Глава 9. Бог
19 июля 2024 г., 13:47
Как только они оказываются в присутствии ВДА, все меняется в лучшую сторону; к счастью, со всем становится намного легче справляться.
С остальными солдатами поблизости, расправляются убедительно. Йосано даже не утруждает себя расспросами, прежде чем активировать свою способность на Оде, который находится так близко к смерти, что ей не нужно ничего делать самой. Он немедленно теряет сознание, и Чуя осторожно опускает его обмякшее тело в экипаж, прежде чем снова повернуться к Йосано. Она бросает на Чую преувеличенно разочарованный взгляд, но женщину выдает несомненная теплота в ее глазах.
— И тут я уж подумала, что мне придется тебя подлатать, — говорит она с сияющей улыбкой на лице, — Я даже не успела повеселиться, да, Чуя?
Он фыркает, провожая взглядом фигуру Дазая, в то время как его муж отходит, чтобы поговорить с Акутагавами. Трудно сказать, что чувствует этот человек после того, как его, по сути, выгнал из дома незваный гость и бесправный бастард, — Может быть, в следующий раз, док.
— А с твоим мужем мы тоже будем иметь дело?
Чуя, сам того не желая, пронзает ее свирепым взглядом, его инстинктивная потребность защитить Дазая возвращается к жизни, прежде чем до его сознания доходит, что его дразнят. Йосано выглядит более чем довольной.
— Ах. Значит, Куникида и Танидзаки все-таки должны нам с Рампо немного денег.
— Что?.. Вы все делали ставки на нас? — Чуя изумленно смотрит на нее, чувствуя себя слегка преданным при мысли о том, что многие из них сидят и гадают, влюбятся они с Дазаем друг в друга или нет. Конечно, они влюбились, но это не делает ситуацию менее раздражающей. Его давняя подруга простодушно смеется, и он с трудом сдерживается, чтобы не топнуть ногой, как ребенок, — Даже Куникида?!
— Он думал, что ты убьешь Дазая во сне, и предвидел, что ты вернешься домой в прошлом месяце.
И хотя он на расстоянии и помогает собирать детей, Чуя может сказать, что уши у мужчины горят — это хорошо. Рано или поздно Чуя заставит их всех пожалеть об этом. Тем не менее, его гнев проходит так же быстро, как и появился; он не может злиться ни на кого из них, когда так долго их не видел.
— Что ж, — говорит он, и уголки его рта приподнимаются в легкой улыбке. Дазай переводит взгляд с новоприбывших на Чую, на его лице нейтральное выражение, когда он, приподняв бровь, отступает на свободное место рядом с Чуей, — Мы сейчас возвращаемся домой, так что я надеюсь, что Очкарик проиграл все свои чертовы деньги, делая ставки, которых ему делать не следовало.
И ударение на слове «мы» не ускользает от внимания ни одного из его спутников; Йосано одаривает его такой же мягкой улыбкой, в то время как ее глаза искрятся весельем, и несмотря на расстояние, он видит, как взгляд Куникиды смягчается, а резкие линии рта разглаживаются. Дазай издает негромкий смешок, когда протягивает руку Чуе.
— Хорошо, — заявляет Йосано, разворачиваясь и направляясь к экипажу, на котором они приехали, — Все это начало надоедать.
— Накахара, нам пора идти, — прерывает его Куникида, кивая головой в сторону экипажа и пряча блокнот в карман. Чуя, как хороший друг, не заостряет внимание на том, как мужчина задерживает взгляд на Оде; он, конечно, подождет, пока они останутся наедине, — Мы на две минуты опережаем график, и я бы хотел, чтобы так и оставалось.
— Да, да, мы идем, — Чуя не закатывает глаза, но добродушное ворчание, которое Куникида посылает в его сторону, дает понять, что мужчина уловил тон, — И я много лет просил тебя называть меня Чуя!
Ответа нет; Чуя подавляет желание хихикнуть, когда все начинают садиться в седла, он сам ведет Дазая к своей лошади. Его муж охотно подходит, позволяя Чуе усадить его в седло, прежде чем тот сам заберется и возьмет поводья. Без промедления, Дазай обхватывает Чую за талию, наваливаясь всем своим весом на его спину и вдавливая подбородок в изгиб его шеи.
— Мм, чибикко, — бормочет он мягко, тихо и тепло в самое ухо Чуи, — Этот ваш Куникида достаточно хорош для Одасаку?
— А, так ты тоже это заметил? — ухмыляется Чуя, поворачивая голову настолько, чтобы запечатлеть на виске Дазая целомудренный поцелуй. Это инстинктивная реакция, инстинктивная потребность протянуть руку и прикоснуться, почувствовать, задержаться, — Было бы интересно посмотреть, к чему это приведет. Куникида хороший парень, если только немного чопорный. Хотя я уверен, что твоей заднице понравится издеваться над ним.
— Ты намекаешь, что я негодяй? Да что ты, Чуя! Какая трагедия, мой крошечный муженек-Слизняк больше не любит меня!
— Перестань называть меня Слизняком, ты, тупой ублюдок!
Дазай преувеличенно тяжело вздыхает, уткнувшись лицом в плечо Чуи, чтобы заглушить свой смех. Чуя чувствует, что начинает ухмыляться, даже когда он снова обращает свое внимание на дорогу, даже когда замечает, что Куникида и Йосано наблюдают за ними с разной степенью удивления.
Несколько минут они ехали молча. Большинство из них сидели на лошадях по двое: Куникида с Йосано, Ацуши с Акутагавой, а Танидзаки с Гин. Бессознательное тело Оды и дети находятся в карете, которую тянут за собой две лошади, и Чуя не может удержаться от того, чтобы не оглядываться на них все чаще из-за паранойи, что с беззащитной семьей что-то может случиться.
— Значит, ты принц, да? — Дазай нарушает молчание, его голос по-прежнему тих. Им предстоит довольно долгое путешествие; хотя Киото и Йокогама граничат друг с другом, путешествие вглубь страны займет по меньшей мере три или четыре часа. Чуя не совсем уверен, насколько быстро Тачихара ехал, чтобы добраться домой вовремя, но все они в долгу перед его упорством, — Не могу сказать, что я это предвидел.
— А ты, предполагается, великий Демонический Вундеркинд, — поддразнивает Чуя, и тепло пробирает его до костей, — Тебя сбило с толку мое… хм, как ты это назвал… Простолюдинство?
— Ты можешь винить меня? Одной из первых вещей, которую ты сделал, приехав в Йокогаму, было то, что за несколько секунд уничтожил какого-то глупого охранника, — усмехается Дазай, — Едва ли что-то в тебе заставляло меня думать, что ты принц, кроме твоей командирской ауры.
— Ой? Значит, у меня командирская аура, не так ли?
— Не будь таким самоуверенным, чибикко, это был не комплимент, — фыркает Дазай, внезапно впиваясь зубами в шею Чуи и вызывая возмущенный вскрик мужчины, — Правда, разве Коё не учила тебя быть скромным?
— Не заставляй меня сбрасывать тебя с лошади, придурок!
Дазай уступает, но не без самодовольной улыбки, возле свежего засоса. И в свете всего, что произошло за последние несколько дней, Чуя успокаивается, довольный тем, что путешествует в дружеском молчании. Если бы это зависело от него, Дазай бы немного отдохнул, но он не торопит события; он достаточно умен, чтобы понимать, когда стоит стоять на своем.
И так, Чуя с мужем под боком и окруженный друзьями, едет домой.
***
Первое, что замечает Дазай, когда их группа прибывает в Киото — это всеобщее внимание. Когда они въезжают во внутренний двор обширного замка Киото, он замечает количество людей, ожидающих их, солдат и работников замка, а также представителей всех остальных профессий. Присутствует определенный уровень беспокойства, который ослабевает только после того, как они могут разглядеть уроженцев Киото, в частности Чую; Дазай в режиме реального времени наблюдает, как беспокойство исчезает с лиц людей, сменяясь волнением и радостью. Раздается ропот, любопытные взгляды перебегают с помятой фигуры Чуи на цепляющегося за него Дазая. Он удивляется, как же он пропустил это, когда был в Киото в прошлый раз. Да, на приеме было полно людей из самых разных слоев общества, но он был слишком занят тем, что выводил Чую из себя, чтобы действительно обратить внимание на то, как много людей глубоко переживали за его мужа. — Извини за шумиху, — и Чуя, благослови его господь, почему-то робеет. Дазай не думал, что возможно влюбиться в этого мужчину еще сильнее, но его муж продолжает опровергать все его ожидания, — Это стало чем-то вроде традиции всякий раз, когда я возвращаюсь домой. — Ты извиняешься за то, что ты добрый и любимый принц? — удивленно спрашивает Дазай. Вокруг них остальные начинают спешиваться, Йосано направляется обратно к повозке, вероятно, чтобы проверить, как там Ода, — У тебя все с ног на голову, чибикко, я вряд ли могу винить всех этих людей за то, что они любят тебя. — Хорошо, но для кого-то вроде меня, это все равно слишком много, — возражает Чуя, но в его словах нет убежденности, — Не могу представить, что это то, чего ты ожидал, когда согласился выйти за меня замуж. — Ты прав, я ожидал крошечного простолюдина-Слизняка — Чуя! Ой, больно, чиби, мой маленький принц — Чуя, отпусти! Чуя свирепо смотрит на него, продолжая крепко сжимать его волосы, потому что он мстительный. Угол, под которым Дазай наклоняется, чтобы уменьшить боль, заставляет его спину болеть, и он уверен, что это и было целью Чуи с самого начала. Его муж отпускает его только тогда, когда в задних рядах толпы начинается суматоха, и большинство собравшихся поворачивают головы и начинают расступаться. Двери замка распахнулись, и королева Коё стремительно спускается по лестнице, ее кимоно развевается за ней, как море красного шелка. Чуя вздрагивает, широко раскрытые глаза смотрят на его мать, пока женщина пробирается сквозь толпу, внешне такая же невозмутимая, и все же Дазай видит явную радость на ее лице. Она не сводит глаз ни с кого, кроме Чуи, даже не сбавляя темпа по настоянию мужа и дочери. — Чуя, — говорит она, как только оказывается прямо перед ним. Из вежливости Дазай отступает назад, чтобы дать им обоим пространство, и в процессе натыкается на кого-то. Быстрый взгляд назад подтверждает, что это Ода, выглядящий сонным, но в остальном относительно здоровым, хоть он все еще покрыт кровью. Мужчина одаривает Дазая усталой улыбкой и нежно кладет руку ему на плечо, прежде чем они оба возвращают свое внимание к воссоединению, происходящему перед ними. — Моя королева… Она заключает Чую в объятия, эффективно пресекая все, что собирался сказать его муж. Дазай наблюдает, как гордый рыжеволосый борется за сохранение самообладания всего несколько секунд, прежде чем растаять в этих объятиях, и все напряжение покидает его тело. Дазай не тоскует, не совсем, но это что-то до боли близкое к этому. После нескольких минут близости и тихого перешептывания друг с другом, дуэт, наконец, отстраняется, Коё еще раз похлопывает Чую по плечу, прежде чем обратить свое внимание на жителей Йокогамы. На ее лице появляется слабая улыбка в сочетании с озорным блеском в глазах, и когда Чуя оборачивается — с покрасневшим лицом, не в силах встретиться с любопытным взглядом Дазая — это приобретает больше смысла. — Принц Дазай, — обращается к нему Коё, склоняя голову в знак уважения к его титулу и, возможно, статусу супруга Чуи, — Добро пожаловать обратно в Киото. Я рада, что вы все добрались сюда целыми и невредимыми. — Спасибо, что прислали подмогу, — отвечает Дазай, стараясь говорить вежливо. Благодарно. По правде говоря, его воспитывали так, чтобы всегда искать чью-то выгоду, чьи-то мотивы, но он знает, что единственным желанием Коё было благополучное возвращение Чуи, — Я не ожидал, что ситуация в Йокогаме обострится так, как это произошло. Коё сочувственно хмыкает, — Это трудная вещь — предсказывать действия таких людей, как Мори и Федор. Никто не виноват в том, что ситуация ухудшилась, все что остается — это двигаться вперед. Ода выходит вперед и опускается на колено перед королевой. Этот жест явно удивляет Коё, которая бросает любопытный взгляд вверх на Чую и Дазая, прежде чем переключить свое внимание на мужчину, стоящего на коленях у ее ног. — Королева Коё, спасибо вам за вашу помощь, — говорит Ода, низко склонив голову, — Ваша доброта спасла жизни моих детей, и я навеки у вас в долгу. Взгляд женщины смягчается, и она жестом просит Оду подняться, изящно взмахнув рукой в воздухе. Чуя расслабляется рядом ней, даже когда отводит глаза и натыкается на испытующий взгляд Дазая, — Мне было приятно оказаться полезной, Сакуноске. Миру нужно больше таких людей, как вы, и меньше таких, как Мори. А теперь хватит об этом, пожалуйста, встаньте, мы продолжим разговор в помещении. — Ваше высочество, — прерывает его Чуя, на его лице ясно читается беспокойство. Дазай — даже сейчас, месяцы спустя, после ситуаций, связанных с жизнью и смертью — не совсем уверен, как к этому относиться, — Пошлите кого-нибудь показать Оде и детям комнату для гостей, а кто-нибудь другой отведите Дазая в мои покои. Им всем нужно отдохнуть; а я доложу все совету. — Ах, прошу прощения, командующий Накахара прав, — Коё бросает на них обоих извиняющийся взгляд, когда Фукузава, наконец, подходит ближе и осторожно кладет руку на плечо Чуи. Дазай наблюдает, как мужчина оглядывает Чую с головы до ног, по-видимому, довольный тем, что тот не пострадал; легкая улыбка даже появляется на лице всегда стоического мужчины, и Чуя улыбается в ответ. Дазай напоминает себе, что он не обучен искусству тоски; было бы глупо пытаться сейчас, после того, как Чуя подарил ему величайшее сокровище в мире. — Что ж, ладно, — Чуя одаривает Дазая понимающей улыбкой, — Иди поспи немного, дерьмовый Дазай. — Чуя! — вмешивается Коё, в голосе которой слышится легкий ужас, — Не стоит так разговаривать со своим супругом. Разве я не учила тебя хорошим манерам, мальчик? И это замечание так пугающе похоже на то, что произнес сам Дазай всего несколько часов назад, что они оба разразились смехом, который эхом разнесся по двору и, казалось, привел в восторг всех, кто стоял вокруг. К этому я мог бы привыкнуть, думает Дазай с опаской, с глупой надеждой.***
Это очень трудно — оторваться от Дазая и последовать за Коё, а не за своим мужем. Чуя старается не задерживаться, даже когда его глаза остаются сфокусированными на удаляющейся фигуре Дазая, и он знает — он знает, как знает, как читать каждое ее движение — Коё удивлена сверх всякой меры. — Мой маленький мальчик влюблен, — бормочет она, пряча рукавом широкую улыбку. Чуя краснеет, но не опровергает это замечание, предпочитая идти рядом с матерью и позволяя ей вести себя в направлении зала заседаний совета, — Расскажи мне, как это случилось? — Быстро, — признается Чуя. В этом факте нет никакого смущения, просто он сам удивляется тому, как все сложилось между ним и Дазаем. Такое чувство, что только вчера он кружился в объятиях Коё, раскрасневшийся и невероятно злой из-за того, что Дазай переиграл его, — Сильно и быстро. Не думаю, что смогу выразить это словами, Коё. — Ты обрел дом, — понимающе произносит Коё, и ее глаза блестят, — И ты это заслужил, маленькая пташка. Вы двое… Я думаю, мы все это предвидели с того момента, как вы встретились у алтаря. Он помнит, как они держали друг друга за руки, когда обменивались кольцами, еще до того, как он мог предположить, что они так западут друг другу в душу. Он помнит, как нежно Дазай сжимал его пальцы, даже когда его отдали врагу ради несбыточной мечты. — Я не могу потерять его, Коё, — выдыхает Чуя, и от неистовой любви у него перехватывает горло. Неизведанные пути, расстилающиеся перед ними, будущее Йокогамы, стоящее на кону, этого было достаточно, чтобы пробудить в нем древнюю, первобытную силу. — И ты не потеряешь, Чуя. Верь. Они вошли в зал совета; Чуя поднял голову и увидел, что Фукудзава смотрит на него спокойно и ободряюще. Его приемный отец стоял рядом с ухмыляющимся Рампо и нервничающим По, который застенчиво его приветствовал. Кёка быстро приближается к ним, широко раскрыв глаза, ее крошечные ручки обвиваются вокруг талии Чуи, и она прячет лицо у него в боку. — Добро пожаловать домой, — слышит он ласковые слова, приглушенные одеждой. Он улыбается своей младшей сестре, осторожно проводит пальцами по ее волосам, наклоняется, чтобы поцеловать ее в макушку. — Скучал по тебе, — говорит ей Чуя, так же тихо и так же нежно. Улыбка, которой она одаривает его, дороже золота. — Я тебе все рассказал, — хихикает Рампо, беззастенчиво перебивая ее, отправляя в рот пирог. Несмотря на надменный тон, в глазах мужчины, под озорной внешностью, теплота, знакомая с детства. Добро пожаловать домой, говорит она, — Красные камелии! Пфф. Добро пожаловать домой, младший брат. Ты готов впихнуть какую-нибудь информацию в свой крошечный мозг? — Рампо, — терпеливо говорит Фукузава. У них у всех уже был такой разговор. Тем не менее, Чуя использует свою способность и швыряет книгой в сводного брата, довольный возмущенным визгом, которым тот его награждает. — Чуя, — вздыхает Коё, мягко подталкивая его в сторону свободных мест. Он уходит, ворча, но на лицах у всех улыбки, и ему так хорошо дома. Сейчас в нем царит такая легкость, какую он редко встретит где-либо еще, особое чувство, предназначенное только для семьи. — Скажи, Чуя, что ты думаешь о Мори и Федоре? — спрашивает Рампо, выпрямляясь на своем стуле, прежде чем прижаться всем своим весом к мужу. Чую отрезвляет напоминание о причине, по которой они все вот так здесь собрались, — Они умные. Слишком умные, если хотите знать мое мнение; я бы предположил, что Мимик был приманкой, чтобы заставить меня раскрыть карты. Мне пришлось использовать свою способность, чтобы вытащить нас оттуда. — Но не Арахабаки? — спрашивает Коё, наклоняясь вперед на своем стуле. Чуя быстро качает головой, и напряжение в комнате немного спадает. — Выбор времени делает все это довольно очевидным, — объявляет Рампо, размахивая вилкой в воздухе. Крошки падают с зубьев, и Чуя с трудом справляется со вспышкой любви в глубине своей груди из-за маленького, но очень знакомого воспоминания, когда этот момент накладывается на миллион других, которые были до этого. Все могло пойти наперекосяк, но, по крайней мере, они снова были вместе, — Мори, вероятно, сделал вывод о способностях Чуи и сам пригласил Мимик в королевство, чтобы проверить, как далеко Чуя зайдет ради своего маленького мужа. — А Федор играет в долгую аферу? — спрашивает Фукузава, переводя взгляд с лица Чуи на лицо Рампо. Гений издает одобрительный звук, снова устраиваясь поудобнее, и воцаряется тишина, одновременно задумчивая и разочарованная. — Тогда мы должны нанести удар до того, как они восстановят равновесие, — решает Коё, проводя кончиками пальцев по узорчатой резьбе на крае стола. Только это ее выдает, единственный знак ее нервозности; это то, чему сам Чуя научился за эти годы, — Чем скорее, тем лучше, да, Рампо? — Да, — кивает Рампо, еще глубже вжимаясь в спинку стула и сдвигая очки набок. За стеклами очков его глаза открыты и серьезны, они такие же пронзительные, как и взгляд самого Чуи, — В течение недели, иначе мы рискуем проиграть в конце концов. Но даже тогда нам может понадобиться Арахабаки. Это больше, чем что-либо другое, подчеркивает серьезность ситуации и угрозу, которую представляет Мори. Чуя глубоко вздыхает, не удивленный тем, как Коё хватает его за рукав; она в полсекунды от того, чтобы возразить против этой идеи. — Все в порядке, — слышит Чуя свой голос, тихий и твердый. Уверенный. Требуется титаническое усилие, чтобы не обращать внимания на взгляд, который Коё бросает на него, в котором смешиваются тревога и озабоченность. Материнское беспокойство, — Если этого будет достаточно, чтобы положить конец его правлению, я это сделаю. — Все будет хорошо, — загадочно отвечает Рампо. И хотя за его братом много чего водится, он бы сказал им, если бы что-то пошло не так. Рампо так же знал, что лучше не упоминать имя Арахабаки без причины, — Тебе стоит пойти и поговорить об этом с Дазаем. Невозможно заставить его тело не воспрянуть духом при упоминании о муже, что-то неуловимое, что бросается в глаза только присутствующим в комнате. По неуверенно улыбается ему, Рампо самодовольно ухмыляется, Фукудзава и Кёка обмениваются улыбками. Коё не закатывает глаза, поскольку это было бы ниже ее достоинства, но она делает приглашающий жест в сторону двери. — Вперед, — говорит она невероятно нежным голосом. Чуя уже поднимается со своего места, желая, желая, желая, - Я думаю, твой дорогой муж ждет тебя.***
Комнаты, в которые его ведут, отличаются от тех, что были отведены им в ночь свадьбы; на самом деле, очевидно, что это личные покои Чуи. Доверие сейчас больше похоже на поношенный плащ, чем на сюрприз, но оно по-прежнему наносит быстрый удар по демонам, танцующим в уголках сознания Дазая. Он устраивается на кровати после быстрого принятия ванны и смены одежды, свежий комплект которой, предположительно, прислали Коё или Чуя. Это продуманный жест, который заставляет его с болью осознать, насколько сильно он привязался к своему мужу, и он облачается в мягкий хлопок, больше напоминающий моду Йокогамы, чем любимые шелка Чуи и Коё. Внезапно он вспоминает брошенный вскользь комментарий о том, что он не фанат шелка; подумать только, Чуя помнил об этом даже сейчас… — Глупый чибикко, — бормочет Дазай, но слова выходят с придыханием. Слишком мягкие, чтобы за ними скрывались какие-либо эмоции, кроме обожания. Подумать только, Чуя потратил время — при всем том, что происходило вокруг — чтобы убедиться, что Дазаю было настолько комфортно, насколько это возможно… Улыбка несколько увядает. Вся эта неразбериха, в которой они оказались, возвращает его на целую жизнь назад, к другому конфликту, к более молодой версии их самих. Тацухико Шибусава уже несколько месяцев создает проблемы окружающим королевствам. Хотя Федор смеялся последним и перерезал мужчине горло, Дазай едва не оказался на земле с лезвием в спине. Он не расстроен тем, что произошло, скорее раздражен тем фактом, что Федор пока одержал над ним верх. Вдалеке падает дракон. Дазай уделяет победителю беглое внимание, слишком поглощенный идеей спрыгнуть со скалы, по которой он спускается, сладкое избавление Смерти зовет его гораздо громче, чем обычно. Иногда даже разочарования Одасаку бывает недостаточно, чтобы заставить его отказаться от скитаний в поисках чего-то — чего угодно — что могло бы заставить его чувствовать. Это одинокое существование, быть подвешенным в такой непроницаемой тьме, но Дазай стал болезненно равнодушен к нему. Порезы, покрывающие его тело, говорят о многом, как и молчаливое осуждение в глазах Мори каждый раз, когда мужчине приходится зашивать его обратно. Солнце начинает садиться. Дазай уходит все дальше и дальше по каменистой тропинке, наблюдая, как травянистые склоны окрашиваются в красные и золотые тона. В основном здесь тихо, что странно, учитывая, что они только что покончили с катастрофой длинною в месяц. Он бы подумал, что победа будет… громче. Он плывет по течению. Там, вдалеке — Кто-то появляется. Они стоят достаточно близко, чтобы Дазай мог разглядеть черты лица мужчины — или мальчика? — с поразительно рыжими волосами и голубыми глазами, которые кажутся неестественными. Одасаку, как поэт, назвал бы это прикосновением Бога или чем-то столь же драматичным, но Дазай — Все, что может делать Дазай — это пялиться на него. Спустя мгновение мальчик тоже замечает его и смотрит в ответ; как ни странно, это поражает. Дазай не может найти причину отвести взгляд, слишком захваченный картиной, нарисованной перед ним. Обычный человек назвал бы это знаком, судьбой, пророчеством, но — Для Дазая, для того, кто жаждет смерти так же отчаянно, как он — Двери открываются, и входит Чуя, заставляя воспоминания рассыпаться, как сахарная пудра. Секунду Дазай не может отличить крошечного дебошира от своего мужа-принца, два образа сливаются воедино, вызывая в нем щемящую нежность. Чуя бросает беглый взгляд, в его глазах мелькает удивление, прежде чем он, нахмурившись, смотрит на Дазая. — Ты не пытался немного поспать? — спрашивает Чуя, нахмурив брови. Дазай хотел бы, чтобы этот мужчина подошел ближе, хотел бы, чтобы он оказался в поле зрения Дазая; он не знал, как попросить его об этом, но каким-то образом Чуя узнал его достаточно хорошо, чтобы подойти к Дазаю, который лежал на кровати. — Возможно, это тебя удивит, чибикко, но я страдаю бессонницей, — сухо отвечает Дазай, протягивая руку к своему собеседнику и притягивая его к себе так близко, что это было невозможно. Их рост позволяет удобно расположиться, — Обычно мы не спим. — Умник, — бормочет Чуя, нежно обхватывая щеки Дазая ладонями. Это самая простая вещь в мире — когда их губы соприкасаются, мягкий жест, который они повторяли, кажется, уже миллион раз. Даже сейчас Дазай не думает, что когда-нибудь устанет от этого, от тепла губ Чуи, от вкуса его кожи, — Хочешь, я расскажу тебе о том, что мы обсуждали, прежде чем попытаюсь затащить тебя в постель? И вот так просто — Дазай отстраняется, что-то в его сердце резко сжимается при напоминании о войне, которая ждет их за пределами Киото. О разрушениях, которые они учинили на своем пути в безопасное место, о крови, пролитой по мрамору, которая принадлежала как другу, так и врагу. Он думает о Чуе, освещенном горящим красным светом, воплощении силы, и о голодном блеске в глазах Мори. Всезнании в глазах Федора. Он думает о том, что смерть всегда ускользала от него, но для других — для Чуи — это было бы быстрым событием, тяжелым последствием ошибки. — Мне все равно, — слышит он свой голос, признание, выпаленное в тишине, прежде чем он успевает обернуть его полуправдой и насмешкой, — Пусть они заберут Йокогаму. Пусть они сожгут его дотла, мне все равно. К его большому огорчению, Чуя отстраняется; на лице его мужа неописуемое выражение, и на секунду Дазай задается вопросом, не совершил ли он ужасную ошибку. — Война или нет, это все еще твой народ, Дазай, — шепчет Чуя, уголки его губ опускаются вниз, — Мы… ты не можешь просто так их бросить. Независимо от того, что сделали Мори и Федор, они не сделали ничего плохого. — Ты действительно думаешь, что все будет так просто? — огрызается Дазай, но прежде чем он успевает встать с кровати, Чуя хватает его за руки и опускает рядом с ним. Этого прикосновения было достаточно, чтобы сдержать его гнев, но Дазай бросил на мужа острый взгляд, — Потеря есть потеря, Чуя. Теперь остается его только уменьшить ущерб. Но Чуя, как и во всем остальном, за считанные секунды докопался до истины, — Чего же ты так боишься? У Дазая перехватило дыхание. Чего ты боишься? Дазай никогда по-настоящему ничего не боялся, даже до того, как стал свидетелем жестокой смерти своего родного отца. Он так долго существовал в глубокой, лишенной света пустоте, что страх стал для него чуждой концепцией, уступившей место апатии. В погоне за ускользающим следом Смерти. Но с тех пор, как он увидел Чую, когда тот шел к алтарю, с того самого момента с чокером, с того поцелуя на балконе, с того дня, когда они впервые устроили пикник… Что ж. — Глупый мой муженек, — бормочет Дазай после нескольких минут дружеского молчания, в течение которых Чуя нежно играл с его пальцами, проявляя терпение, которого он никогда не понимал, — Я боюсь потерять тебя. И всего несколько коротких месяцев назад такое признание было бы невозможным; это истинное свидетельство того, что Чуя значит для него, раз даже сейчас это дается так легко. Не похоже, что Дазай обнажает себя для атаки, и не похоже, что он обрекает себя на потерю всего, что когда-либо знал. Чуя одаривает его кривой улыбкой, притягивает к себе, чтобы украсть долгий поцелуй, и едва отрывается, как только они перестают дышать; он не двигается, так идеально вписываясь в хаотичную орбиту Дазая. — Меня не так-то легко убить, Скумбрия, — усмехается Чуя, и теплое дыхание обдает лицо Дазая, что является долгожданной передышкой от леденящих душу мыслей, — Тебе не нужно беспокоиться обо мне. — Мм, твое предполагаемое «шестое чувство», верно? — спрашивает Дазай, приподнимая бровь. Чуя, как и следовало ожидать, краснеет при воспоминании о своем недавнем небрежном ответе, слегка хлопает Дазая по руке, прежде чем немного отодвинуться, — Ты разыграл настоящее шоу, чибикко. Это и есть твоя настоящая способность? Его муж кивает несколько смущенно, — Смутная печаль. Это управление гравитацией, которое, как ты можешь себе представить, пригодится на поле боя. Сильная способность. Но это скорее отражение характера самого Чуи, который так упорно тренировался, несмотря на то, что родился с такой мощной способностью, — Я понимаю, почему ты скрывал это от меня. Если Мори пронюхал об этом… — Почему, если бы ты узнал, Мори бы пронюхал об этом? — спрашивает Чуя, слегка хмурясь. Дазай хочет разгладить поцелуями морщинку между его бровями, хочет отвлечь его от этой оговорки, — Я доверяю тебе, Дазай. — Ты не должен, — и слова срываются с его губ прежде, чем он успевает их обдумать, прежде чем Дазай может разобрать движущую силу, стоящую за ходом мыслей. Уязвленный взгляд, которым Чуя одаривает его, заставляет его захотеть взять свои слова обратно, отмотать время назад, как нитку на катушку, но уже слишком поздно; Дазай невероятно талантлив в разрушении всего. Чуя полностью отстраняется. Они все еще балансируют на краю кровати, но его муж окидывает его оценивающим взглядом, прежде чем тихо выругаться, ища пальцами подол своей рубашки. Дазай не то чтобы вздрагивает, но откидывается назад, его движения медленные, что подразумевает замешательство. Снаружи солнце начинает клониться к закату, и убывающий свет отбрасывает по всей комнате более длинные тени. Это напоминает об их первой ночи, так же как и обнаженная плоть, которую Чуя предлагает ему сейчас. Принц-воин бросает на Дазая многозначительный взгляд, прежде чем слезть с кровати и снова забраться на нее спиной к Дазаю, как можно ближе. У Дазая перехватывает дыхание. — Когда я только начинал, мне выделили подразделение. Я назвал их Овцами, в основном потому, что это была кучка неопытных подростков. Дазай моргает. — Это был более или менее собственный проект, но я обожал его и их, — продолжает Чуя, и его голос звучит отстраненно, — Ширасе и Юан были моими своего рода со-командующими. Они были ответственны за то, чтобы держать остальных в узде, когда меня вызывали на другую работу, и, хотя многие члены военного совета считали их обузой, я яростно защищал их. Я думаю, Коё допустила это только из-за того, как сильно я… заботился о них. Ширасе, в частности, много знал о работе и стратегических планах королевства только потому, что я помогал с некоторыми из них, даже тогда. Что… на самом деле, я должен был это предвидеть. Это не та история, о которой он слышал раньше. Дазай наклоняется вперед, чтобы запечатлеть целомудренный поцелуй на лопатке Чуи, кожа согревается под его губами, жест, призванный успокоить. Тут и там виднелось несколько шрамов, но самый заметный — — Это было мое первое предательство, — бормочет Чуя, когда мозолистые пальцы Дазая проводят по неровному шраму на спине Чуи. Он толстый и рельефный, кожа гладкая на ощупь, — Коё пришлось усадить меня и дать понять, что это, скорее всего, не последнее. Ширасе продал меня за быстрые деньги и напал, когда я повернулся к нему спиной, а затем забрал с собой всех Овец, когда дезертировал. Сказал что-то вроде того, что служить под моим началом — это самоубийство. — Ты был молод. Ребенок, я полагаю, — отвечает Дазай, наклоняясь вперед, чтобы запечатлеть поцелуй на челюсти Чуи, и отстраняясь, чтобы прошептать свои слова ему прямо на ухо, — И все же они были дураками, думая, что ты не стоишь того, чтобы за тебя умереть. — Я доверял им, а они злоупотребили этим. После этого я поклялся, что больше не буду так легко доверять, сказав себе, что мою преданность нужно заслужить, — Чуя откидывает голову на плечо Дазая, приподнимая ее, чтобы взглянуть на него снизу вверх с легкой, искренней улыбкой, — И ты заслужил это, Осаму. Не сомневайся в этом — или в моей преданности — теперь, когда мы привыкли к этому, хорошо? Дазай всегда праздно задавался вопросом, что же такое любовь, как может ощущаться такая бездумная вера. Как может существовать эмоция, которая доводит людей до безумия. И в лице Чуи он нашел ответ. — Ты смешон, — умудряется сказать он, несмотря на то, что его самообладание начинает понемногу покидать его. Чуя милосерден; даже если он и замечает это, то предпочитает не комментировать, — Но ничто из этого не помешает Мори — или Федору — перерезать тебе горло, Чуя. И это не тот риск, на который я готов пойти. Вы не представляете, на что они были готовы, чтобы заполучить в свои руки предполагаемое секретное оружие Киото; я был препятствием, которое нужно было преодолеть, но Мори должен был понимать, что это рискованный шаг — продать наследного принца. Вот как сильно он ценит оружие, которое, по его мнению, есть у вашего народа. — А… секретное оружие. Внезапно Чуя выглядит в равной степени настороженным и удивленным. Небольшая смена темы разговора не заставляет его отстраниться, но атмосфера становится явно напряженной. — Его что, не существует? — спрашивает Дазай с кривой улыбкой на лице. Возможно, Чуя пытается придумать, как сообщить новость о том, что великое, печально известное орудие разрушения, за которое был продан Дазай — не более чем история. Миф. Для Мори это было бы восхитительным поражением, — Должен признать, я бы вернулся в Йокогаму просто для того, чтобы быть тем, кто скажет им об этом. — Дерьмовый ублюдок, — бормочет Чуя, но в остальном нелестное прозвище звучит очень мило, — Нет, оно существует, просто… возможно, оно не такое, каким ты его ожидаешь увидеть. Дазай что-то напевает, проводя рукой по волосам Чуи и ожидая, когда тот подберет слова. То, как его муж обдумывает это, подразумевает, что, возможно, для него это щекотливая тема, и Дазай невольно задается вопросом, сыграл ли Чуя какую-то роль в создании того, что бы это ни было. — Я — оружие. Проходит несколько мгновений непонятной тишины. Я — оружие. Что Чуя имел в виду, говоря это…? — Коё… нашла меня, — голос Чуи неуверенный, приглушенный, и Дазай прекрасно осознает тот факт, что рыжеволосый никогда раньше не рассказывал об этом, — В лаборатории, управляемой беглыми магами. В анонимном сообщении, оставленном ей, говорилось, что там проводили эксперименты; когда она добралась туда, я был единственным выжившим. Но прежде чем она добралась туда, кто-то — или что-то — уже начало разрушать это место. Эксперименты на людях, какими бы отвратительными они ни были, были обычным делом в те времена, до того, как королевства по всему региону предприняли серьезные репрессии в отношении наиболее известных мест и гильдий, которые поддерживали исследования. И хотя он не удивлен, что Киото был одним из них, он удивлен, что Чуя был родом из одного из этих мест. Этот человек настолько хорошо сложен, что с таким же успехом мог быть кровным наследником Коё. — Его зовут Арахабаки, — говорит Чуя, глядя невидящими глазами, — Это древний Бог разрушения и войны, связанный со мной. И когда печать ослабевает и он может проявиться, это катастрофично для того, что вызвало высвобождение. Мы догадывались, что, что бы ни произошло в тот день, какие бы мерзкие грехи они ни совершали, этого было достаточно, чтобы разозлить Арахабаки до такой степени, что он показался. Кроме такого насильственного действия, есть… слова, чтобы добровольно снять печать, но как только он освободится, у меня не будет возможности загнать его обратно. — Он причиняет тебе вред? — и Дазай удивляется тому, как жестко и холодно звучат его слова, которым противоречит непоколебимая тьма. Мори многому научил его, но это холодное ничто — то, с чем Дазай родился. — Нет, ничего подобного. Если уж на то пошло, Арахабаки на самом деле чаще помогает мне. Его предупреждения — это то, что я называю своим шестым чувством, — Чуя наклоняет голову набок, прижимаясь лбом к изгибу шеи Дазая, — Но я всего лишь человек, и мое тело может выдержать лишь часть той грубой силы, которую он излучает. Даже это по большей части только благодаря моей способности. Дазай, сам того не сознавая, крепче сжимает мужчину. Чуя фыркает, расслабляясь от прикосновения, счастливый, что может плотнее прижаться к телу Дазая, прежде чем продолжить, — Я хочу сказать, что меня нелегко убить, Дазай. Это мое тело прошло через слишком многое, чтобы его могли одолеть такие люди, как Мори и Федор. Итак, мы возвращаемся в Йокогаму, и я собираюсь помочь вернуть то, что принадлежит тебе. Это заявление произнесено как клятва, каждое слово наполнено смыслом и обещанием. Это заманчиво в том смысле, который Дазай не может понять, ослепленный светом Чуи; возможно, он сможет стать тенью славы своего мужа. Ночью рассвета Чуи. Эта перспектива заставляет его желать чего-то совершенно нового, эволюции того, что Чуя заставляет его чувствовать. Подстегиваемый яростным блеском глаз Чуи, тем, как они прижаты друг к другу, Дазай прижимает мужчину к себе, пока тот не оказывается прижатым к подушкам и простыням, и накрывает тело мужа своим. — Ты сводишь с ума, — выдыхает он, прижимаясь бедрами к заднице Чуи и зарабатывая удивленный вздох, — Абсолютно сумасшедший, чибикко, но хорошо. Хорошо. Я… мы будем сражаться за Йокогаму. Мы предъявим права на все это, и когда все будет сказано и сделано, я предложу трон, место рядом со мной, место, предназначенное для моего. Чуя запрокидывает голову, и под таким углом Дазай может сказать, что глаза мужчины плотно закрыты. Раздеть уроженца Киото, бросив остальную одежду Чуи на пол, и позволить его рукам блуждать по коже, жадно проводя мозолистыми кончиками пальцев по поблекшим шрамам — несложная работа. — Каждый дюйм твоего тела, — бормочет Дазай, понижая голос на несколько октав. Это более священно, чем их свадебные клятвы, эти пустые слова, написанные для масс. Эти слова — эти обещания — не предназначены ни для кого, кроме них, — Каждый дюйм твоего тела. Я вижу тебя, муж. Чуя на секунду зарывается лицом в подушки, казалось бы, ошеломленный этим заявлением. Все заканчивается так же быстро, как и начинается, мужчина поднимает голову, когда Дазай проводит пальцами по входу Чуи, тихое обещание того, что должно произойти. Рука его мужа исчезает под грудой подушек, а затем в сторону Дазая летит флакон с ароматическим маслом. Он издает звук благодарности, откупоривает флакон и щедро поливает себе пальцы, позволяя небольшому количеству масла капнуть на спину Чуи. — Осторожнее, — ворчит Чуя, но слова звучат невнятно, что является прямым результатом того, что Дазай осторожно вводит палец в отверстие. В течение нескольких минут это игра в туда и обратно, Дазай воздействует на Чую тремя пальцами, в то время как мужчина извивается от прикосновений, из его рта вырываются бессмысленные слова. — Я никогда не хотел быть королем, — размышляет Дазай, зная, что такого тона разговора достаточно, чтобы разозлить Чую, но ему доставляет слишком большое удовольствие поддразнивать этого человека, — Но когда ты рядом со мной, я не могу представить себе более сладкой славы. Сможешь ли ты, Чуя? Ленивая Скумбрия и ее сильный и умелый муж-воин. Какие истории они напишут о нас. — Дазай, — стонет Чуя, и это одновременно мольба и предупреждение. Дазай, в память обо всем, что произошло за последний час или около того, решает быть милосердным сегодня вечером. Он входит в скользкий жар, его член пульсирует в такт их телам; это даже более интимно, чем в первый раз, теперь, когда Дазай вооружен всеми секретами Чуи. Его муж стонет, низко и глухо, выгибаясь назад в объятиях Дазая, даже когда он тяжело дышит, даже когда двигает бедрами в поисках трения. — Ты прекрасен, — слышит Дазай свой собственный голос, признание, вырванное из него невидимой силой. Но здесь, спрятанное в шелках и за занавесками, это не имеет значения; здесь нет никого, кроме них самих, кто мог бы засвидетельствовать голую правду. Чуя многообещающе выдыхает в ответ, его тело напрягается, а ритм сбивается. Дазай использует этот момент, чтобы прижать мужа к матрасу, входя и выходя из того пространства, которое он считает своим собственным, — Посмотри на себя, Чуя. Чуя. — Я здесь, — напоминает ему Чуя, даже когда все вокруг начинает меркнуть, пока они гонятся за своим удовольствием. Дазай прижимается к спине Чуи, тяжело дыша в ухо своему мужу, — Я здесь, я твой. Откровенное напоминание, затронувшее самые темные уголки сознания Дазая, вот что подталкивает его к краю; с рычанием Дазай изливается глубоко в Чую, обхватывая одной рукой его член и доводя своего мужа до конца. Чуя присоединяется к нему, пьяняще выкрикивая имя Дазая, они оба ослеплены силой своего оргазма, прежде чем рухнуть на простыни потной грудой конечностей. Дазай прижимает Чую к себе, дрожащими пальцами заправляя его выгоревшие на солнце волосы за ухо и нежно улыбаясь. Чуя вздыхает, безмерно довольный, бескостный, от этого зверь в груди Дазая доволен. — У нас все будет хорошо, — сонным голосом настаивает Чуя. Теплоты момента достаточно, чтобы усыпить даже Дазая, и на этот раз он позволяет зову забытья завлечь его. — Да, будет, — удается ему произнести, даже когда его тело погружается в мягкость кровати. — Я создам для тебя дом в Йокогаме, — шепчет Чуя, и разум Дазая погружается в тишину, удерживаемый любовью, которую Чуя так свободно ему предлагает. На данный момент этого достаточно.
