За объективами камер

      Думает ли Чан о чём-то определённом, когда прямо перед камерами укладывается на Минхо? Скорее нет, чем да. Его просто влечёт к тёплому, доверчиво разлёгшемуся на животе Минхо, который, на удивление, не ворчит и не бросается колкими словами.       Ну получается так — что Чан наваливается на Минхо, он тут ни при чём.       И да, Минхо — его парень, и Чан его хочет прямо здесь и сейчас, но нельзя: им сниматься ещё часа два, а потом Чану провожать стафф, вымученно улыбаясь, пряча за подушкой полувставший член. Они впервые снимают шоу в их общежитии, и это, на самом деле, плюс: как только дверь за чужими закроется, можно будет разложить Минхо прямо на этих матрасах. Конечно, мемберы поворчат, но потом успокоятся и слиняют куда-нибудь на час-другой. — Чан, посмотри на меня, — просит нуна между дублями. — Как ты так быстро съедаешь тинт? Ты им питаешься, что ли?       Чан смеётся, подставляя губы под кисточку, глаза сами скашиваются в сторону Минхо. Да, у Чана железная сила воли, но нет, он не может не думать о том, как намажет губы помадой и оставит её на члене, яичках, между ягодиц Минхо.       Он дёргается, когда Минхо, заигравшись с Хёнджином, врезается ему в спину, нуна вздыхает и отправляет их обоих носиться где-нибудь, где они никому не будут мешать, салфеткой стирает тинт, вылезший за контур губ.       Чан сжимает подушку сильнее, ему как будто всё равно, что подумают окружающие, даже если будут спрашивать, почему он постоянно ходит с ней в обнимку, у горла что-то скребёт. Минхо только что, толкнув его, заметным только Чану движением погладил и слегка сжал его ягодицу.       Кажется, после съёмок кому-то достанется за то, что он не умеет держать руки при себе. — Так, продолжаем! — хлопает в ладоши режиссёр. — Джисон, ты повторил сценарий? Да, ту часть, в которой ошибался. Хорошо, молодец. Всё, все по местам!       Мемберы гудят, рассаживаются по матрасам, быстро включаются в игру на камеры, перешучиваются, смеются.       Чан, когда выпадает удачный момент, снова подсаживается к Минхо, тот привстаёт, садится по-турецки, кричит на Чанбина за какой-то просчёт в игре, тычет в него пальцем. А второй рукой крепко сжимает ладонь Чана и убирает её со своей ягодицы. Да, Чан подчиняется, потому что правда не хочет спалиться, но ему ужасно тяжело справиться с собой. И он ведь не озабоченный подросток, и секс у них был недавно, но мягкий домашний Минхо в носках с кошачьими лапками, видимо, становится его новым кинком.       Его бы зажать в каком-нибудь укромном уголке и зацеловать до опухших губ, пока стафф, отпустивший их «на пять минут попить», занимается съёмкой остальных.       Но Чан держится, пока может, смотрит на часы. Полчаса, всего лишь полчаса. Выпроводить стафф. Выпроводить мемберов. Трахнуть Минхо. Идеальный список дел на остаток дня. — Джисон, нет, ты снова идёшь не по сценарию! — возмущается режиссёр, приостанавливая съёмку. — Так ведь так будет веселее! — оправдывается Джисон, и режиссёр удручённо качает головой. На самом деле, за время, пока они снимаются, Хан уже четвёртый раз пытается переписать сценарий. — Джисон, давай всё-таки каждый будет выполнять свою работу. Импровизация — это, конечно, хорошо, но у нас сценаристы не для того работают, чтобы ты мог перечеркнуть всю задумку.       Хан хмурится и кивает: — Ладно, я понял. Извините. — Если сейчас снимем хороший дубль, я вас отпущу на пятнадцать минут раньше, — говорит режиссёр, и Чан с мольбой смотрит Джисону в глаза, потому что больше этих несчастных пятнадцати минут он не выдержит. — Так, ладно, нормально, — бросает режиссёр, махнув рукой, когда Хан наконец-то делает то, что от него просят. — Кое-что придётся вырезать, но когда было по-другому? В любом случае, всем спасибо за работу.       Стафф галдит, собирая вещи, мемберы встают с матрасов и подходят к менеджеру и режиссёру, чтобы получить последние наставления, благодарят всех, кто помогал в съёмках. Чан раскланивается, вместе с ребятами идёт до выхода, дурацкая подушка всё ещё прикрывает его живот и пах. Вот ведь блядский день! — Спасибо вам за заботу, — снова кланяется Чан и наконец-то закрывает входную дверь.       Он обводит притихших мемберов взглядом, и Джисон сразу переходит в режим гиперактивности: — Да мы поняли, Чан, можешь ничего не говорить! — тараторит он. — Ты хочешь трахнуть Минхо, а Минхо хочет быть трахнутым тобой, всё, у нас одна нога здесь — другая там, нас тут вообще уже нет, можете занимать хоть всё общежитие, только потом протрите всё спиртом!       Чанбин шлёпает Джисона по макушке, бросает смешливое «дурак», пока Хан трёт ушибленное место, обиженно хмурясь из-за смешков мемберов. — Да пошли уже, правда что, — ворчит Сынмин. — Мне не хочется слушать, как трахаются мои друзья.       Чонин корчит лицо, выражающее крайнюю степень отвращения, и подталкивает всех в глубь общежития, чтобы поскорее переодеться в уличную одежду. — Ну что? — спрашивает Минхо, косясь на Чана исподлобья, потирая ладошками вспыхнувшие щёки. — Что? — стыдливо бурчит Чан, ковыряя пол большим пальцем ноги. — Что «что»?! — взрывается Минхо. — Трахать меня будешь или нет?       Чан глядит на своего парня выпученными глазами, в неверии качает головой: — Что, прям так, сразу? — А как ещё? — раздражённо спрашивает Минхо, скрестив руки на груди. — К сексу что, неделю готовятся? — Нет, ну просто… — Слушай, Чан, — перебивает его Минхо, — мы с тобой уже год встречаемся, у нас уже столько секса было, что любой позавидует, а ты мнёшься, как девственник. — Прости, — окончательно сдувается Чан и опускается на тумбу у зеркала, — я просто очень волнуюсь. Этот раз, почему-то, кажется каким-то особенным. — Потому что мы будем спать при остальных? — щурится Минхо. — Да нет, конечно! Они же сейчас уйдут! — измученно выдыхает Чан. — Просто атмосфера какая-то другая.       Минхо ерошит волосы, подходит к своему парню, усаживается к нему на колени. — Прости, я перегнул, — шепчет он. — Я понимаю тебя. Мне тоже всё кажется другим.       Чан поднимает голову, вглядывается в глаза Минхо, а потом целует его как можно глубже, будто стараясь физически передать любимому своё сердце.       Чан ловит губами взволнованные всхлипы Минхо, подхватывает его под ягодицы и, дойдя до гостиной, роняет на матрас. — Я по тебе с ума схожу, — признаётся Чан, нервными движениями расстёгивая пуговицы на пижаме Минхо. — Вот расскажу, сколько всего чувствую к тебе — не поверишь. А этого всего так много, что у меня сердце иногда болит. Можешь себе представить?       Он вскидывает взгляд наверх, туда, где Минхо, прикрыв лицо ладонями, стыдливо наблюдает за Чаном сквозь пальцы. Вот Чан припадает губами к его соскам, вот покусывает пресс, вот обхватывает головку, вздыбившую пижамные штаны, вот смотрит на него снизу с нечеловеческим обожанием.       Минхо стонет протяжно, абсолютно бесстыдно, когда Чан сдёргивает с него пижаму и опускается ртом до основания. Он даже почти не слышит тихую возню мемберов в прихожей, потому что, честно говоря, Минхо всё равно, слышат они что-то или нет: ему сейчас отсасывает самый прекрасный мужчина на свете, и пусть наоборот все знают, как приятно делает ему чанов рот.       Чан отстраняется с громким влажным звуком, приспускает свои штаны, потому что нет у него сил раздеваться полностью, когда яйца сводит от желания толкнуться между ягодиц Минхо. Его парень всё ещё с лёгкостью принимает три пальца, и Чан скулит от того, как чудесно его обхватывают мягкие стенки, когда наконец-то входит. — Да, блять, да! — рычит он сквозь зубы, сразу беря быстрый темп, с особенным наслаждением слушая звуки шлепков бёдер о ягодицы. — А! Ах! — вскрикивает Минхо, хватая Чана за плечо. — Сильнее, пожалуйста!       Он гнётся в пояснице, откидывая голову назад, и превращается в смешение стонов, всхлипов и хныканья, потому что Чан так правильно его берёт, настолько отточенно попадает туда, куда нужно. — Ты мой маленький извращенец, — хрипит Чан, чувствуя, что ещё немного — и он всё. — Лапал меня прямо в перерыве, когда вокруг ходил стафф, который мог всё увидеть. — Ты сам… сам лапал меня… перед камерами, — надорванным голосом отвечает Минхо, подаваясь тазом навстречу толчкам. — Но первым начал ты. Ты спровоцировал меня, видимо, потому что очень хотел, чтобы я разложил тебя прямо перед камерами, да? — Нет, нет! — выкрикивает Минхо и притягивает Чана для поцелуя. — Только с тобой, я только с тобой хочу быть, мне другого не надо!.. — Я верю, я знаю, — уже спокойнее отвечает Чан, мешая слова с шумными выдохами. — Всё хорошо, я слышу тебя. Я люблю тебя. — Я тоже… тебя… Люблю тебя, Чан, люблю!..       Минхо хрипло стонет, его едва не ломает напополам — настолько сильно он выгибается в спине, когда кончает, и Чан не выдерживает, кончая вслед за ним. — Ты просто сумасшедший, — шепчет Минхо, улыбаясь, и тычет пальцем в ямочку на щеке Чана, который и сам не может сдержать улыбку. — Я знаю, — кивает Чан. — И ты тоже. — И я тоже, — отзывается Минхо. — И тоже тебя люблю.       Он ворочается на матрасе, пытается выпутаться из рук Чана, но тот бурчит, обнимая Минхо крепче, и тот смеётся: — Да я не денусь никуда! Мне просто нужно кое-что принести.       Чан удивлённо смотрит на своего парня и ослабляет хватку, позволяя Минхо подняться и уйти в сторону своей спальни. Честно, талия Минхо, его пышные бёдра, округлые ягодицы, утончённые изгибы тела кажутся Чану в сто раз прекраснее греческих статуй. Ну какая ему разница, кто сваял статую Давида, если у него тут по дому расхаживает собственное произведение искусства?       Минхо возвращается через минуту, прячет что-то за спиной, и Чан заинтересованно приподнимается. — На самом деле, — начинает Минхо, его голос, почему-то, становится непривычно глухим, — я испугался, когда ты сказал, что сегодняшний день кажется тебе особенным. Потому что заволновался, что ты тоже что-то придумал и у меня ничего не получится. — Что придумал? — поднимает брови Чан. — Ты о чём? — Значит, я ошибаюсь? — спрашивает Минхо, вглядываясь в лицо своего парня. — Ошибаешься в чём? Что с тобой, Минхо?       Минхо вздыхает, мотает головой, а затем резким движением выносит спрятанную руку вперед и раскрывает ладонь. — А, да, прости, — неловко смеётся он, и до Чана наконец-то доходит, что Минхо протягивает ему коробочку с кольцами. — Ты серьёзно?.. — выдыхает Чан. — Парные?!       Минхо топчется на месте, краснеет ещё сильнее, неловко чешет затылок. — Ну, вообще-то… Обручальные.       Чан несколько секунд смотрит на Минхо, а потом осознание обрушивается на него с такой силой, что глаза сами собой влажнеют, а из горла рвутся дурацкие всхлипы.       Чан ни перед кем никогда не плакал, а сейчас плачет перед другим мужчиной — перед своим парнем! — потому что тот застал его врасплох своим предложением.       И да, Чан, естественно согласен, он выйдет за Минхо! Не сейчас, даже не через десять лет, наверное, потому что они оба слишком вросли в жестокую индустрию развлечений, но потом… А вообще, Чану всё равно, когда они поженятся и поженятся ли вообще, потому что, если ты считаешь кого-то своим продолжением, своим самым близким человеком, если ты хочешь связать с ним всю свою жизнь, какая разница, кем их считают окружающие? Чана едва ли волнует чужое мнение, пока у них здесь с Минхо любовь.