О руках и доверии

— Уил, мне страшно! Томми кричит торопливо, не отрывая больших как две австралийские монеты глаз от туманности, размазанной по дну ущелья. — Да брось, Томми! Уилбур дразнит, мягко беря вспотевшие ладони Томми в свои. Он ободряюще улыбается, держась в воздухе легко, словно он — птица. Томми сглатывает, пытаясь игнорировать шуршащую бурную реку, и шагает вперёд, крепко зажмурившись. Камушек выпрыгивает из-под босых ног и ухает вниз вместе с ощущением безопасности; Уилбур заливисто и беззлобно смеётся, потирая тенар Томми большим пальцем; подросток робко приоткрывает сначала один глаз, потом второй, оглядывается на свои оторванные от земли ноги, на зелёное поле позади его спины, и шумно втягивает воздух носом, переводя взгляд на Уилбура. Глаза у него переливаются звёздами, и старший брат не может сдержать самодовольной ухмылки. — Ну, как ощущения, приятель? Какие на вкус крылья? Томми на секунду тянет с ответом, перекатывая слова под языком: словно пытается представить, ощутить во рту объект вопроса, услужливо подкинутого ему метафоричным Уилбуром — собственное оперение. У него не получается и он морщится: на голых локтях, перемотанных чуть выше по плечу тугими грязными бинтами, выскакивают карминовые пёрышки. Уилбур несдержанно хихикает и свистяще разрезает воздух почти драконьими крыльями с натянутой синевой между кожаных спиц-стержней; перьев у него нет. — Это блядски прикольно, чувак, но охуеть как стрёмно. Такое чувство, что я вот-вот рухну в расщелину под ногами. Томми машет крыльями неумело, сбиваясь с чёткого ритма. Он выглядит как лохматая овсянка: взъерошенный, изляпанный в пыли и грязи, и такой юный. Уилбур каждой клеточкой тела чувствует, как его только-только полетевший птенчик источает жизнь. Даже если она укладывается в паре ругательств из нахальных губ. — Не бойся, я держу, — Уилбур сжимает ладошку Томми несколько раз, — готов самостоятельно сделать пару виражей? Глаза Томми распахиваются, но у него больше нет обещанных рук. Он поджимает колени к груди, как ребенок, пытающийся защититься, и теряет баланс; переворачивается в воздухе через голову и оставляет за собой алое перо, стремительно падая прямо в молочную дымку между скал. — Томми! Уилбур срывается следом. Он напуган: ему казалось, что Томми неплохо держался, чтобы полететь самому. Но, возможно, он поставил слишком высокую ставку на ребенка. Уилбур уже тонет в тумане, взвешенном ранним часом, и почти упускает момент, когда прямо перед ним, рассекая ленивую пелену, проносится восторженно кричащее красное пятнышко; он моргает и задирает голову, вслушиваясь и напрягая глаза: наверху все ещё разносится как воинственная песня барда вопль, отражающийся от самих облаков. Уилбур выдыхает, чувствуя, как обмякает напряжённое тело, и думает, что, не имей он крылья, тут же рухнул бы сам, преданный собственными ватными ногами; и что, возможно, он не зря поставил на юношу. — Уилбур, ты там умер? Слова отдаются в виски звоном. Светлые кудри проскальзывают где-то рядом, и Уилбур запоздало тянется, чтобы схватиться за пончо, но не касается и медных кисточек; почти сразу они сами выныривают, сталкиваясь с Уилом тяжело и головокружительно, закручивая в спираль и утягивая вниз под пронзительный подростковый хохот. Две секунды, — Уилбур считал по биению сердца, — и они ухаются в студёную воду под ее жалостливый всхлип. Ещё около пяти, или, может, двадцати пяти, мир состоит из множества конечностей и вертящегося пространства, а потом — из оглушительного рёва сотен и сотен звуков. Рядом выныривают и откашливаются, и Уилбур, не думая и не смотря, все ещё ослеплённый водой и оглушённый волнением, цепко хватается за кого-то и тянет их двоих к берегу. Это трудно: река бьёт течением, намокшие крылья мертвым грузом придавливают спину и Уилбур выдохся. Они оба выдохлись — это слышно по мокрому дыханию с пропущенными секундами. Уилбур почти выкидывается на берег, словно рыба, и тянет за собой другое тело. Только сейчас он оглядывается, чтобы узнать, а живо ли оно вообще: у едва живого существа слиплись волосы и как-то тоскливо волочатся по земле грязные, гордо красные крылья. Оно кашляет и выжимает одежду. Уилбур морщится, обращаясь к своим ощущениям и снова чувствуя тело: черный банлон прилип к груди, обереги на волосах тянут скальп, а чётки, — подарок от Томми, — покоятся в плотно сжатой ладони, едва не утраченные в реке. Уилбур переводит мутный взгляд, чувствуя средоточие напряжения, и разжимает пальцы: предмет святости выпадает и остаётся на песке. Томми шуршит волочащимися шагами по песку и опускает мокрого себя где-то рядом — Уилбур не смотрел. Его больше интересовали лучи солнца, режущие туман, и мысль, режут ли они водную гладь также. — Уил... извини, ха-ха, я думал, это будет более, эм, забавно и более… безопасно, — виновато начал мальчишка, ёрзая за песке и подбирая украшение старшего брата, чтобы перебирать его бусинки в руках. — Ты охренеть как напугал меня, придурок, — выдыхает Уилбур и на периферии замечает как Томми съёживается, виновато опустив плечи, — Я два раза за этот день подумал, что больше не увижу тебя, не услышу твой смех. Что я бы, блять, сказал Филу и Техно? Уилбур всхлипывает и подрывается, чтобы прижать мокрую голову Томми к своей не менее мокрой груди, приникнуть губами к макушке и пригладить его растрёпанные пёрышки. Томми в ответ хрипло и тяжело дышит, обхватывая старшего брата будто бы в поиске защиты. И он ее находит. Уилбур больше никогда не отпустит его руку.