Саше больше не холодно

—Ничё-ничё, наши близко совсем, – далеко не в первый, и уж точно не в последний раз оптимистично зачитывал Миша. Жадные языки пламени с характерным тресканьем уплетали самое сладкое лакомство с его рук; полено за поленом безвозвратно пропадали в этой голодной дырище. Миша тянет к нему ладони, разминает пальцы. Он вообще парень горячий, причём во всех смыслах. Крепкий, румяный, так и пыщет здоровьем. В жилах его кровь не тёчёт, она кипит. И сейчас, практически в одной гимнастёрске, в непротопленной избе со сквозящей крышей и перевязанной башкой, чувствовал себя живее всех живых. Дышал, как говорится, за двоих. Жаль, что нельзя было сказать тоже самое о Шуре. —Сашур, слышишь? До утра потерпи только, – белобрысый обернулся, без прелюдий принялся растирать худые плечи сквозь затасканную шинель. Саша подаёт признаки жизни не сразу. Сидит колачиком, как бедный родственник: в солдатской шинеле, явно не под его широту, ушанке, с гордой звездой посерёдке, в валенках, опять же, не его размера. Из своего разве что трусы. Хилый, болезненно бледный, одним словом неудобно – со снегом сливается. Мишаня когда на него наткнулся, он в одной рубахе с подлатаным пиджаком был, босой, и, только вдумайтесь.. С книгой! Какой именно, увы, узнать не дано: благородный спаситель таких сложных букв ещё не выучил, а странный босой путник уже наврядли сознается. Да и какой смысл, если она всё равно ушла в растопку. Сашка на разогрев практически не реагирует, по-прежнему мёрзнет. У него даже глаза серые, опять же, как у неживого. —А тебя как вообще по батюшке? – растормошить физикой не получилось, значит время для лирики. —Александр Петрович, – хрипло, не очень громко, но тем не менее гордо транслирует Шурик, в конце смазанно уточняя, —Романов —Сам Романов? Вот это честь! – Миша аж повеселел, не столько даже от факта знакомства с голубой кровью, сколько от осознания, что это чудо ещё и говорящее. —Просто однофамильцы, – Шура покачал головой, – Папенька до революции церковным батюшкой был. —Был? Сашка ни то мёртвенно, ни то убийственно таранит взглядом несчастный пол, растрачивая последние крохи сил на речь. —Большевики церковь изъяли, Папеньку с матушкой расстреляли, я не видал их никогда. Тот затихает, но не на долго. Переводит глаза на Мишу. —А ты крещёный, Мишенька? —Тю-ю, кабы я в детстве в святу-воду канули, так взяли бы меня в армию? – вопрос, явно, риторический, но Шурик пожал плечами. —У нас в детском доме плакатик висел:" Религия – яд, береги ребят!". Хотя, слыхивал я, что наши воспитательницы детинок тайком крестили в подвале. Уж не знаю, правда ли —Значит, в бога ты не веруешь? —Бога нет, по крайней мере я его никогда не видел. Вот товариша-сталина видел, немцев видел, а бога ни разу не встречал. —А я мозга твоего не видал, скажи, что и его не существует? Неожиданно для всех, Романов хитро лыбится, мысленно ощущая на кончике языка сладкий привкус победы в этом маленьком споре. Миша, в свою очередь, берёт силой: легонько толкает товарища в бок. Шуре холодно, Мише больно. Шура, услышав "хватай самое ценное" как-то совсем не подумал ни о ватной ветровке, ни о сапогах, ни о хлебе. Так в проголодь и мотался по сугробам. Миша, не послушав медсестру в лазарете, контуженный рванул защищать отечество. Так и встретились, так и переживают метель в брошенной избушке. Потеплевшей культёй, Мишаня хвает чужие пальцы, возмущенно подносит ближе к печке. —Ц, руки ледяные. Вот до лагеря дойдём, я перво-наперво для тебя варежки выпрошу, да валенки шерстяные. Саша улыбается, но на сей раз вымученно, из уважения к Мишиному оптимизму. —Шур, ты бы поспал, силы нужны. Километра три всего, но тебя я на себе не потащу, уж изволь. —Ты бы тоже, – прошептал чернявый. —Была б моя воля, – пожмурившись от гудящей боли, отдающейся где-то в затылке, протянул солдат. Сашура сочувственно окидывает товарища, ощущая что-то вроде вины за свою беспомощность. Красноречиво промолчав, худощавыми пальцами вынимает крестик, целует, снимая верёвку с шеи, накидывает на многострадального спасителя. —Ересь полнейшая —А убудет от тебя? На утро метель стихла. На удивление, Мише не было больно, а Саше не было холодно. Неясно, замешана ли в этом потусторонняя сила, но Мишина боль утихла. Неясно, замешан ли в этом бог, но Саша больше не дышал .