И Гибралтар падёт

Как жизнь без весны, весна без листвы, Листва без гpозы, и гpоза без молнии, Так годы скучны без пpава любви Лететь на пpизыв или стон безмолвный твой.

      Вода в Сене изменяет свой цвет в течение дня. По ней легко угадать время: ранним утром река похожа на нежный розовый персик, в полдень полотно становится бутылочно-зелёным из-за ряски и водорослей, а вечером, когда закатные лучи устраивают танцы на водной глади, Сена темнеет до иссиня-чёрного цвета перезрелой сливы. Рене больше по душе рассвет с его пастельными оттенками и тишиной: солнце заглядывает в комнату рассеянным белёсым лучом, что мягко проводит по лицу, точно пёрышком, побуждая подняться с постели. Можно не бояться, что кто-то тебя потревожит — ранних пташек при дворе мало, разве что пробежит мимо озабоченная служанка с корзиной белья или кто-то из гвардейцев прошмыгнёт после бурной ночи в караульное помещение.       Если встать до восхода солнца, наспех одеться, не потревожив Жюли (трюк самостоятельной шнуровки корсета Рене в конце концов освоила), и скользнуть в зелёный лабиринт, то можно целый час провести вдали от гула и суеты здесь, на берегу, где Сена лениво катит свои волны, омывая парапет с тихим плеском. Рене не устаёт мысленно благодарить Ленотра за возможность укрыться в зелёной листве, когда в очередной раз сбегает к воде. Старый дуб на берегу раскинул широкие ветви, радостно её приветствуя, и Рене скользит между мощными корнями дерева к качелям, что привязаны над обрывом. Толчок — и вот она уже взлетает над рекой в небо: юбка надувается и опадает, как корабельный парус под порывами ветра, бриз ласкает лицо.       Рене смеётся, качели тихо скрипят в такт движению, и, если закрыть глаза, то можно представить, что нет ни берега, ни Версаля — одно только безбрежное море и запах просоленной палубной древесины. Ей бы на корабль, воплотить мечту детства — стать пираткой и бороздить океан. Приключения манили мадемуазель де Ноай с детства: книжные страницы сулили путешественникам попугаев с разноцветными перьями, сундуки с сокровищами, скелеты мертвецов, что так и норовили утащить в пучину безвинную душу.       Маленькая Рене допытывалась у отца: не было ли у них в роду мореплавателей — не обязательно бравого адмирала, сошёл бы и обычный юнга, отдавший жизнь за своего капитана, — но отец грустно качал головой. Нет, ma fille, мы все сухопутные крысы. Мечты о дальних землях истлели вместе с чёрным флагом весёлого Роджера где-то в сундуке на чердаке, пока Рене осваивала реверансы и контрдансы. Жемчуг на шее давил не хуже петли — мадемуазель оставалась пленницей, только вместо хрестоматийного «кошелёк или жизнь» делать выбор приходилось между условностями и чувствами.       — Рене!       Она чуть на падает с качелей, и только чья-то крепкая рука, ухватившаяся за верёвку, удерживает её от фиаско. Подняв глаза, Рене видит Лу. Герцог де Роган смотрит на неё полуудивлённо-полувлюблённо: губы чуть приоткрыты, глаза лучатся теплотой и весельем из-под золотых ресниц.       — Не помешаю? — Он трогает верёвку, и качели снова приходят в движение.       — Совсем нет.       Рене краснеет, как всегда, когда невольно сталкивается с Лу. Спроси её кто, что между ними, она вряд ли ответит. Все началось с простой симпатии, но память бережно хранит и его смех, и его неуклюжую, и вместе с тем страстную готовность угождать любому её капризу, взять хотя бы те же апельсины из оранжереи (ох и наслушалась же она тогда причитаний старика Ленотра).       — Варвары! — стоит в ушах крик пожилого архитектора. — Как есть варвары! На виселицу бы отправил.       — Вздёрнул бы на рее, — возражает Рене про себя, и хохочет — уже вслух.       — Вам бы всё веселиться, мадемуазель! — шипит Ленотр. — Не вам в душу плюнули.       — Не сердитесь на меня, месье. — Она приседает в изящном реверансе. — Я всего лишь взбудоражена предстоящей прогулкой.       Людовик решил посвятить ближайшие дни увеселениям на Солей Рояле, памятном ещё по прошлому году. Рене не терпелось снова пройтись по палубе, теперь уже с Лу под руку, ловя косые взгляды придворных, заманить его в рубку и оставить на загорелой тёплой коже отпечаток своих губ. И как тут не смеяться в предвкушении удовольствий?       — Вам никогда не хотелось стать пиратом? — вопрос срывается с её губ невольно, Рене и сама себе удивляется.       Лу ошарашен.       — Пиратом, мадемуазель? — в изумлении переспрашивает он. — Боюсь, что нет. Рискованное занятие, у многих из них недостаёт некоторых…частей тела.       Рене окидывает взглядом подтянутого Лу, останавливаясь на длинных, стройных ногах. Катерина де Грамон как-то в шутку назвала их лучшими ногами Франции и, возможно, была не так уж неправа. Чулки плотно облегают икры, подчёркивая развитую мускулатуру и вместе с тем изящность строения. Совершенство. Дьявол, она уже с минуту пялится на Лу, закусив губу, что он о ней подумает.       — Мужчины, — смеётся Рене, останавливая качели, — обещают отдать вам своё сердце, но не желают расстаться с глазом или ступнёй. Вам пошла бы повязка.       — Мадемуазель! — Теперь краснеет уже Лу.       Она подтрунивает над ним, это ясно, и он уязвлён до глубины души. Ему по-мальчишески хочется доказать Рене и свою храбрость, и свою преданность. Лу не придумывает ничего лучше, чем отломить дубовую ветку и взмахнуть ею, словно шпагой.       — Клянусь защищать честь прекрасной дамы до последней капли крови!       Чего он никак не ожидает, так это реакции Рене: та спрыгивает на землю, и, азартно усмехнувшись, хватает лежащий на земле ивовый прут.       — Вот как? — Голос у неё делается вдруг низким и хриплым. — Тогда сразимся, месье.       Вид у неё весьма воинственный.       — С кем имею честь вступить в бой? — подыгрывает Лу.       — Месье Франсуа Олоне к вашим услугам. — Прут рассекает воздух. — Мои люди не отступятся, пока не получат желаемого. Приготовьте ваши кошельки. Да приведите отменных красоток потехи ради.       — Презренный флибустьер! — восклицает Лу, отступая к воде и прижимая к бедру свою импровизированную шпагу. — Не видать вам ни золота, ни женщин, покуда я жив. Как губернатор Гибралтара я даю обет биться до последнего вдоха. Победа или смерть!       — Как много слов! — Рене теснит Лу всё ближе к реке. — Как мало дела. Ну же, покажите, на что вы способны, жалкий трус!       Она делает ловкий выпад прутом, Лу пятится, поскальзывается на прибрежном иле и плюхается в Сену. Его «шпага» с хлюпающим звуком исчезает под водой, жюстокор тут же намокает и покрывается грязью. Встряхни Лу рукой, наверняка из-под манжет вылетит лягушка или улитка.       — Туше, месье, — заливисто смеётся Рене, нависая над ним, — вы проиграли.       — Ах так! — Он тут же вскакивает, глаза горят праведным огнём мести. — Берегитесь, Олоне! Молите о пощаде.       Лу бросается на Рене, и та, коротко взвизгнув в притворном ужасе, кидается бежать, приподнимая и без того испачканный илом подол нижних юбок.       «Едва ли сражения флибустьеров проходили как игра в догонялки», — проносится в голове, пока она огибает дуб.       Лу куда проворнее Рене, шутка ли — состязаться с лучшими ногами Франции, а потому Рене неизбежно спотыкается о торчащий корень дерева и падает прямо на Лу.       — Вы не ушиблись? — Серо-голубые глаза смотрят с тревогой.       Рене дышит часто и прерывисто, воздуха недостаёт, и она лишь молча мотает головой. — Когда вы перестанете от меня убегать? — У Лу в голосе такая тоска, что сердце щемит.       Она замирает. Ведь не об игре говорит сейчас герцог де Роган, совсем не об игре. Печаль звучит скорбной нотой отчаявшейся надежды, и Рене торопливо касается огненных волос своего спасителя не в силах подобрать нужные, правильные слова. И вовсе она не убегает, разве что чуть медлит: не несётся навстречу, распахнув объятия, но любовь птица пугливая, того и гляди сорвётся с места и улетит при малейшем сомнении. Рене злится: на свою нерешительность, на робость и уныние Лу, на корень дерева, что так предательски её задержал. Она как пленённый пират: руки стянули узлом за спиной — попробуй развяжи, только и остаётся, что пыхтеть да вращать глазами. И Лу понимает, чувствует её бессильное раздражение, аккуратно отпускает из своих рук, оправляет ей платье.       — Я готов ждать. — Он не смотрит на неё, взгляд устремлён в крону дуба, что шумит над головой.       Старое дерево видело всякое, а не только глупых влюблённых, запутавшихся в чувствах. Дуб стоял здесь лет сто, и простоит ещё столько же — сколько ещё молодых людей ему придётся пригреть у своих корней?       — Не нужно ждать. — Голос Рене отрывает Лу от философских измышлений. Тот вздрагивает.       — Не нужно?       — Нет.       Рене тянется к нему со смешной теперь поспешностью, снова спотыкается. Ни один флибустьер так не жаждет получить свои сокровища, как она — поцелуй Лу.        — Вы… — только и говорит Рене, но больше ничего не успевает — Лу ответно тянется к ней, прижимает к шершавой коре, горячо целует в приоткрытые губы.       Всё непоследовательно, сумбурно, иррационально, и вместе с тем так… правильно. Ну и пусть она кажется взбалмошной и непостоянной, думает Рене, пока Лу принимает её со всеми метаниями и страхами, вряд ли это имеет значение.       — Вы проиграли. — Голос Лу грубеет, но пальцы нежно гладят её запястья. — Сдавайтесь, Олоне. Ваши корабли разбиты.       — Вы не берёте пленных, губернатор? — шепчет Рене, мечтая избавить де Рогана от жюстокора.       — Не сегодня, — качает головой Лу.       Квакнувшая вдруг лягушка разрушает их идиллию. Солнце встаёт в зените над Сеной, возвещая об окончании утра.       — Нам нужно идти. — Рене с сожалением смотрит на переливающуюся водную гладь. — Нас будут искать. Но завтра…       — Мы непременно встретимся снова, — подхватывает Лу, — на том же месте?       — Как всегда. — Она оставляет на его коже последний поцелуй.       Обратно Рене и Лу возвращаются разными дорогами. Она пока не готова открыть свой секрет кому-либо ещё. Он готов кричать на весь свет о своей любви. Но оба знают, что наступит время — и Гибралтар падёт.