Сквозь дни и года

      Химура Кеншин посмотрел на себя в зеркало, вопросительно заглядывая в глаза своему отражению. У него всегда были странные глаза, так говорили все. Кто-то поначалу считал, что он носит линзы, и впоследствии Кеншин с этим не спорил — было проще соврать про линзы, чем говорить правду и выслушивать удивленные восклицания.       Фиолетовые радужки — редкость. Более того, это нечто уникальное. Какое-то генетическое отклонение. Вместе с огненно-рыжими волосами это смотрелось совсем экзотично. Возможно, поэтому он нравился девушкам.       Волосы Кеншин не стриг коротко со старшей школы. До того носил обычную прическу, как у всех парней, а потом отрастил волосы длиной до середины спины и завязывал их в конский хвост. В парикмахерскую ходил только подровнять концы.       Тогда же, в старшей школе, ему это и приснилось. А потом еще раз, и еще. Столько раз, что не получилось бы просто игнорировать, считая это обычным сном. Даже психическим отклонением это не было; Кеншин сходил к психотерапевту, прошел все нужные обследования и удостоверился, что он полностью нормален.       Просто он вдруг вспомнил свою прошлую жизнь.       Наверное, это было круто. Именно так сказали его друзья, с которыми он поделился этой информацией. И позавидовали ему: каждый хочет знать, что в прошлом он был… кем-то. Это дает надежду на то, что в будущем он тоже кем-то будет, а не растает в небытии или не застрянет навеки в каком-то месте вроде христианских рая и ада.       Кеншин на их месте тоже бы позавидовал. На своем… на своем ему было странно. Если бы он был обычным человеком, было бы гораздо проще. Если бы он был обычным крестьянином, или горожанином, или самураем из мелкоты… много было таких, мужчин и женщин. Самых непримечательных, не оставивших никакого следа в истории.       Он оставил не просто след, а кровавый след.       Сильнейший хитокири. Химура Баттосай. Его меч прорубил путь в эпоху Мэйдзи, и несчетное количество жертв пало под ударами его клинка. В том числе… Томоэ.       Это тоже было ужасно странно — понимать, что был дважды женат и дважды влюблен, что даже имел сына. Понимать, что был виноват в гибели первой жены, и что вторая из-за него тоже не раз оказывалась в опасности.       Вторая… Каору. Она была доброй, забавной и красивой. Самые легкие его сны были о ней, о том, как он жил в ее доме, как она ужасно готовила, как раздавала ему подзатыльники, как ругалась с Яхико… Эти люди давно умерли. Все они. Каору, Сано, Мегуми, Яхико, сам Кеншин, все они умерли.       Могли ли и они переродиться?       Могли, конечно, но не обязательно, что в том же времени и в том же городе. И с теми же лицами. Хотя Кеншин был уверен, что в своей прошлой жизни выглядел так же, как сейчас, потому и начал отпускать волосы: он был подростком, как любой подросток, хотел чувствовать себя значительным, и быть похожим на предыдущего великого себя помогало ему находить уверенность и храбрость в новом воплощении. Потом он привык, и, кроме того… это была заметная внешность. Если кто-то из людей, приходящих к нему во снах, увидел бы его в толпе, если кто-то из них его помнил — он бы его узнал.       Что бы тогда было, Кеншин не думал. Что бы он делал, если бы сам увидел на улицах Токио Каору или Томоэ — тоже не думал… но ему казалось, что он прошел бы мимо, не решившись заговорить.       Так же как и не стал заниматься кендо. Желание было, руки так и чесались взять меч, но слишком сильна была другая память. Сейчас он не стал бы убивать людей, но очень живо помнил, как убивал.

***

      В свой день рождения он остался дома один. Немного больной, немного уставший, как обычно в этот день, когда — он знал — родился и тот он, предыдущий, великий. Праздновать свое рождение Кеншин не любил даже до того, как узнал правду, и тем более после того, когда узнал.       20 июня его сильнее всего захлестывала память прошлой жизни. Будто он был тем, предыдущим. Тем хитокири. Даже чужая боль призраков старых ран просыпалась, и приходилось заглушать ее лекарствами. Даже новая жизнь покрывалась туманом: он мог забыть, как включают газ, потому что, когда тот он жил, не было газовых плит. Не было телевизоров с их грустной ложью и разноцветными картинками. Не было…       Было другое.       Подойдя к окну, Кеншин отодвинул штору, вглядываясь в ночь: уже потемнело, загорались огни, Токио никогда не спал. Токио… Эдо. Он помнил этот город под другим именем. Он помнил его, когда здесь не выросли каменные исполины-небоскребы, когда люди носили не джинсы, а хакама, когда женщины неизменно надевали кимоно и не подумали бы о брюках или мини-юбках, а волосы заплетали лентами. У Каору была лента… красивая… она дала ему ленту, чтобы он потом ей ее вернул, а он не понял тогда, что в этом был огромный смысл, что тем самым она говорила ему: выживи.       Кеншин отошел от окна. Вынул бутылку коньяка из бара, налил в стакан и выпил залпом. Потом еще стакан — напиться в этот день было лучшим выходом. Обычно он не пил, но так можно было притупить всю гамму обрушающихся на него чувств.       Перед глазами встали не стены родного дома. Другое. Снег… запах цветущей сливы… школа Камия Кашшин… особняк Такеды Канрю, где была спрятана талантливая женщина, способная спасать жизни гораздо лучше, чем забирать их… парень с иероглифом «зло» на спине и ненавистью в душе… маленький мальчик — сын самурая… они верили в меч, защищающий жизнь…       Тому Кеншину, которым он был, понравилась бы эпоха Рэйва. Эпоха, где в Японии не было войн, где самураи остались красивыми легендами, где мечи покупали только для того, чтобы любоваться их красотой, где кендзюцу стало одним из видов спорта.       Ему повезло переродиться в этом времени, минуя ужасную эпоху Сёва, когда никто не помыслил бы об идеалах школы Камия Кашшин. Когда два города Японии разлетелись радиоактивным пеплом. Ему повезло… Кеншин прикрыл глаза.       Ночь смотрела в форточку.       Вдруг в дверь кто-то постучал. Сначала Кеншин подумал, что показалось, но стук повторился.       Пришлось подняться с кресла и, покачиваясь, пойти открывать. На пороге стояла девушка. Незнакомая… с виду незнакомая. Красивая. Длинные темные волосы, большие голубые глаза. Форма курьера и какая-то коробка в руках.       — Оро? — моргнул Кеншин.       Вдруг глаза девушки стали еще больше. И рот приоткрылся от изумления.       Она встряхнула головой, будто отгоняя какие-то мысли.       — Вы… вот ваш заказ.       — Я не заказывал пиццу, — ответил Кеншин, увидев надпись на упаковке.       — Но это же пятнадцатая квартира?       Он кивнул.       — И дом номер десять?       — Дом номер одиннадцать.       — Ой, — девушка густо покраснела. — Вот черт. Теперь заказчик мне не заплатит, потому что пицца остынет. Да что за день такой! — она сердито цокнула языком.       — Давайте я заплачу, — предложил Кеншин. — Я… м-м… подумывал заказать пиццу.       — Врете, — насупилась девушка. — Вам просто меня жалко.       — Нет, я правда хочу пиццу, — упрямо нахмурился он. — Вы привезли мой любимый сорт.       — Она остыла.       — Мне нравится остывшая.       — Вам точно меня жалко. Я в этом не нуждаюсь. Хотя… давайте паспорт, — сдалась она. — Оформлю заказ. Как буду оправдываться в фирме, понятия не имею…       Кеншин протянул ей паспорт. Она внимательно прочитала его имя.       — О, так у вас сегодня день рождения? Тогда берите бесплатно, — девушка почти силком ткнула пиццу в его руки. — И вот визитка нашего ресторана. На самом деле мы готовим не только пиццу.       На визитке значилось «Угощения от семьи Камия». Камия…       — Послушайте, — Кеншин нервно закусил губу. — Я не могу взять бесплатно. Что, если в благодарность за это я угощу вас кофе? Например, завтра в шесть? Или когда вам удобно? Если вы любите кофе. Или лучше чай?       Что за чушь он несет? Хотелось стукнуться лбом о дверной косяк или провалиться под землю.       Вдруг девушка очень мило покраснела. Будто и не злилась.       — Давайте завтра в шесть. Сможете зайти за мной в ресторан? Я… очень люблю кофе.       — Зайду. Только как вас зовут? — спохватился Кеншин.       Хотя на самом деле уже знал, как.       Девушка поразительно знакомым движением заправила прядь волос за ухо и поразительно знакомо улыбнулась.       — Каору. Меня зовут Камия Каору.