, ему захотелось сжаться в один дрожащий комок, но не от боли, нет. Рана пульсировала, конечно, плоть вокруг лезвия меча жгло словно в адском пламени, и кровь ручьями струилась на грязный пол, но... Но эта боль была привычной настолько, что в действительности, если бы обстоятельства были бы другими, Се Лянь не знал бы, стоило ли ему смеяться или плакать. Поэтому нет, ему хотелось сжаться не от боли, это были воспоминания.        Это был страх, застывший в жилах. В воспоминаниях Се Лянь продолжал оставаться загнаным в угол, переломанным, разорванным в клочья ребëнком, молящим небеса о смерти. И эти воспоминания были выше его сил, они были выше его хвалëного болевого порога. Выше возводимых годами стен самоконтроля. Это была правда. Горькая, уродливая как и его сгнившее под бесконечным гнëтом сердце. И хотя Се Лянь всегда знал, что там, внутри, у него осталась лишь неприглядная труха, вспоминать об этом каждый раз было больно. А вспоминать о том, кто сделал это с ним всегда было ещё больнее.        Бедствие... Единственное бедствие в жизни одного маленького, наивного принца, однажды не угодившего богам.        И Се Лянь валялся на грязном полу собственного храма, отчаянно пытаясь считать свои частые и короткие выдохи, но из раза в раз приходя к одному единственному выводу: бесполезно. До него доносились крики и обрывки фраз, но всё происходило как в тумане. Вся паника, всё непонимание, весь тот негатив, всё осуждение. Принц был словно не здесь. Он. Считал. Свои. Выдохи.        Но что в подобной ситуации может быть хуже боли? Се Лянь прикрыл глаза, ведь ответ был до смешного очевиден каждому, кто хоть раз подвергался пыткам. Так что же может быть страшнее боли? Спрашивает он у самого себя голосом Безликого Бая. И тут же отвечает. Её отсутствие.        Верно... Минуты проходили мучительно медленно, растягиваясь в монотонных и бессмысленных спорах. Ожидание сводило с ума. Се Лянь знал, что сколько бы они не боялись, сколько бы не открещивались от этой страшной мысли у себя в голове, сколько бы не извинялись, ни боялись, ни сокрушались — каждый из них возьмëт меч. Кроме разве что... Се Лянь вспоминает вдруг смелость того самого уличного актëра и улыбается. Но это горькая улыбка. Очень горькая. Ведь Се Лянь знает, что этот смелый мужчина тоже умрëт.        Пережить сотню ударов в первый раз было до ужаса мучительно. Се Лянь бился в руках агонии, кричал, молил о смерти, но он надеялся... Теперь же он знал, что всё это лишь бессмысленная жестокость. Голос Сань Лана звучит в его голове:        — Это не должно быть так! Ты же знаешь, что это можно решить любым другим способом!        Се Лянь знает, и это самое ужасное. Он знает, что всё это лишь издëвка. Тонкая. Изощрённая. Просто Цзюнь У слишком хорошо понимает его. Они могли бы сражаться, могли выбрать любой вид оружия, могли бы спорить до сорванного голоса, подражая богам литературы. Они могли устроить друг другу любое испытание, одолеть сотню противников, сдвинуть с места вулкан Тунлу, соткать величайший из гобиленов, в их расположении было всё, все дороги открыты. Это могло быть грандиозно, могло невозможно, даже смешно или абсурдно!        ... Это не обязательно должно было быть так больно...        Но правда. Уродливая. Горькая. Словно износившееся за восемь сотен лет сердце принца. Правда была в том, что Цзюнь У слишком хорошо знал, что именно сломало Се Ляня окончательно. Он знал, в какой момент все те принципы, что держали его разрозненные частички вместе, обратились в прах. И это произошло здесь. На этой горе. В этом храме. Этой ночью. И поэтому да, это было жестоко и это было бессмысленно. Это было настолько в духе белого бедствия, что Се Лянь не знал, должен ли он смеяться или плакать.        Но вот чьи-то дрожащие руки с мерзким хлюпаньем крови вырвали фансинь из его груди. Цзюнь У рассмеялся насмешливо но внешне мягко.        — Ваше высочество, если вы не хотите лечь на алтарь, то вам стоит хотя бы сесть, чтобы им было удобнее, — и он явно не ожидает этого, но... Се Лянь покорно садится. Он убеждает себя в том, что невозможно сломать уже сломанное, а самообман — единственная ложь, которую он освоил хорошо. Меч вкладывают в руки ребëнка. До слуха долетают сбивчивые извинения, а после его пронзает боль. Се Лянь наблюдает за этой семьëй из под полуприкрытых век, а ногти его невольно скребут по бездушному камню алтаря. В этот момент он жалеет о том, что не может быть связан.        Согласится на подобную сделку было почти легко, главный секрет был в том, чтобы уверенно игнорировать свои чувства. Пережить подобную сделку было... Возможно. Главное было помнить о том, кто стоит на кону. Не сопротивляться... Се Лянь не был готов к этому. Он не думал, что слова о добровольности несли настолько прямое значение... Если честно, он вообще не думал о том, как всё это будет происходить. Не хотел вдаваться в детали. А сейчас... Сейчас он впивался ногтями в алтарь до боли. И гнетущее ожидание пульсировало у него между рëбер.        И вот, когда дрожащие от боли и ужаса люди отбивают третий земной поклон в извинение за свою жестокость, Се Лянь поднимает на них глаза и неожиданно для всех выплëвывает с арктическим холодом.        — Ничтожества, какие же вы ничтожества, вы не достойны даже смотреть на меня! — его голос срывается на кричащий рык, и ребëнок в страхе отшатывается, прижимаясь к ноге отца. И это тоже больно... Но так будет проще. Истезать ничтожество проще, чем бывшего бога. Пронзать мечом мерзкую, корыстную и самовлюблëнную тварь... Да. Это гораздо проще. И Се Лянь видит, как люди начинают возмущаться один за другим. Их голоса крепчают как всë нарастающий гул, они сливаются с криками поветрия ликов. От них раскалывается голова, ком подкатывает к горлу, и Се Лянь мечтает почти, чтобы Сань Лан был здесь. Чтобы закрыл его уши своими руками, чтобы прижал к своей груди, закрывая от всего мира и...        ... И шептал о том, что Се Лянь самый прекрасный человек на свете, потому что насколько бы сильно принц не доверял Хуа Чэну, сейчас его ненавидит около сотни человек. В прошлый раз им хватило лишь обвинения в краже, в этот раз... В этот раз кража стала спичкой, упавшей в масло. Огонь разгорается, и он настолько яростный, что потушить невозможно. Се Лянь прикрывает глаза.        — Это правда?!        — Ты же бог!        — Неужели ты опустился до грабежа?!        — Ты же был нашим богом!        Се Лянь поджимает губы.        Се Лянь выдыхает.        Он чувствует, как позади него напрягается Цзюнь У.        — Ну конечно, конечно я ваш бог, а это значит что всё, что принадлежит вам, принадлежит мне, даже ваши жалкие жизни! — Вот и всё. Пожар обращается взрывом сотен талисманов. Люди в гневе бросаются вперëд и их так много, что становится трудно дышать. Даже если они ещё ничего не сделали. Но эти руки, они сжимают предплечья и плечи, они валят его спиной на алтарь, кто-то даже впивается пальцами в волосы, чтобы он не сбежал. И из дважды пронзëнной груди Се Ляня вырывается испуганный звук. Ещё не крик, но уже не стон. Жое дëргается у него на запястье, но он просит её не вмешиваться. И даже если это сложно, она слушает.        Даже если она неподвижна теперь, когда он чëтко помнит, что она рядом, ему становится немного легче, вот только... Фансинь вспарывает живот, пронзая насквозь с такой силой, что острое лезвие едва-едва но врезается в камень. Это плохо, достать его для простого человека оказывается не так уж и просто, и Се Лянь тихо стонет сквозь зубы. И всё же... Всё же его радует то, что всё происходит немного не так как он помнит. Решение спровоцировать их было рискованным, но Се Лянь не жалеет. Он позволяет вжимать себя в ледяной камень, отсчитывая секунды прямо как...        — Гэгэ? Что ты делаешь? — спрашивает Сань Лан. И Се Лянь улыбается, не раскрывая глаз.        — Я дышу... — он чувствует, как Сань Лан опускается на мягкую траву, чтобы оказаться с ним на одном уровне. А ещё, он легко может представить, как хмурятся невольно тонкие брови юноши, когда он переспрашивает чуть растерянно.        — Дышишь? — Се Лянь кивает ему с мягкой полуулыбкой, его плечи расслаблены, у него впервые за долгое время ничего не болит, а солнце так приятно целует прикрытые веки своими лучами, что откровение как-то неподконтрольно и словно бы само собой срывается с языка, и хотя принц немного расстроен этим фактом, он почти не удивлëн. Рядом с демоном уровень его искренности повышается в разы, а желание поделиться хоть чем-то переплетается с мягкостью абсолютного доверия, лишая остатков самоконтроля настолько естественно, что даже безболезненно.        — Иногда бывают моменты, когда мне сложно становится дышать неосознанно, и я начинаю считать выдохи, а если вдруг сбиваюсь, то начинаю задыхаться, — он чувствует, что Сань Лан хмурится сильнее и для этого ему вовсе не обязательно раскрывать глаза. От осознания Се Ляня сразу же обжигает стыдом, ведь он позволил Сань Лану беспокоиться из-за такой ерунды! А потому принц резко распахивает глаза, восклицая поспешное. — Но это вовсе не плохо, мне даже нравится! — во взгляде Сань Лана от слов этих сквозит нечто болезненное, но он не начинает спорить или обвинять, напротив, он молча склоняет голову чуть к плечу, от чего шелковистые чëрные волосы начинаю по-новому струиться по красному бархату одежд. И он такой красивый в этот момент! Что Се Лянь сбивается. Но сразу же берëт себя в руки, начиная заново. Сань Лан позволяет ему продолжить потому, что искренне желает понять его. И от этого на душе тепло и солнечно. А ещё спокойно. Настолько спокойно...        Се Лянь медленно выдыхает, пытаясь заставить себя успокоиться, а щëки перестать отчаянно краснеть.        — Я не помню как давно это началось, но... Это не больно, и с этим можно жить. В такие моменты обычно я просто останавливаюсь и дышу, пока всё не пройдёт. И как правило это отличные мгновения для того, чтобы наслаждаться жизнью. — Сань Лан выгибает бровь в каком-то очаровательно игривом выражении, и принц чувствует, как начинает краснеть ещё сильнее. А потому он прочищает горло и просит шëпотом.        — Закрой глаза... — и демон закрывает так легко, ни на миг не задумавшись, и от этого становится ещё теплее. Ведь его безграничное доверие взаимно. Он пододвигается к Сань Лану ближе. Образ человеческого юноши ему очень к лицу, принц любуется невольно, но ему почти не стыдно. Едва-едва касаясь кончиками пальцев его лица, он начинает очерчивать контур бровей, и голос его звучит тихо и нежно. — Попытайся почувствовать, как касаются твоего лица солнечные лучи... Вот так... — добавляет он тише, когда пальцы его соскальзывают вниз, невесомо касаясь левого века. Хуа Чэн вздрагивает едва ощутимо, но не сдвигается с места. Лишь щëки его покрываются едва заметным ответным румянцем.        — Попробуй ощутить, — шепчет принц, сглатывая ставшую вдруг слишком густой, слюну. — Как ветер зарывается в волосы... — и пальцы его аккуратно-аккруратно скользят ниже к щеке, оглаживают двумя неторопливыми но короткими прикосновениями, а после переходят на затылок и зарываются в волосы. Он массирует кожу головы, и Сань Лан льнëт к его руке также, как обычно льнëт Жое. Безотчëтно, но со всей душой.        — Попробуй сосредоточиться на всех этих ощущениях, Сань Лан... — говорит принц, а рука его опускается на шею, невесомо проходясь по каждому позвонку, его рука скользит по плечу, потом вниз, пока... Не останавливается на груди. Там, где должно биться сердце. И оно бьëтся. В груди у обычного, сбежавшего из дома юноши по имени Сань Лан сердце бьëтся. Ровно. Уверенно. И прикосновение к его груди обжигает. Они сидят настолько близко друг к другу, что это должно было быть неловким, но... Се Лянь не находит в себе сил оторваться. Он чувствует, что снова сбивается, и как перехватывает дыхание.        И это не тот вид удушья, который настигает его в приступах панического страха. Это нечто другое. Его лëгкие замирают, и он, на какое-то время, замирает вслед за ними. Сань Лан тут же чувствует перемены в его настроении, и зовëт взволнованно.        — Гэгэ? — но Се Лянь вновь берëт себя в руки, прерывая его.        — Разве это не прекрасно? — на какое-то время, Сань Лан замолкает, словно обдумывая ответ. После краткосрочного приступа принца он всё ещё немного напряжëн, и секунды между ними виснут и вязнут, пока он наконец не принимает решение. Он всё ещё не раскрывает глаз, но рука его мягко обхватывает запястье Се Ляня, сильнее прижимая его к своей груди.        — Да. Это так прекрасно, Гэгэ... Можно ли мне... Можно ли мне делать это вместе с тобой?        — Это?        — Дышать...        Беспомощный выдох вырывается у принца из груди, но демон так и не раскрывает глаз, позволяя этой слабости остаться не увиденной. Теперь они вместе считают выдохи...       Воспоминания прерываются вместе с мечом, пронзившим сердце. Се Лянь хотел было закричать, но из горла вместо звука вырвалась кровь, принц закашлялся, ощущая как этот отвратительный металлический вкус оседает на языке. Это больно, больно, б... Нет. Это всего лишь четвёртый удар, а Се Лянь он... Он не чувствует боли. Так что всё в порядке. В конце концов, за эти восемь сотен лет он умирал, должно быть, больше тысячи раз. Четыре удара это не страшно.        Пять.        Шесть.        Семь.        Десять.        Се Лянь сбивается ему кажется, что кровь повсюду, размытые тени мельтешат перед глазами. Слова путаются в сознании. Это... Нет-нет! Нет... Это не больно. Всё в порядке. Се Лянь пытается сделать вдох, но тело прошибает дрожью, а тело взрывается от режущей боли. Живот. Грудь. Горло. Снова горло. Удары хаотичные, небрежные. Они сбивают с толку и заставляют дрожать от ужаса. Меч в руках горожан словно становится тяжелее, а лезвие его словно затупилось. Эти удары... Воины бьют по-другому. Быстро. Резко. Легко.        — Куда я могу ударить, чтобы удар получился смертельным?        — Это так странно, если он не реагирует, как нам понять, что это работает?!        — Всё просто, цельтесь в живот, грудь или шею. Если не уверены, попытайтесь ещё раз.        — Но если кто-то будет пробовать по несколько раз, то на всех не хватит!        Се Лянь закрывает глаза. Он чувствует себя слишком усталым для того чтобы слушать. Из пронзëного фансинем горла толчками стекает кровь. В этот раз принц так и не успел закричать, и теперь лишь едва слышно хрипит на особенно болезненных ударах. Безнадёжно, всё это безнадёжно. Он пытается уйти в себя, абстрагироваться от происходящего. Вот святилище водных каштанов. Вот Сань Лан. Но это безнадёжно.        Это слишком много. Слишком громко. Люди толпятся вокруг него. Их тени повсюду, голоса сливаются в один гул.        — Не толкайтесь!        Их руки повсюду, они хватаются за одежду, тянут в разные стороны, сжимают плечи. Чей-то кулак до сих пор оттягивает голову назад, Се Лянь чувствует эту руку у себя в волосах. И ему постоянно приходится напоминать себе не сопротивляться, ведь они не удержат его. Но держать себя в руках все сложнее. Се Лянь цитирует старинные трактаты, которые учил ещё во времена, когда был наследным принцем. Но и это не помогает. Любые попытки уйти в себя проваливаются, никак не находится внутренний покой, и Се Лянь чувствует, как слëзы...        Но они не срываются. Нет. Се Лянь не чувствует боли. Это не больно. Это просто страшно. Это тот самый беспричинный, глубинный страх, который заставляет сердце заходится в бешеном ритме, а руки дрожать. Это тот самый страх, от которого невозможно спрятаться ни под одеялом, ни в объятиях матери... О, Се Лянь помнит. Он помнит, как в прошлый раз после пережитого в храме хотел броситься к ногам матери. Как хотел уткнуться лицом в ткани её юбок и почувствовать, как она качает его в своих объятиях, словно ребëнка.        Се Лянь помнит, что, когда увидел её, не смог даже вымолвить: "Прости". Прости, что волновалась. Прости, что не справился. Прости, что именно я был твоим сыном...        И эти руки... Ах, он всё отдал бы сейчас, только бы ещё хоть раз почувствовать её нежные объятия! Но вместо этого кто-то наносит удар, и меч вонзается под углом. Изо рта вырывается новый поток крови, но Се Лянь не чувствует ничего, кроме чужих рук. Они везде. Эти руки, руки, руки, руки, руки... Се Лянь не может дышать. Людские тени окружили его, словно чудовища, и вдруг парализовало. Словно то самое заклинание подчинения от Му Цина...        Се Лянь замер на алтаре с широко распахнутыми глазами. Время вокруг него словно замедлилось. Всё ощущалось нереальным, даже боль отошла на задний план, и только страх остался. Его ледяные руки сдавили сердце... Ах, снова руки... Мир сузился до четырёх обветшалых стен. Забылось прошлое, размылось будущее. А Се Лянь остался. Беспомощно распятый на залитом кровью алтаре. Застывший, словно уродливая статуя божества...        — Я в прошлый раз не заметил, насколько же здесь было холодно        И вправду, очень холодно... Думает Се Лянь безучастно наблюдая за тем, как застывший над ним мужчина заносит меч. Его удар приходится в правое лëгкое, и всё бы ничего, но этот удар задевает предыдущий... А быть может он был не предыдущим? Чуть раньше? Се Лянь запутался. Он так устал, что больше не понимает, где болит, и чего он боится. Он так устал, что вглядывается в лицо мужчины, пытаясь рассмотреть на нëм следы раскаяния, но не находит ни капли.        — Чего встал? Я следующий!        И вот уже новый человек вырывает меч у принца из груди. Человек новый, а итог всё тот же. Се Лянь вглядывается в лица, но эти взгляды... Холодные, отчаянные, они горят безумием, в них нетерпение бушует наравне со страхом, словно волны во владениях Хэ Сюаня... И паника вдруг накатывает на Се Ляня с новой силой, его тело сотрясает крупная дрожь, и если бы тело его не было бы к этому моменту так изранено, то он бы с лëгкостью вырвался из этих мерзких рук, но...        Он не может. Это больно, больно, больно, больно, боль... Но... Нет... Се Лянь ведь не... К чëрту. Слëзы застывают в глазах, и принц, уже не обращая внимания на адскую боль, начинает поспешно хватать окровавленными губами воздух. Но эти вдохи поверхностные, частые, бесполезные, лишь заставляют свежие раны кровить, а людей вокруг перешëптыватся испуганно. Но Се Ляню уже плевать. Он уже не здесь. Он не может. Жое испуганная и взволнованная извивается, пытаясь привлечь его внимание. Она хочет, чтобы Се Лянь объяснил ей, что делать и как помочь, но он не может сейчас. Он не может, он просто...        — Гэгэ, дыши... — звучит в сознании тихий, но уверенный голос Сань Лана, и Се Лянь распахивает глаза. Ему кажется, что он увидел взмах серебристых крыльев. Всего на доли секунд, но... Но Се Лянь верит, что Хуа Чэн рядом, и этого оказывается достаточно.        — Я не могу, Сань Лан, не могу! — восклицает Се Лянь, пряча своë лицо у него на груди, и ощущая, как в ответ на эти слова, чужие сильные руки неуклюже обнимают за плечи. Створки гроба схлопываются по обе стороны от них, и Се Лянь ощущает себя в ловушке. Это... Слишком напоминает ему о том, каково это быть похороненным заживо. Этот гроб тесный и в нëм так сложно дышать, что...        — Гэгэ, пожалуйста — Сань Лан так близко, что Се Лянь чувствует движение его губ, но это так сложно. У принца достаточно редко случаются настоящие панические атаки но, когда случаются, справиться с ними достаточно сложно. Однажды он не справился настолько, что умер от удушья, но это не та история, которой Се Лянь мог бы гордиться так что... Он не любит вспоминать. Хуа Чэн меж тем отстраняется настолько, насколько позволяет тесное пространство гроба и обхватывает щëки Се Ляня своими руками.        — Ты же говорил, что это прекрасно, помнишь? — но Се Лянь молчит. Сейчас, ему отчего-то очень хочется спорить. Но он всё же перестаëт метаться из стороны в сторону, лишь сжимает шëлк чужих красных одежд в пальцах. — Говорил почувствовать, как солнце целует лицо, как ветер касается кожи, помнишь? — в его голосе столько тепла, что сжимается сердце, однако...        — Но в гробу всегда темно, Сань Лан... — произносит он тихо, и должно быть есть в его голосе что-то неправильное, если Хуа Чэн вздрагивает от этих слов, словно от удара. — И всегда тихо, и эта абсолютная темнота она, — Сань Лан не даëт ему договорить.        — Мы не под землëй, Гэгэ! — начинает он поспешно, совсем себе не свойственно, как-то растерянно что ли, и совсем по-детски. Но это не длится долго. Хуа Чэн избавляется от слабости безжалостно. — Мы не похоронены, помнишь? — Се Лянь молчит, и Хуа Чэну приходится продолжить. — Ваше высочество, пока я с вами, никто не сможет причинить вам вред, вы верите мне? — Се Лянь отрывает голову от его груди, и если бы не кромешная темнота, их взгляды бы точно встретились. Се Лянь он... Верит, должно быть. Это сложно объяснить словами, но Хуа Чэну очень хочется верить, и принца всё не покидает смутное ощущение, что они знакомы очень и очень давно. А демон меж тем продолжает.        — Если ты не можешь почувствовать солнце, не страшно, потому что ты всегда можешь найти для себя что-то ещё, Гэгэ, не менее прекрасный якорь. Что-то, что удержит тебя, когда ты снова начнëшь задыхаться, — Сань Лан накрывает сердце принца своей ладонью. Его рука на груди ощущается настолько правильно, что дарит призрачное ощущение покоя. Се Лянь прикрывает глаза, сосредотачиваясь на этом ощущении и пытаясь ухватится за новое для себя состояние спокойствия? — Что-то, что будет прямо вот здесь.        А здесь у него Сань Лан. Это Се Лянь понимает, раскрывая глаза. И снова храм. Снова лица. Снова меч. Снова. Снова. Снова. Снова. Се Лянь ловит на себе задумчивый взгляд Цзюнь У из под маски Безликого Бая и... Выдыхает. Всё в порядке, он сможет справиться с этим...

***

      Кровь капает с алтаря.        И в оглушающей тишине это единственное, на чëм принцу удаëтся сосредоточиться. Сейчас они с Цзюнь У вновь остаются одни посреди пустого, обветшалого храма. И кровь капает с алтаря, отмеряя секунды. Это больно. Больно, больно, больно, больно, б... Нет. Всё в порядке. Просто отчего-то в этот раз, даже если всё уже закончилось, даже если люди исчезли, а фансинь оказался позабыт в суматохе, Се Лянь остаëтся в сознании. В прошлый раз темнота настигла его почти мгновенно, и у него не было достаточно времени на то, чтобы всё осознать.        Но сейчас... Сейчас, когда Се Лянь остаëтся в сознании, он не справляется. У него больше не получается отвлечься ни на голоса, ни на крики. Страх не заволакивает мысли вязким туманом. И Се Лянь остаëтся с этой болью один на один. Раньше он не мог и подумать о том, что может быть хуже, но сейчас... Он чувствует, как пульсирует каждая отдельная рана. Он чувствует, как бьëтся в агонии каждая мышца его тела. Он чувствует, как дрожь вновь охватывает тело, и понимает, что его организм не справляется.        Даже божественное тело оказывается не готово к подобному. Это б... Се Лянь устало прикрывает глаза. Он не может пошевелиться. Он не может говорить. А мысли в его голове бессвязные и медленные. Цзюнь У сейчас находится рядом, совсем близко, и от острого чувства беспомощности становится трудно дышать. Да, люди исчезли, да, рассвет начинает окрашивать небо первыми несмелыми мазками кисти, но... Ничего не заканчивается. Се Лянь всё ещё в сознании и ему всё ещё больно. Цзюнь У запланировал что-то ещё, но пока не торопится предпринимать хоть что-то. Он изматывает. И от этой неопределённости ком подкатывает к горлу.        И остаëтся ждать.        Минута.        Две.        Три.        По-началу, принц пытается считать секунды, но сосредоточиться на этом оказывается настолько сложно, что он сбивается после десяти, начинает сначала, пропускает третью, снова начинает сначала. И так минуту. Две. Три. А потом разум его мутнеет от всепоглощающей слабости, и не остаëтся ничего, кроме боли. Се Лянь устал. Он запутался, и больше не понимает, сколько времени прошло. Всё сливается для него в вечность. Секунды тянутся медленно. Тишина давит на истерзанные нервы. И лишь кровь неторопливо стекает с алтаря. И каждая капля, словно прямое попадание по границам его терпения.        Се Лянь не знает сколько прошло времени, прежде чем Безликий Бай пришëл в движение. Принц с трудом заставил себя раскрыть глаза, из последних сил вслушиваясь в то, как под чужими сапогами хлюпает кровь. Ах... Неужели её и вправду настолько много? Се Лянь морщится. А император меж тем подходит совсем близко, останавливаясь у алтаря. Жое дрожит от страха, но Се Лянь чувствует её готовность к атаке. "Глупенькая... " — Думает он с нежностью. "Цзюнь У даже не почувствует твоих ударов, не стоит".        Небесный император надвисает над ним, и Се Лянь видит маску скорби и радости, вместо когда-то родного лица. Он чувствует холод когда-то тëплого взгляда. И это... Горько.        — Бедный. Мой бедный, бедный, Сяльлэ, — шепчет Цзюнь У, с ледяной нежностью оглаживая щëку. Се Лянь молчит. Он не может пошевелить даже пальцем, боль и слабость пожирают его изнутри, безжалостно, словно дикие звери. А потому принц молчит, лишь смотрит устало. Эта ночь уже закончена, и Се Лянь просто хочет вернуться к своему Сань Лану... Он хочет почувствовать ободок кольца под пальцами. Он хочет увидеть Фэн Синя, хочет впервые за восемь сотен лет обнять Му Цина. Он хочет, чтобы друзья собрали его разрозненные кусочки вместе... Он хочет домой... В святилище водных каштанов, в дом блаженства — не важно. Главное, чтобы домой.        Но Цзюнь У улыбается. Се Лянь чувствует это даже не смотря на маску.        — Не беспокойтесь, Ваше высочество, осталось совсем чуть-чуть, и вы станете моим, — и Се Лянь хотел бы поспорить из чистого упрямства, но горло его давно уже превратилось в кровавое месиво, и не способно более воспроизводить звуки. Накатывает очередная волна усталости, и Се Лянь, не в силах сопротивляться секундной слабости, на миг прикрывает глаза. А, когда открывает, Безликого Бая больше нет в поле видимости. И Се Лянь с радостью бы попытался найти его взглядом, но не может. А потому вынужден лишь беспомощно гадать, исчез ли он или предпочëл скрыться в тени.        И снова ожидание.        А ожидание, как известно, выматывает. Се Лянь мечется на ледяном камне, мучается, дрожит, но никак не может ни скрыться от боли, ни вырваться из бесконечных кошмаров. Несмотря на это, он всё ещё остаëтся в сознании.        — Ваше высочество! — этот крик... Такой знакомый. Се Лянь хмурится, ощущая, как кто-то бежит к нему через весь храм. И кровь начинает хлюпать под сапогами, как только он оказывается достаточно близко. Фэн Синь, точно. Это его голос. А Фэн Синь меж тем подбегает, буквально падая на колени у алтаря, Се Лянь чувствует, как с губ его срывается дрожащий вздох, а пальцы его впиваются безжизненный камень. И принц бы с радостью улыбнулся ему, он бы сказал, что всё в порядке, рассмеялся неловко и глупо, выставив себя посмешищем, но... Из его горла не вырывается ничего кроме слабого хрипа, и это пугает Фэн Синя сильнее.        Камень трескается под его пальцами, когда он вскакивает, окидывая Се Ляня полным ужаса взглядом. И принц думает о том, что выглядит по-настоящему жалко. Он никогда ещё не видел своего друга таким. За спиной Фэн Синя раздаются ещё одни шаги, но они спокойнее, медленнее. Их обладатель сосредоточен и явно напряжëн. Среди веретена бессвязных мыслей проскальзывает мимолëтное: Му Цин... И Се Лянь пытается повернуть голову в их сторону, но эта слабость... Он всё ещё не может пошевелиться.        — Точно! Ты же можешь! Сделай что-нибудь! Му Цин, пожалуйста! — Му Цин молчит в нерешительности, и Фэн Синь явно воспринимает это по-своему. — Духовные силы... — шепчет он тихо. — Точно! — добавляет он громче, и с каждым новым словом голос его становится всё громче, увереннее — Я поделюсь, забирай сколько хочешь, забирай все! Ты же можешь, ты умеешь, Му Цин! — вот только Се Лянь прекрасно понимает кое-что, и Му Цин, кажется, понимает тоже.        — Не могу... — произносит он тихо, почти стыдливо, и Фэн Синь выдыхает шокировано.        — Что?        — Я сказал, что не могу, — повторяет Му Цин твëрже. — А если бы и мог... Он бы не позволил. Мы здесь не для этого, помнишь?        — Какого чëрта ты городишь?! — кричит Фэн Синь. Он отступает от алтаря, и Се Лянь слышит звуки, подозрительно напоминающие начало потасовки, и ему почти хочется рассмеяться. В такой момент? Он пытается повернуть голову, но тело продолжает не слушаться, лишь отзывается новой волной боли, Се Лянь слабо стонет сквозь сомкнутые губы, но друзья не слышат его. А Се Лянь напротив, может лишь слушать, гадая, что происходит всего в нескольких шагах от него. Снова это чувство беспомощности.        — Я?! Причём тут вообще я?!        — Ты и вправду собираешься сделать то, что от тебя потребовал этот псих?!        — А ты собираешься обратить все страдания его высочества в ничто?! — Этот звук Се Лянь узнает сразу. Но он может лишь гадать, кто ударил первым. Его друзья кричат друг на друга, срывая горло, и обвинения разлетаются во все стороны, словно искры. Но кто бы из них не оказался прав, Се Ляню всё равно больно. Он никогда не понимал причины их ссор и, что важнее, всегда ненавидел становится этой причиной. А потому сейчас, когда он не может ни прервать их, ни даже привлечь к себе внимание, он...        Что-то ломается в нëм, и слëзы, те самые слëзы, что до этого оставались непролитыми, срываются с ресниц. Ему хочется позвать их. Хочется почувствовать их тепло. Хочется убедиться, что они в безопасности. Ему хочется столь многого, но... Всё, что он может, это смотреть на ветхий потолок храма и слушать. Слушать, слушать, слушать... Их ссора сливается в его сознании с гулом обезумевшей толпы, горечь подкатывает к горлу, и он задыхается от крови и нового потока слëз.        Но вот Фэн Синь в порыве толкает Му Цина к алтарю, и тот влетает в ненавистный камень. Он оказывается так близко, ткань его одежд пачкается в крови, но Се Лянь видит в этом шанс. Он сжимает рукав Му Цина непослушными пальцами. Настолько слабо, но, вопреки его страхам, Му Цин замечает. Он вздрагивает и оборачивается. Их взгляды встречаются. Это не правильно. Се Лянь уверен, что никогда не должен был видеть в глазах у Му Цина подобного ужаса. Но он видит.        — Ваше высочество... — зовëт Му Цин, и его поражëнный до глубины души голос дрожит, когда он спрашивает. — Вы плачете? — Фэн Синь отступает на пол шага назад, не совладав с собой, но у Се Ляня больше нет сил успокаивать их. Его губы онемевшие, почти белые дрожат от напряжения, когда он просит абсолютно беззвучно: "Хватит". Му Цин сглатывает в волнении, но торопливо кивает.        — Д,да, боже... Конечно, да! — он улыбается нервно и абсолютно неестественно. Нежность не выходила у него даже в обычных обстоятельствах, а сейчас его попытки казались особенно ужасными, но Се Лянь правда ценил их. Фэн Синь, наконец собравшись, подошëл к ним, и принц наконец смог увидеть его. Генерал был до ужаса бледен. Он казался измождëным, и руки его дрожали. Му Цин пихнул его локтëм под рëбра и прошипел тихо, надеясь, что Се Лянь не расслышит.        — Прекрати это, не пугай его своей рожей, — Фэн Синь начал было что-то в ответ, но кинул на Се Ляня очередной взгляд и прервался, так и не сказав ни слова. Он лишь поджал губы и отвернулся, не в силах смотреть. А Се Лянь... Се Лянь понял, что рядом с ними всё-таки чуточку проще. Словно бы в храме этом наконец стало теплее.        — Ваше высочество, — обратился к нему Му Цин после минуты напряжëнного молчания. — Цзюнь У сказал, что в этот раз в храме было всего лишь девяносто восемь человек, и... — и мир Се Ляня разбивается в дребезги.        Всего        Девяносто        Восемь        Любой другой мог бы не понять проблемы, но... Но принц уже слишком хорошо выучил повадки своего личного бедствия. Цзюнь У сказал, что Се Лянь должен пережить ту ночь в храме вновь, вот только в прошлый раз в храме было ровно сто человек. И если сначала Се Лянь не обратил внимания на то, что заступившийся за него уличный артист так и не объявился, то сейчас всё встало на свои места. Принц посмотрел на Му Цина, затем медленно перевëл взгляд на Фэн Синя, проследил за напряжëнной линией его плеч...        Их было двое.        Вот почему он до сих пор оставался в сознании. Вот почему стены храма не исчезали, а Белое Бедствие заявило, что осталось немного. Вот почему рассвет всё никак не наступал. Осталось. Ещё. Два. Удара. И Цзюнь У безошибочно опеределил, кому их преподнести.        И словно Ин Юй, способный в момент забрать себе все силы Циина, Фэн Синь и Му Цин дождались своего шанса на месть. На извращëнную, гадкую, на месть, которая изначально была не нужна. Всё это был один кровавый, поразительный в своей жестокости эксперимент. Вот только, точно также, как у Инь Юя, ни у Фэн Синя, ни у Му Цина на самом деле не было выбора. Молчание затянулось, голос Му Цина сбился на цифре и он застыл в нерешительности. Фэн Синь отвернулся сильнее, и Се Лянь заметил, что руки сжались в кулаки до побеления костяшек.        По сравнению с ним, Му Цин выглядел спокойнее, его красивое лицо оставалось холодным и собранным, лишь уродливые ожоги от лавы, особенно сильно выделялись на бледной коже. Он не заслужил этого. Нет, они оба не заслужили. И Се Лянь задумался о том, почему так много людей должно было пострадать из-за одной лишь неаккуратно брошенной им фразы? Почему это оказалось вдруг настолько важно, что разрушились судьбы и сгорели города? Се Лянь с трудом разжал всё такие же непослушные пальцы, выпуская чужой рукав. Му Цин нахмурился было, но сказать ничего не успел. Пальцы принца едва-едва коснулись его кожи. Не сжали, даже не положили ладонь на ладонь. Нет, ослабевшая рука, едва ощутимо касаясь, провела костяшками по обожжённой коже тыльной стороны ладони, и упала на алтарь.        Му Цин вздрогнул и сглотнул. Слëзы стояли в его глазах и, поддаваясь неожиданному порыву, он схватил ускользнувшую было ладонь принца своей. Ледяные из-за потери крови пальцы обжигали, но Му Цин не замечал этого. Фэн Синь теперь смотрел на них широко раскрытыми глазами, но не спрашивал. Он молча приобнял Му Цина за талию, ничего не объясняя. А Му Цин, вопреки всему, не стал сопротивляться.        — Я... — он прочистил горло и продолжил твëрже. — Ваше высочество, должны ли мы закончить это?        И два полных боли и надежды взгляда устремились на него. Се Лянь задумался. Что станет с ним, если двое самых дорогих его сердцу людей сделают это с ним? Он заглянул внутрь себя, и вдруг понял, что ничего. Даже в такой ситуации он не чувствовал ни в Фэн Сине, ни в Му Цине угрозы. И несмотря на то, что они были гораздо опаснее кучки испуганных горожан, он не боялся меча в их руках. И Се Лянь вдруг вспомнил, ради чего всё это. Ради Сань Лана, прах которого он не смог защитить, ради советника, который столько лет мечтал о конце и избавлении, ради всех тех, кому Цзюнь У угрожал, ради всех, кого убил.        Ради Фэн Синя и Му Цина, которые могли бы умереть в бою. Ради всех тех, кого Се Лянь, тот самый самоуверенный и упрямый наследный принц Сяньлэ боялся потерять. И вдруг стало настолько смешно, что захотелось плакать. Подумать только, тот самый наследный принц Сяньлэ, который погиб на этом алтаре, спустя долгие восемь сотен лет воскрес на нëм вновь. И ему хотелось теперь сказать уверенное: "Да", вот только горло его было разорвано в клочья, а от попытки разомкнуть губы, кровь вновь хлынула изо рта.        Он не мог ответить, но каким-то абсолютно магическим образом, оба его друга поняли его. Му Цин и Фэн Синь переглянулись, скрывая в этих переглядках свою неуверенность.        — Я первый, — говорит Фэн Синь, и голос его звучит необычно хрипло. Му Цин молча протягивает ему меч. Идеально чëрное, залитое кровью лезвие в его ладони выглядит непривычно, неправильно, но никто не говорит об этом. Бывший телохранитель застывает над человеком, которого когда-то привык защищать ценою собственной жизни. Истерзанное тело Се Ляня вызывает тошноту, старая, изорванная ткань открывает вид на глубокие до сих пор кровоточащие раны, и их настолько много, что сложно сказать, где начинается одна и заканчивается другая. Фэн Синь видит осколки костей, видит, как разорванные в клочья внутренние органы и не понимает, почему принц ещё жив.        Но, что важнее, он не понимает, как допустил это.        Дважды.        — Всё в порядке? — спрашивает Му Цин и, что странно, в голосе его нет ни насмешки, ни желчи, лишь искренне волнение. — Если хочешь, я могу...        — Нет, — нет. Фэн Синь сделает это первым. Если вдруг его высочество после этого посчитает их врагами, то... Пусть ненавидит Фэн Синя больше. Он наносит удар. Се Лянь распахивает губы в немом крике, но звук не идëт, лишь кровавый кашель. Принц захлëбывается. Здесь, повсюду столько его крови, но Се Лянь всё равно захлëбывается в ней. Му Цин аккуратно помогает ему, вытирает кровь с губ собственным рукавом, а Фэн Синь вырывает меч из груди лучшего друга, и чувствует себя главным злодеем этой истории. Как он мог? Как он мог допустить всё это? Как он мог нанести удар?        За Му Цином он наблюдает словно из-под толщи воды...        — Ты сильнее, чем тебе кажется        Так Сань Лан сказал ему на прощание, и Се Лянь верит. Он верит, когда Фэн Синь заносит меч, когда наносит удар. Он верит, когда Му Цин стирает кровь с его губ, и когда забирает фансинь из чужих ослабевших пальцев. Се Лянь сильнее. И всё же, всё же то, как блестит чëрная сталь в их руках, отпечатывается в сознании. Меч в руках Му Цина пронзает плоть. Быстро. Легко.        — Вот и всё, всё закончилось, — улыбается он, но улыбка его всё такая же неестественная. Однако Се Лянь смотрит на неё с жадностью, смотрит до тех пор, пока не мутнеет сознание.

***

       Когда Се Лянь в следующий раз раскрывает глаза, его друзей больше нет рядом. Цзюнь У сидит на краю алтаря, ласково перебирая волосы принца пальцами, а маска скорби и радости скрывает его лицо. Се Лянь щурится. Судя по солнцу сейчас раннее утро. В храме царит полумрак, но даже такого освещения достаточно для того, что сделать больно.        — Как ты себя чувствуешь, Сяньлэ? — спрашивает Цзюнь У, и Се Лянь с удивлением замечает, что его горло восстановилось достаточно для того, чтобы воспроизводить слова. Да, он всё ещё чувствует себя отвратительно. Да, он вряд ли сможет хотя бы сесть без посторонней помощи, да, на полное восстановление могут потребоваться месяцы, но... Он больше не истекает кровью и, кажется, всё-таки может говорить. Пока Се Лянь пытается осознать границы своего тела, Цзюнь У не тревожит его. Рука в волосах действует бережно, однако принц всё равно ощущает угрозу.        Проходит ещё некоторое время, прежде чем у Се Ляня получается собрать себя достаточно для ответа и то, что срывается с его губ, заставляет Цзюнь У замереть от смеси всепоглощающего гнева и ужаса.        — Тело пребывает в страдании, но душа пребудет в блаженстве, — Се Лянь улыбается ему слабо, но вполне искренне. Это улыбка победителя. И Цзюнь У срывается.        — Что? — спрашивает он непривычно холодно. Ни небесный владыка, ни белое бедствие никогда раньше не говорили с Се Лянем так. Но он отчего-то не боится.        — Я сказал...        — Замолчи.        — Что тело пребывает в страдании, но        — Я сказал замолчи! — Цзюнь У хватает его за волосы. Алтарь крошится от силы удара, и Се Лянь чувствует, как кровь струится по затылку, но не обращает внимания, продолжая.        — Душа пребудет в блаженстве.        — Как ты смеешь?! Как ты смеешь говорить то, из-за чего погибла твоя страна?! Разве ты забыл? Засуха и эпидемия, это всё твоя вина. Тебя бросили. Об тебя вытирали ноги. Тебя презирали. Люди истязали тебя ради собственных жизней! Твои родители покончили с собой, из-за тебя! — и всё это, каждое слово — рваная рана на сердце. Рана, которую даже божественное тело не в силах исцелить. Больная мозоль, удар по которой всегда работает, однако...        — Ты сильнее, чем ты думаешь        — Ты проиграл, — говорит Се Лянь, заглядывая своему страху в глаза. — Ты можешь повторить эту ночь ещё хоть тысячу раз! Можешь заставить всех, кто мне дорог пронзить меня этим мечом! Я согласен, я даже уговорю Сань Лана поучаствовать! А знаешь почему?! — кричит Се Лянь. Кровь заливает лицо, попадает в глаза, он щурится, но не отводит взгляда. Его сердце бьëтся в груди словно сумасшедшее, и ему одновременно так страшно и так хорошо, что он чувствует себя абсолютно сумасшедшим.        — Замолчи! — Цзюнь У снова бьёт его головой. И пол под ними идëт уродливыми трещинами, но Се Лянь больше не чувствует себя жертвой, нет. Он впервые за восемь сотен лет чувствует себя настолько свободным, словно цепи, которые сковывали его всё это время рушатся. Цепи из вины, из страха, из одиночества. Он прошёл этой ночью все круги ада. И родился заново на этом самом алтаре.        — Ты сильнее, чем тебе кажется.        — Потому что я сильнее вас, Владыка, и я никогда не смогу вам проиграть! — Цзюнь У отшатывается от него прочь. Маска слетает от неосторожного движения, а поветрие ликов на его лице взрывается криками. Цзюнь У обхватывает свою голову руками, повторяя словно в безумстве.        — Замолчите, замолчите, хватит!        Се Лянь с трудом приподнимается на локтях, всё вокруг него кружится, предметы расплываюися и смазываются очертания. Се Лянь не понимает, как они снова оказались на горе Тунлу, только чувствует этот удушаюший жар вулкана. А ещё он чувствует руки, которые подхватывают его, когда он начинает падать на пол. Сань Лан...        — Гэгэ! Гэгэ, ты в порядке? — его голос кажется одновременно далëким и слишком громким. Се Лянь цепляется пальцами за шëлк его красных одежд, и бормочет в полубреду, сам не понимая зачем. Просто... Просто слова эти кажутся сейчас настолько важными. Важнее Тунлу. Важнее Цзюнь У. Важнее всего этого мира.        — Я дышал, Сань Лан, я... С тобой, — он чувствует, как Сань Лан в волнении прижимает его к себе, но не останавливается. — Сань Лан, я... Я понял! Я... У меня здесь ты, понимаешь?        — Гэгэ, успокойся, — шепчет Сань Лан взволнованно, но Се Лянь не может, он отстраняется немного, чтобы коснуться своей груди, и снова застревают у него в горле. Кольцо висит на его шее. Так привычно, что он и не заметил сразу. Се Лянь переводит шокированный взгляд на Цзюнь У, и их с Владыкой взгляды встречаются. Мужчина улыбается ему криво. Зло.        — Хорошо. Я сдержу своë слово, я уйду, но и ты не выживешь! Ты не сможешь жить без меня, Сяньлэ, не сможешь! — он исчезает, но... Это отходит на второй план, потому что боль возвращается. Она становится сильнее, чем была раньше, она пожирает изнутри, но главное, что Се Лянь Чувствует это. За последние столетия это чувство стало столь привычным, что он узнаëт его сразу. Он умирает. Вот только в этот раз всë по-другому. Се Лянь не чувствует и не осознаëт ничего, что происходит вокруг него. Он замечает лишь, что все столпились вокруг. Он всё ещё лежит у Сан Лана на руках, рядом испуганно ругается Фэн Синь, что-то быстро и неразборчиво говорит советник.        Мир сливается в узоры калейдоскопа. Жизнь утекает сквозь пальцы, и в глазах темнеет. Сань Лан зовëт его, зовëт и зовëт столь отчаянно, но, когда Се Лянь пытается ответить ему, его снова рвëт кровью. Раны открываются. Его тело не регенерирует. И это больно. Больно настолько, что хочется кричать. В голове пульсирует: спасите, спасите, спасите, спасите, спасите... Совсем как в тот раз, вот только... Вот только сейчас он не молит о смерти, нет. Он готов страдать ещё и ещё, он хочет жить. Спустя столько лет ему наконец есть ради чего жить!        И он должен уйти сейчас?        Когда он встретил своего Сань Лана? Когда помирился с Фэн Синем и Му Цином? Когда нашëл советника и победил Цзюнь У?Сознание покидает его. И принц дрейфует на границе беспамятства, то приходя в себя, то отключаясь вновь.        — Сань Лан...        — Я здесь, — Хуа Чэн прижимает его сильнее, но принц отчего-то не чувствует боли. Голос Сань Лана как всегда уверенный и мягкий но, что важнее, он чëткий. Се Лянь слышит его. Это так странно... Но у принца слишком мало сил на раздумья. Он слышит, как Сань Лан зовëт его, и идëт на зов. Он тянется к иллюзорному свету так отчаянно, словно бабочка танцующая с огнëм. Он вспоминает, как однажды Сань Лан сказал ему:        — Моя душа жива твоим касанием...        А потом становится лучше. Се Лянь открывает глаза и зовëт снова        — Сань Лан? — от слабости и боли мутит, тело дрожит, слëзы струятся по щекам, но он уже не умирает. Он здесь. Чтобы Хуа Чэн не сделал, Се Лянь теперь здесь.        — Я здесь, всё хорошо, Гэгэ, верь мне, — и он улыбается. Улыбается так, как может только Сань Лан. И Се Лянь верит, он расслабляется почти, вот только какая-то странная тревожная мысль всё маячит на границе его сознания. Он хмурится, пытаясь ухватиться за неё, прокручивает произошедшее снова и снова, пока не понимает. Он распахивает глаза, отрываясь от чужой груди.        — Сань Лан! — восклицает он испуганно, улыбка демона становится грустной, и это подтверждает все догадки. Духовные силы. Всё это время Сань Лан отдавал ему свои силы. Он воскресил его, вернул буквально с того света, но... Его тело становится всё более прозрачным с каждой секундой. Се Лянь в панике хватается за его широкие плечи, а Хуа Чэн лишь улыбается.        — Всё хорошо, Гэгэ. Я ведь всегда возвращаюсь, помнишь?        — Нет...        — Я найду тебя        — Нет...        — Я навеки ваш самый преданный последователь        — Пожалуйста..! — но Сань Лан исчезает. Рассыпается на сотни серебрянных бабочек и исчезает. — Нет, нет, нет! — принц начинает падать, но на этот раз его подхватывает Фэн Синь, и Се Лянь плачет навзрыд уткнувшись ему в плечо. Обессиленный Му Цин опускается рядом. И даже советник нерешительно подходит ближе.        — Ваше высочество, он..?        — Нет... Нет, — уже спокойнее повторяет Се Лянь, отрицательно мотая головой. — Он обязательно вернëтся ко мне...