вечер

Ночь незаметно подкралась к засидевшемуся на работе Дазаю. Мужчина устало перебирал папки с документами окаменевшими от холода пальцами, пересчитывал количество страниц и осматривал правильность оформления. Крики Куникиды ранним рабочим утром перекрошили ему все мысли и головная боль не покидала его до сих пор. Дазай с похвальным терпением перепроверял все бумажки — выслушивать гневную тираду о не выполненных отчётах вновь не было желания. Усталость накатывала волнами, веки слипались, руки не слушались и становились тяжелее с каждой мучительной минутой, сопровождаемые тиканьем настенных часов и гула ночного города за плотно закрытыми окнами. Из лелеемых желаний было упасть в жёсткое неуютное кресло и не двигаться. Держать глаза открытыми становилось всё сложнее, пустой с вечера желудок напоминал о себе тягостным ощущением тошноты. Голова отдавалась тупой пульсацией при резких движениях, затекшая спина и шея нещадно ныли тянущей болью. Создавалось ощущение, что весь организм протестует продолжению работы, но Дазай, стиснув зубы, доделал задержанные на несколько месяцев отчеты.  Стрелки часов достигли времени ближе к десяти ночи, когда Осаму поднялся с насиженного места и потянулся. Он повертел головой, разминая шею, погнулся, хрустнул костяшками пальцев и позвонками, затем прикрыл ноутбук, оставил уже приевшиеся бумажки на столе коллеги, выключил свет в офисе и закрыл дверь на ключ. Свежий прохладный воздух обдал лицо приятной свежестью, пробуждая от сонного наваждения. Дазай не спеша двинулся в сторону своей квартирки, тихо напевая под нос незатейливую мелодию. На тротуарах сновали громкие подростки, парочки на свидании, и точно такие же, как он: усталые, замерзшие, желающие оказаться дома. Дверь отперлась после двух щелчков ключом, и Дазай тихо вошёл в маленькую прихожую. Свет был выключен, окна приоткрыты, из-за чего двери прихлопывали от сквозняков — следы того, что Ацуши не было дома. Мужчина молча снял пальто и разулся, закрыл окна, и последовал привычным бытовым делам: умыться, снять бинты, переодеться.  Их квартира была однокомнатной, купленной на совместные деньги год назад. На самом деле, Дазай мог позволить себе вариант намного дороже и больше, но и ему, и Ацуши было комфортнее в небольшом пространстве. Тем более, что Накаджима не вынес бы чувства вины и тревоги, если бы Осаму отдал денег больше него. Довольно занятно, что уютом занялся именно старший детектив. Ацуши просто не умел — он привык к холодным и пустым помещениям приюта, поэтому совершенно не смыслил в интерьере. Впрочем, Дазай был очень схож с ним в этом плане, однако за несколько лет работы в агентстве он побывал в тысяче квартир и домов, так что у него имелось общее представление. Зато мальчишка приносил плюшевые игрушки с улицы, бережно их стирал вручную, кропотливо сушил, и затем расставлял аккуратно на полках. Дазай на эти детские замашки ничего не говорил, а полгода назад купил застекленный стеллаж, чтобы плюшевые не пылились. Ещё Осаму заполонил полки и почти все углы в квартире книгами самых разных жанров, из которых он читал от силы две или три. Он знает, что Накаджима втихаря убирает с них пыль и протирает полки. В их комнатках почти никогда не было темно, если дома есть Ацуши — юноше почти жизненно необходим свет. Счёт за него был довольно большой, и хоть Дазай попытался однажды уверить младшего, что у него хватит денег на такие траты, мальчишка продолжал переживать. Именно по этой причине везде были расставлены разные светильники, гирлянды, свечи и прочее, многое работало на солнечных батареях, ведь «покупать каждый раз стандартные батарейки дорого!».  Было почти пол-одиннадцатого, а юный сожитель не находился дома. Задерживается на миссии? Сидит в полицейском отделе, выслушивая слова преступника? Попал под обстрел или ловушку и сейчас пытается выжить? Или его похитили и пытают? Осаму выкидывает эти мысли вон, чтобы спокойно доделать рутинные дела и просто, наконец, сесть. К двенадцати часам мужчина заваривает себе чай, отсчитывает пять секунд, и слышит щелк в замочной скважине.  Накаджима был жутко растрепан, на рубашке красовались пятна запекшийся крови, бриджи в некоторых местах порваны, глаза красные, щеки бледнее снега. Дазай не двинулся с места, молча наблюдая, как младший тихо скользнул в ванную. Вскоре Ацуши вышел завернутый в теплый халат — который Осаму купил когда-то давно по акции из-за просьбы ученика — и плюхнулся рядом с мужчиной. Задавать вопросы не было смысла, как и вставать, чтобы разогреть покушать или поставить чайник — юноша всё равно просто упадёт лицом в обивку дивана, не слушая старшего, и быстро уснёт. Поэтому Дазай позволил Ацуши прижаться к своему плечу и прикрыть веки. Осаму так и оставался неподвижным, изредка отхлебывая чай и шелестя страницами книги.  – Я устал, – жалуется не тигр или Накаджима, а мальчик. Мальчик, который выглядел бледнее обычного, у которого дрожали ладони от слабости, у которого глаза были кровавыми от лопнувших капилляров, у которого безумно замёрзли ступни и он пытался их греть о Дазая, который был таким же холодным.  – Я тоже, – шепчет в ответ Осаму.   Больше слов не нужно. Они не смотрят друг другу в глаза — знают, что если сделают это, то не выдержат. Дазай понимает, что у него самого темные мешки под глазами, тусклые глаза, ледяные ладони и истощенный организм. Они оба не спали уже двое суток. Мальчик щекой прижался к чужому плечу и всё же рискнул заглянуть украдкой на лицо Осаму. И пожалел почти сразу — Дазай был похож на мёртвого, хотя сам Ацуши выглядел не лучше. Грустно опустив взгляд вниз, мальчик скрыл лицо в складках домашней одежды мужчины, тихо вздохнув, когда по выступающим позвонкам провели холодным пальцем.  – Ты совсем не ешь, – устало произнёс Дазай. Сила тигра внутри Ацуши высасывала все силы и нужно было питаться больше обычного человека, когда как мальчик делал наоборот и кушал меньше других. – Так и до обмороков быстро дойдёт, – с ноткой отчаяния добавил он, сжимая ладонями тощую хрупкую спину.  – Знаю, – отозвались ему в ответ приглушенно. – Прости, - потому что Ацуши не мог иначе, потому что тандем выживать встроен в его мозг, потому что чувствовать вину за порцию еды было привычно и нормально, потому что было невозможно вытравить тревожные мысли. Прости — значило так много и одновременно ничего, что Дазай усмехнулся.  У Осаму мешки под глазами, у Ацуши тощее тело и выступающие кости. Прости — мысленно говорит Дазай в пустоту сознания. Потому что не пытается помочь, потому что ничего не делает, потому что просто наблюдает, потому что сам не лучше. Прости — говорят они друг другу каждый вечер. Прости — говорит один из них, когда истекает кровью, а второй поджимает губы. Прости — кричит один второму, когда кидает гранату или защищает спиной от пули. Прости — слабо извиняются за себя. Прости — ведь понимают, что никому не жаль. Оба знают, понимают, принимают и молчат. И поэтому были вместе. Потому что не ругают, не читают нотации, не пытаются изменить. Изменить в этом случае значит искривить само естество души. В этом безмолвном понимании и копились силы на то, чтобы вставать утром и работать, чтобы улыбаться, смеяться, делать привычное. Чтобы в поздний час вновь переплестись в молчаливых переживаниях и грустных вздохах, чтобы снова в полумраке ванной помогать с ранами на спине — там, куда не дотянуться самим, там, где самое уязвимое место.  Ацуши поднялся и поставил чайник, украдкой взглянув на отложившего книгу Дазая. Осаму поднялся с дивана и переместился на стул, с отсутствующим лицом проверяя соцсети и почту. Мальчик разместил на маленьком столике две кружки и два онигири, поставил конфетницу и включил обогреватель. Мужчина погладил пластиковую голову светящегося кота, стоящего на столе, и взглянул на юношу. Тот без увлечения кушал онигири и запивал чёрным чаем, его щёки приобрели лёгкий румянец, а ладони больше не дрожали. Дазай знает, что этот эффект продлится не дольше часа. Когда стрелки часов достигли часа ночи, они легли в постель. Осаму вдохнул запах свежего постельного белья — за чистотой в их доме скрупулезно следил Ацуши, и Осаму оставалось принимать это. Под боком сразу оказался младший, который прижался носиком к ребрам, щекоча открытую от бинтов кожу. Завтра выходной, поэтому Дазай позволил себе снять бинты. Мужчина знает, что через несколько часов мальчик подорвется во сне и заплачет. Он знает, что к рассвету Ацуши задрожит в панической атаке или, что ещё хуже, мальчишку настигнет сонный паралич. Поэтому Дазай не спит. Поэтому он держит тощие запястья, не давая чужим ногтям вонзиться в серебряные волосы или бледные щеки. После рассвета все буйства травмированного сознания младшего уходят, и Осаму может позволить себе отодвинуть вспотевшее во сне тело Ацуши и оставить скромный поцелуй на мокром лбу, чтобы после уснуть поверхностным сном. Выходной завтра — и Дазай знает, что проснувшийся ровно в шесть утра Накаджима укутает его в одеяло и постарается создать максимальный комфорт для продолжительного сна. Старания мальчишки трогательны, поэтому Осаму спит не привычные ему шесть часов. И Ацуши тоже всё это знает — Дазай понимает это по сожалеющему взгляду и вкусному завтраку, над которым старались.  Но сейчас Осама целует в бледную щёку Ацуши, обнимает его и почти доверительно жмется лицом в серебряные волосы. Почти, потому что не умеет проявлять искренность и уязвимость. Ацуши понимает. Ацуши тает в родных руках и тонет в вязком сне из кошмаров и ощущении рук Дазая на своем теле.  Сейчас в их квартирке тихо и уютно, в углу светит гирлянда, Ацуши мирно спит, а Осаму может спокойно прикрыть веки.