Тайна небесного острова

      When dark becomes light

The broken will rise

      Свист ветра настойчиво забивается в уши, норовя спутать, оглушить. Упрямый. Лицо обдувает кусачей прохладой, отчего фарфоровые щеки уже несколько минут сияют пунцовой пыльцой, а вдоль висков текут пустые, но по-прежнему соленые слезы. Непоколебимый. Перья подрагивают, трепыхаются, уверенно подстраиваясь под порывистые настойчивые вихри, пока мышцы спины горят от напряжения и установленного потом, болью и золотой кровью контроля. Настойчивый.       Весь из себя образец и пример.       В этом его небесная суть.       — Отлично, Ким, еще раз!       Тренировочные ткани полностью влажные, липнущие к разогретому упражнениями телу. Усталость постепенно тянет когтистые лапы к ногам, рукам, а в особенности к белоснежным, как древесный сок небесной ивы, мощным, как земные ураганы, и красивым, как сама Мать Прародительница, крыльям. Но он не может позволить себе сдаться. Ни в коем случае.       Не тогда, когда ряды ангелов с каждым годом уменьшаются.       Поэтому он ускоряется до небывалого темпа, опережая в возможностях даже сам ветер, стиснув ладони до кровавых лунок от всегда острых, заточенных почти ножами ногтей, что достались ему особенностью от рождения. Каждый ангел получал один из даров, стоило только открыть глаза и издать громкий крик в ласковых, но неизменно морозных объятиях райских цветов.       Но это ускорение кажется таким мизерным, недостаточным.       Неидеальным.       Яркие лучи солнечного диска в очередной раз игриво встречают прищуренные лазурные глаза. Слепят. А еще здорово обжигают. Так жарко вокруг. Почти адское пекло. Еще немного, и точно разрастется божественный огонь. Не пустит хоть и упертого, но все еще юного и неопытного ученика — ведь там, дальше, самая граница небесного купола.       Совсем рядом с запретной территорией.       Судорога у оснований крыльев вызывает неестественную дрожь. Опасно. На таких расстояниях крутить виражи могут разве что высшие архангелы — факт, известный каждому.       И он все равно замахивается на невозможное.       Считает мысленно до десяти — больше не выдерживает. Пружина внутри расслабляется, тело становится ватным, чувствуется рябь на кончиках пальцев нежных рук и оголенных ног. Опять приходится себя пересиливать. В который раз. Из головы уходит все лишнее, веки смыкаются, в легких спирает, а он почти камнем валится вниз — вот-вот и расшибется. До твердой поверхности считанные секунды.       Три.       Ветер огибает отяжелевшее, явно уставшее тело, пропуская сквозь пальцы золотистые длинные локоны и полы светлой одежды.       Два.       Он чувствует удары сердца, такие громкие, гулкие, словно прямо в глотке — причиной адреналин, но не страх.       Один.       Лопатки сводятся назад, за ними крылья. Корпус превращается в стальную натянутую струну: руки по швам, носки натянуты, подбородок прижат. Земля подстелила тугие зеленые косы, хотя навряд ли это поможет: здесь только спасут чудо и мастерство.       Последнее он черпал ложкой еще во младенчестве.       Когда невинная лазурь замечает непоколебимое лицо наставника, происходит истинная магия: блестящие перламутром перья оттопыриваются, плечевые кости крыльев расходятся в стороны, резко и стремительно, а после чуть выгибаются, подставляясь под сопротивление воздушных потоков и таким образом вытягивая гибкое тело в прямое положение, ногами к низу.       Истинный пируэт со Смертью.       — Отлично, Тэхен, — мокрая от утренней росы трава мягко щекочет ступни, — еще немного и сдашь нормативы в Высший отряд досрочно.       Еще немного.       Какая пустая надежда.       — Немного — это лет через пять сотен? — недовольный фырк и хмурые брови.       — Ты слишком критичен к себе, — в голосе такая редкая мягкость. — Ты второй в списке претендентов. Это очень хорошие результаты для первокурсника.       — Я все еще не первый, — отчаянный вздох, а после цоканье. — До отбора всего месяц.       — Ну, если тебя это утешит, то тебе осталось сократить время на три целых и две десятых секунды, и тогда первое место твое.       Конечно, его это не утешит. Он уже должен быть лучшим. Исключительным. Таким, каким предписывает главная ангельская заповедь — божественная скрижаль. Всегда со светлым умом и ясным взором. Неоспоримой верой в их цель. С силой во благо, красотой располагающей и с высокой скоростью. Симметричными мощными крыльями, еще — как минимум с одной способностью. Это его мечта с детства — быть образцом, эталоном, сошедшим с кованых страниц.       — К концу недели я побью рекорд, — со стальной уверенностью так, чтобы и сомнений не возникло.       — Тэхен…       — Я справлюсь, — ему сейчас не до цикличных наставлений, — и буду аккуратным, честно.       — Ладно, до занятий еще час, — наставник придирчиво смотрит на часы, затем переводит серьезный взгляд обратно на него и тихо, но отчетливо произносит: — и помни, за линию облачного течения…       — … Ни крылом, ни ногой, помню.       Мужчина, чья белоснежная борода по длине равна преподаваемым в Академии Высших Архангелов годам, напоследок одобрительно улыбается и, разворачиваясь легко на одних носках, уходит, растворяясь в пространстве голубым мерцанием мотыльков.       Тихо, плавно, незаметно.       Идеально.       То, к чему стремится Тэхен.       В академии обучение было довольно суровое: большое количество дисциплин, высокий средний бал и бешеная конкуренция — по слухам, такой даже в Аду не сыскать. Не удивительно: сюда попадают самые стойкие и лучшие. Иные просто не выдерживают колоссальной нагрузки: учебный день длиною в десять часов, стабильные ежедневные тренировки полета, боя и освоения способностей, а также почти нулевая возможность завести себе не то что друзей — простых знакомых, которые протянут крыло помощи. Сплошной холодный расчет. Безупречность системы, позволяющей сделать представителей ангельской крови неуязвимыми, могущественными и абсолютными.       Ведь Рай никогда не должен погрязнуть в грехе.       Никаких неточностей и ошибок — только идеал.       Иначе не выжить.       Главная проблема, самый настоящий корень зла и червоточина, все еще актуальна — ангелов становится слишком мало.       Если бы Тэхен мог, сказал бы — чертовски.       Об этом не распространяются, но разве что-то возможно вообще скрыть от едва перешагнувших порог совершеннолуния пытливых юнцов? Сплетни — единственное местное развлечение, что хоть как-то спасает от перегрузки и скоропостижного затухания. Поэтому секрет перестал таковым быть — ангелы пропадают.       И с каждым месяцем число лишь увеличивается.       Сначала подобное списывали на слабость духа — пропадали только не отличавшиеся успехами и выдающимися способностями студенты. Причины все те же: загрузка, высокая конкуренция, бесконечный сплошной холод. Понять можно — не выдержали, да и все тут. Может, канули в Лимбо, может, вернулись к истокам, а может и страшное — пали. Судьбы неудачников не волновали просто потому, что они — побочный продукт идеальной системы. Ненужные запчасти, что кладут обычно про запас. Райский аппендикс, если угодно.       Но когда стали пропадать и лучшие — ситуация изменилась.       Сперва все безобидно: сначала один задерживается, второй теряется, третий — вовсе не возвращается. Внезапная вспышка бунтарства. Непредвиденные обстоятельства. То, что нельзя даже в шутку помыслить. А уже затем — страшная реальность, непосильный груз и проблема, что теперь превращается в катастрофу.       Стены академии трещали в пустоте, пускали гулкое пугающее эхо по одиноким коридорам и несли за собой скорые изменения. Небеса волновались — и не было тех, кто не ощутил бурные роптания хотя бы кончиком пера. Исчезновения стали не случайностью — закономерностью. Молодых ангелов словно в бездну засасывало, точно обратно в объятия Хаоса. Причины понять не мог никто — даже высший совет херувимов.       Пока в один день напасть не обрела лик.       Как, почему, зачем — все еще неизвестно. Но тайна просочилась сквозь наглухо закрытые двери: бездыханное тело ангела нашли недалеко от академии. Иссушенное, увитое болезненно-черной вязью опухших вен с застывшими в них остатками божественной манны, с обгоревшими волосами, облезлыми до костей крыльями и самое отвратительное и ужасное — без лица.       Из бедняги высосали всю ангельскую душу.       Способности, силы и жизненный огонь.       Подробности больше не раскрывались, лишь ужас увиденного одними передавался из уст в уста другими. Явь обрастала новыми деталями, надуманными, постепенно становясь былью. Этакой пугающей легендой, что терзала и терзает стены академии по сей день.       Никто не хочет испытать такую участь.       Событие эффект возымело: нагрузка добавилась, особенно в силовой сфере, а контроль ужесточился — появились запретные зоны, в сторону которых ни один ангел не то что смотреть, дышать был не должен. Ради великой цели и безопасности.       Ради сохранения их рода.       Тэхен на этой почве помешался особенно — хотелось достичь высот, чтобы вернуть ангелам спокойствие и величие. Ему грезилось, как он находит причину пропаж и злостных убийств. Как вершит правосудие во имя Матери Прародительницы и содружества Первого Лика. Как входит в историю и становится первым ангелом, сумевшим пройти всю иерархию в самый короткий срок.       А для этого нужно быть первым.       Цели всегда перед глазами, а несчастья — надежно в памяти. Поэтому Тэхен, сжимая челюсть до боли и взбухшей вены на лбу, снова летит — дальше, выше, больше. Пока не онемеют крылья, пока перед лазурными глазами не начнут плясать хороводы цветные пятна, пока в легких не иссякнет весь запас спасительного кислорода. Пока он не побьет рекорд и не станет лучшим.       Ветер опять свистит — прогоняет, упрямец. Вихри пытаются связать путами крылья, забиваясь острыми иглами прямо под перья. Тэхен терпит. Тренирует собственную выдержку, проверяет силу воли — она у него отменная, выкованная из прочной райской стали.       Крылья в стороны, густая челка назад. Тело пронзают колючие спицы, волнами находит слабость. Но впереди небесный горизонт, теплые лучи светила и свобода — она и манит к высотам. Заведя крылья назад, Тэхен делает рывок и вскидывает руки вверх, будто хочет лично дотронуться ладонями до солнечных пухлых щек.       Все-таки касается эфемерно пальцем до ослепительной ямочки, после в полете переворачивается изящным лепестком священной лилии, крыльями попеременно закрывая туловище то спереди, то сзади, а дальше бросается камнем вниз, словно раненная в сердце жар-птица. Быстро, обжигающе, сливаясь с воздушной стихией телом и разумом. Не перестает про себя считать.       Один.       Только бы успеть.       Два.       В этот раз получится.       Три.       И носки все еще не касаются щекочущих стеблей. Опять не хватило жалких долей секунд — четыре уже прозвенело набатом в голове. Не сдерживаясь в отсутствие наставника, Тэхен с рассерженным криком приземляется на колени, вспахивая землю тонкими, но сильными пальцами. Не справился. Снова. Перекатившись на спину, позволяет себе устало впериться в светло-голубой купол и перевести дух.       Возможно, стоит пересмотреть план тренировок и заниматься полетом в любое свободное время, стабильно — три раза в день. Святые, ему ведь не хватает только легкого толчка. В такие моменты думается, как было бы здорово заполучить себе способность управлять погодой. Ветер сразу пойдет навстречу и прекратит подкидывать в забаве препятствия — станет верным другом и надежным помощником. Жаль, что этот дар столь же редкий, сколь черные бабочки в райском саду — встречается лишь на потертых страницах божественных энциклопедий.       И тем не менее, каждый мечтал к нему прикоснуться. Во время испытательных боев, что проводятся на первых двух курсах академии, каждый хочет получить, конечно же, самый сильный из даров. Тэхен и не утаивает — тоже хочет. Хотя здраво понимает, что подобная возможность не светит почти никому.       Ему уж тем более.       О таком не признаются вслух. Воспоминания пахнут свежестью только вот в подобные моменты: когда ты один, где-то на грани, и пытаешься понять, что же делать дальше. Отчасти это еще одна из причин, из-за которой он так отчаянно, почти до полусмерти стремится стать сильнее.       В нем с детства этой силы не больше горсти жемчуга.       Слабое ангельское ядро как приговор. Повезло, что не отражается, как это и бывает, на внешних данных: крылья здоровые, большие, тело крепкое, с не очень четкими, но твердыми мышцами, волосы густые и длинные, зрение ясное. Весь лик — искусное полотно. Однако наиболее важное — яркие способности, с годами даже не думают подать признаки зачатков. Острыми когтями Мать Прародительница наградила, и хоть это обратилось прикрытием.       Тэхен до сих пор старательно скрывает собственные ограничения.

      Забрался так высоко, только бы не явить истину — слабость сковывает крылья от рождения.

      Поэтому успеть проскочить учеником в Высший отряд — настоящий спасительный билет. Там совершенно другой уровень: не такое пристальное внимание. Да и если показать свои лучшие стороны, доказать, что и без дополнительных сил его не сломать, шанс исполнить мечту возрастает в сто крат.       Сдув со лба прилипшие пряди, Тэхен, потягиваясь, встает. Пожалуй, если он с концами измотает себя, его положение ухудшится. Меру все же знать тоже нужно. Так сначала разминает плечи, массирует напряженные лопатки, потом поправляет съехавшую спортивную тунику — специально для полетов, и расправляет по очереди правое крыло и левое, переминаясь с пяток на носки.       Несмотря на усталость, конечности гудят приятным предвкушением скорого полета — одного из многочисленных. Правда в этот раз он предвещает быть расслабленным и отдыха ради — проветрить забитую тяжелыми мыслительными опилками голову и угомонить шумно бьющееся сердце.       Короткий разминочный прыжок, руки теперь свободные, следом взмах тяжелых белоснежных крыльев, и вот он парит. Усилий почти не прилагает, держится на одном равновесии, едва шевелясь — только грудная клетка грузно вздымается. Глубже втягивает запах утренней свежести и тишины — во время тренировок редко может насладиться чем-то обыденным. Сейчас ловит момент: протягивает опять руку вперед, к солнцу, правда теперь не в состязании — в дружелюбии к себе и миру; делает синхронные взмахи и поднимается выше, постепенно скрываясь за кучевыми молочными облаками; прикрывает веки и отдается в слегка прохладные объятия небесной стихии.       Та удивительно приветлива, не чета недавнему упрямству и ехидству с собственной стороны. Дурость, однако погода будто считывает его — гораздо глубже, чем ангел додумался бы сам. Звучит той самой мечтой — хоть кто-то душу понимает. От фантазии на губах расцвела в слабости улыбка: тоже непозволительная роскошь в их идеальных кругах. Здесь же спокойнее, дышится действительно легче: в небесах ты сам по себе, без давления и груза ответственности.       Хорошо…       Полеты Тэхен на самом деле любит всем своим нутром: вопреки связи с почти непреодолимыми усилиями и вечной отработкой, находит в объятиях ветра отголоски родного. И в этот миг: долетает до первой безоблачной ямы, зависает и распахивает глаза — как вернулся домой. Вокруг заученный до дыр, но не менее любимый пейзаж: разбавленная кремовыми мазками лазоревая долина, радужные пересветы лучей, блеклые очертания звезд и… Что это вдалеке?       Он подлетает ближе, в непонимании затаив на губах выдох. Что-то инородное, не по привычному сценарию. Тэхен точно помнит, что никогда не видел посреди чистого небесного полотна такую вопиющую черную крошку. Почти не разглядеть детально, однако бросается на амбразуру явно. Сам не замечает, как стремительно, тревожно шелестя первостепенными перьями, сокращает расстояние.       А крошка будто только удаляется.       Он за ней. Внезапно манит, так близко и неподвластно. Тэхен не замечает, как пересекает второе облачное кольцо, взлетая выше и выше. Как глупый земной щенок гонится за воздушным шариком, что ему просто не по силам достать. Однако он почему-то верит, что еще чуть-чуть и ухватится за ниточку.       Нелепость какая.       Вдруг крошка останавливается. Ангел тоже — отзеркаливает действия, стопорясь на месте. Прищуривается до ряби, но так и не различает объект. Уже порывается сделать шаг и взмах крылом, как внезапно вздрагивает от жалящей боли в лодыжке — ту невидимым огнем обхватывает, тянет назад, прочь. Лазурь проясняется, в смятении смотрит вниз и с ужасом замирает.       Облаков не видно.       Нет знакомого течения и потоков ветра. И солнце светит совсем иначе — мрачно, впервые отбрасывая тени. По загривку проходят мурашки, когда Тэхен понимает, что он сделал. Божился ведь не. Подбородок дрожит от напряжения, ангел вскидывает оголтелый взгляд и шире распахивает глаза, в испуге подаваясь назад. Крошка уже не крошка — хотя она ли это?       В отдалении, но теперь ошеломительно близко по сравнению с прошлым расстоянием, кажется вообще — прямо перед кончиком носа, парит земля. Доселе невиданная, абсолютно непонятная и неизведанная. Ни в одних учебниках, ни в одних сказочных книгах и энциклопедиях Тэхен еще не встречал сказаний о небесных островах. Здесь, за линией облачного течения. Это что-то феноменальное и противоестественное.       Мотает головой в отрицании и снова пятится. Пора отсюда убираться как можно скорее. Прочь от нарушения правил, прочь от встретившей его загадки. Разворачивается, прикрываясь куполом из крыльев, хоть и присутствует страх получить подлость в спину. Паника почти захватывает, когда он с большим ужасом осознает, что улетел безбожно далеко. Пересек не только красную линию, но и ту, что дальше, опаснее. Отсюда, по заветам их наставников, живыми простые ангелы не возвращаются.       Тэхен опять пытается обмануть Судьбу.       Не дышит, трясется, в адреналине шевелит каменными от испуга крыльями. А те отказываются слушаться, словно увязли в липких цепях. Между лопаток уже не просто жжет, неистово болит, до ломоты и почти вырванного крика из груди. Все как в кошмарах, где ты зависаешь в пространстве и нелепо барахтаешься, беспомощно пытаясь позвать спасение немым криком. Тэхен продолжает лететь, но кажется, будто с места он так и не двигается. Ни на миллиметр. По окропленным алой краской щекам текут слезы, изнутри все горит. Кажется, словно пространство сужается, теснит загнанного ангела, пытаясь в клетку заточить.       Но все это надуманное, преувеличенное.       В действительности всего через пару минут вновь показывается облачное течение — все такое же спокойное и безмятежное. Ждет, встречает потерянное неосторожное дитя, с расстояния даря защиту и необходимый ориентир. И теперь Тэхен делает вдох — первый за долгое время спешки, оттого хриплый и натужный. Жадный. Вваливается на скорости кубарем, протаранив облака случайным кувырком — как шею не свернул от таких маневров?       Зато сейчас есть чувство мнимой безопасности.       Не смотрит назад, тяжело глотает воздух ртом — там все пересохло, теперь саднит, царапает по глотке. Ладонями в кресте нажимает на кадык, возвращая ощущение происходящей реальности. После зачесывает мокрые волосы назад, острыми кончиками ногтей пройдясь вдоль корней по коже. Оглядывается по сторонам, с концами признает знакомую обстановку. Все хорошо. Опасность минула.       Была ли она?       От соблазна грехов собирается на снижение. И все-таки напоследок оборачивается, проверяя — остров на месте, застыл вдалеке и вовсе не гонится следом. Да и глупо бы было бездушной земле играть со страхом в салки — Тэхен сам с этой задачей справился превосходно.       Какая глупость. И это он, будущий боец и ангельский пророк, гнался от надуманной угрозы? Тэхен несдержанно фыркает и немного истерически смеется: сам придумал, сам испугался. Пересек черту, а случилось ровным счетом ничего. Кто же разберет, откуда остров?       Размышляя здраво, без надуманных сценариев, Тэхен ведь только первокурсник. Впереди столько неизученных тайн и загадок — с чего же такая уверенность в невозможности? Вдруг за чертой и водится жизнь — просто безжалостная для неопытных юнцов. Вот и пугают, тщательно скрывая всякое неизведанное. То ведь притягивает на сладостный запах загадок, насколько бы стойкими молодые ангелы не были. Тэхен вот не смог сдержаться, хотя искренне верил в свой внутренний стержень — суровой дисциплиной в годах его закалил.       От мыслей кусает губу и смотрит, смотрит, смотрит. Почему-то вид не отпускает, однако и желания вернуться больше нет. Вернее сказать — пока. Под сердцем рокочет, гулко так, протяжно. Что же такое? Снова делает вдох, медленный и плавный, выдыхает так же, успокаивается. Больше не терзает. Расслабляется, готовясь к спуску, откидывает руки в сторону, облокачиваясь на воздушную подушку, растекаясь по ней шеей и плечами. Перья трепыхают, парочка даже выпала — это от усталости, что без спроса, на полных в наглости правах наконец-то берет верх. Тэхен откидывается, снижаясь падающим древесным листом, красиво пикирует.       Точно последний раз поднимает взгляд на найденную за запретом диковинку: остров теряется в тумане млечных облаков, не прощаясь. Статуей античной застывает во времени — что-то в этой картине неправильное. И вот оно, объявляется: когда поле уже опаляет теплом и легкой щекоткой кончики крыльев, Тэхен видит это.       Блеск.       Переменный, яркий и сразу бледный. Как сигнал спасательный. Последняя надежда и молекула кислорода утопленника. Далеко. Снова, ух ты. Тэхен мягко падает в густую поросль травы и тянет ладони — жаль, не дотягивается. Обессиленно опускается и с раскрытым ртом наблюдает, как крошка, обретшая совсем недавно очертания, заново с концами пропадает.       Появится ли вновь?

➷➷➷

      Часы тикают звучно, методично капают на нервы. Тик-так, тик-так. Нога от раздражения дергается в такт, сотрясая воздух, хотя Тэхен тщательно старается скрыть собственную взвинченность — уже несколько часов сидит среди груды свитков в самом забытом углу библиотеки, стирая подушечки пальцев от безостановочных перелистываний пергаментов.       Небесный остров все никак не выходит из головы — просто не может. Тэхен думал о нем на утренней тренировке вместе с сокурсниками, думал на трехчасовой лекции об истории Рая и Ада, думал во время длительного перерыва, поедая световой огонек, запивая тот небесной росой, и думал на уроках медитации, из-за чего заработал первое замечание в жизни.       Сейчас вот тоже думает. До сухой тошноты, лихорадочного головокружения и ноющей боли в висках. Уже в глазах слепые пятна мути появляются — настолько он устал.       И почему так циклится?       Веки слипаются, а нос скребется по старинным записям — еще немного и ангел заснет. Тем не менее упорно продолжает вчитываться в заговоренные иероглифы. И снова все пустое. Упоминаний нет, даже мимолетом. Запретная территория — пустошь, и более ничего.       Но такого ведь не может быть.       Тэхен теперь знает, сам глазами видел.       Со стороны раздается скрип и приглушенное кряхтение. Он отрывается от записей и робко, с интересом выглядывает из-за стеллажа: миссис Дэвис, их библиотекарша, что своими годами могла посоревноваться с возрастом стен академии, суетливо расставляет новые энциклопедии по алфавиту, перебирая с плохо скрываемым ворчанием блестящие корешки.       И тут его осеняет.       Идея рискованная, зная характер местного райского «Цербера», но довольно перспективная.       — Миссис Дэвис, — Тэхен зовет чуть хрипло, сбивчиво, — у вас не найдется минутка?       — Тэхен, — естественно, знает его имя, не может не, оттого голос не звучит удивленно. — Конечно, чем могу помочь?       Женщина не отвлекается от своего занятия, однако зачесывает блондинистые пряди за уши, обращаясь в острый слух. Кивает подбородком, когда молчание затягивается, а ответа на вопрос не следует, и бросает короткий строгий взгляд — церемониться с молодым ангелом здесь не собираются.       — Эм… — неловко кашляет, но после собирается. — В библиотеке же можно найти информацию про все, что угодно?       — Почему ты спрашиваешь? — настороженно, со вскинутыми бровями под самый лоб. — Безусловно. Здесь есть ответы на все вопросы.       — И нет засекреченной информации? Все открыто?       — К чему юлить, молодой ангел? — в голосе настоящая сталь. — У ангелов нет секретов. Это запрещено правилами Первого Лика. Истина может придерживаться, но никогда — утаиваться. Так что говори, в чем дело?       — По истории Рая и Ада готовлю доклад, — и тем не менее, вопреки здравому рассудку и тем самым правилам, истину утаивает - или все-таки придерживает? — Я взял тему формирования райских границ. Где можно найти подробные факты?       — Всю историю ты можешь найти в Ангельской летописи, достовернее источника нет. Там все изложено более, чем подробно, — женщина в конце цокает недовольно, с порицанием, словно то, что она говорит — простейшая очевидность.       Возможно.       Однако Тэхену нужно копать глубже.       — Но там нет ничего про запретные земли, — неосторожно делится деталью. — Как облачное течение, например, — поджимает губы. — Почему они появились, когда и что там нахо…       — Это пустошь, порождение Хаоса, — со злостью обрывает, до глухого стука книжных полок. — Этому учат еще в ангельских яслях. Ангелам, особенно не получившим даже низкого ранга, делать там нечего. Ибо там, кроме облаков, тьмы вдали и холода ничего. Зачем голову забиваешь? — на повышенных тонах, надвигаясь. — Или видел что-то, что должен знать Совет? — и сразу подозрение.       Золотые крылья дергаются, перьями угрожающе оттопыриваются.       — Нет, — твердо и уверенно, чтобы ни малейших сомнений после. — Просто хочу получить высший балл, — пожимает плечами небрежно, будто не волнуется — собственные крылья в отличие от чужих статичные, спокойные. — В истории сложно быть оригинальным, а я хотел выделиться, думал, найду что-то исключительное, — пытается вести себя естественно и, судя по теперь расслабленному выражению лица библиотекарши, у него получается сполна. — До закрытия рейтинга остается немного, я хочу победить.       Он знает, что это звучит убедительно. Учителя и наставники следят за рейтингом академии еще пристальнее, чем сами студенты — и миссис Дэвис точно в курсе, сколько ему остается до долгожданного первого места. В заключительный период конкуренция взлетает на уровень максимума — каждый использует самые отчаянные методы.       В пределах ангельских заповедей, конечно.       Попасть в отряд — событие. И Тэхен далеко не единственный мечтает об этом. Но он один из немногих, кто отдает всего себя. Про его упертость наслышаны, а его планы на будущее для всех очевидны. Усомниться в том, что он правильный ангел — значит, усомниться и в самом Рае.       Потому что Тэхен сделал из себя образец.       Однако сейчас его выстроенная идеальность ломается.       — Не стоит тратить время понапрасну, — миссис Дэвис причмокивает и упирается ладонями в бока. — И я очень надеюсь, вы, молодой ангел, — специально переходит на возвышенный стиль, — помните, куда не стоит совать свои крылья.       — Конечно, миссис Дэвис, — улыбается уголками губ, после слегка кланяется. — Я об этом помню всегда.       Помнил.       Вот такая оговорка. Впрочем, собственное лукавство скрывается легко. Его в последний раз оглядывают, даже сканируют, но не найдя ничего подозрительного, уходят, скрываясь в коридорах бесчисленных книжных шкафов.       Он выдыхает и оседает на пол, упираясь пятками в холодный мрамор белоснежно-золотых полов. Смешанные чувства. Такое впечатление, что его безжалостно обманывают. Его, ангела. Другой, старший в стократ и по возрасту, и по чину ангел. День назад еще бы поверил, ведь заповеди четко предписывают — не врать своим братьям и сестрам. Они все из общего теста. Но не после обнаруженной утром загадки: своим глазам еще верит — в этом плане твердость характера служит на руку. Знает, что прав, усомниться в себе и увиденном не дает.       И если это мираж, пустота все равно невозможна.       Продолжает себя изъедать. Почему его так цепляет? В который раз задается вопросом, ответа не находит. А вот желание вернуться — да.       Хочется поставить жизнь на кон и пересечь границы вновь.       Нарушить правила.       Неужто побочный эффект от излишней прилежности? Или сбой в огромной системе? Тэхен не знает. И соврет, если скажет, что знать и не хочет. Его тянет неизведанной силой, чувством седьмым. Принимает решение следствием — проверить разочек, один маленький раз. И клятву дает: если таинственный остров снова не явится, оставит грешные мысли.       И больше ни ногой, ни крылом.

➷➷➷

      — … две целых, восемь десятых секунд! — свистит в ушах, сквозь толщу перепадов давления. — Молодец, Тэхен. И суток не прошло, а уже такие успехи. К концу недели сократишь разрыв до секунды, а там уже крылом потяни и первое место.       Дышит загнанно, жадно глотает из графина воду святого источника. Его хвалят, а он вовсе не слушает. Радоваться бы, да что-то неладное творится сразу с рассвета: тело заведенное, гудящее, как под разрядами тока. Еще вокруг постоянно пахнет озоном, как в преддверии грозы — что в Раю физически невозможно. Вышел из комнаты, так и не смог отделаться от прилипшего к пазухам запаха. На тренировке же все только усилилось — и добавилось нечто смущающее, новое.       Все еще не замечает четко, что это. Как это. Но чувствует горячую силу по венам. Сегодня все на удачу играет: ветер обтекает любя, солнце подсвечивает путь, а облака расступаются в пожелании доброго утра. Энергии хоть отбавляй, чего давно в нем нет — с рождения. Ядро жизни словно переполнено, и он теперь полноценный.       Несуразица какая-то.       — Надеюсь, ты хоть ночью спал? — наставник присаживается рядом на примятую траву и любезно подает еще один графин с водой. — А то на удивление сегодня ты слишком резвый.       — Не поверите, но ничего особенного я не делал, — Тэхен говорит опять хрипло, как и бывает на тренировках. — И да, спал.       — Значит, так на тебя влияет отдых, — мужчина ярко улыбается. — Почаще так делай, тогда станешь полноценным архангелом за месяц вместо нескольких лет, — смеется беззлобно, как-то по-отечески.       — Да уж, — тянет блекло и начинает растирать тянущие мышцы шеи.       Такими темпами-то да.       — Ладно, мне еще нужно на собрание Совета, — наставник встает и встряхивает крыльями, сбрасывая осевшую росу голубыми блестками. — Ты как обычно, еще потренируешься? Или все-таки решишь вздремнуть? Тебе бы не помешало, — кивает в его сторону, указывая на сморщенное от боли лицо.       — Потренируюсь, — вытягивает руки вверх вместе с влажными крыльями, прогибаясь в спине. — Разрыв в две секунды все еще разрыв, — небрежно округляет для предстоящей себе цели.       — Ох, Тэхен, ну смотри, — в наставлении грозит пальцем. — Не натвори дел. Сам понимаешь, тебе нужны силы и трезвая голова, если хочешь пройти отбор.       — Слава серафимам, что ангелов не берут людские травмы и недуги, — поднимается следом и отряхивает от травинок жемчужного цвета тренировочную тунику — новую, только сшитую под него.       — С тобой тогда точно беда бы приключилась, — наставник по-доброму хохочет приглушенно в руку. — Ладно, удачной отработки. Помни мои наставления, работай аккуратно и оттачивай технику. Там и скорость подтянется. И за границу облачного течения…       — Да-да, все понял, все усвоил, — Тэхен машет рукой и с задором ухмыляется.       Тем не менее стоит наставнику скрыться в мерцающих искрах, хлопнув на прощание крыльями, лицо теряет всякую радость, на смену примеряя бремя хмурых бровей и задумчивости. В желудке скручивает волнением, и ангел в секундном промедлении кусает кончик острого ногтя на указательном пальце — оценивает риск.       Тот непомерно большой и не факт, что оправданный.

И все же решается.

      Лопаточные кости пропускают зудящую вибрацию, передавая рассеивающийся импульс к прилегающему каркасу твердых тренированных мышц, а те, в свою очередь, перебрасывают сигнал дальше, сразу по всему периметру мощных крыльев. Перья оттопыриваются, заостряются стрелами, чтобы следом мягко прогнуться под дующим ветром, помогая изящному и легкому телу взлететь.       Щеки обдувает, а светлые пряди, что сегодня собраны в хвост, колышутся сзади, щекоча кончиками открытые участки шеи. Высота встречает ангела неизменно приветливо, заигрывает и манит дальше в невесомость. Тэхен бесстрашно поддается — знает, как его здесь любят и бесконечно ждут.       В этот раз и он ждет.       Как приоткроется завеса тайны.       Сокращает расстояние до границ резво и почти рекордно. Торопится, аж щеки розовым закатом пылают, игнорирует липкость облегающей одежды и нелепо машет руками, пытается как в реке по воздуху плыть. На энтузиазме ничего не замечает. Впрочем, и без него тоже — когда останавливается у заветной плывущей линии, заламывает пальцы и крутит до хруста шеи головой. Пустота. Ничего. Все равно ждет, пусть и не совсем терпеливо: летает из стороны в сторону, пугая хлопками крыльев мертвенную тишину, кусает уже опухшую от терзаний губу и постоянно трогает руками полы туники.       Минута.       Пять.       Десять.       Двадцать.       По-прежнему ничего.       Разочарованно выдыхает: и ведь для него же благо, что происходит целое ничего. И все же отчего-то в груди жмет, а в висках скапливается раздраженное давление. Наивно и по-детски Тэхен надеялся, что все получится. Наперекор рассудку. Зато на сладость обретенному любопытству.       И ему же учтиво подкидывает еще один шанс. Решает не трусить, двинуться дальше — быть может, причина кроется в этом? Вдыхает полную грудь морозного кислорода, отчего носоглотку начинает щипать, как человеческой зимой, и рывком перелетает молочную линию кучевых облаков, жмурясь и сжимая кулаки.       Распахивает веки и выдыхает, когда пролетает метров пять вглубь — не так далеко, даже совсем не, но весьма ощутимо. Особенно для запретного. Сразу блестящая солнечным напылением кожа утопает в крупных мурашках, конечности начинает потряхивать. Упрямство перебарывает. Осознанно ведет лазурными ясными глазами по пустоши, которая не предстает пугающей — скорее обычной. Да, здесь заметно темнее и как бы тусклее, покалывает холодком и совсем глухо, но более ничего страшного и угрожающего смертью и пороком.       Тут на кончик носа оседает густой озоновый шлейф.       Внезапно. Он подбирается и для верности подается спиной назад — так, кажется, безопаснее. Правда, поток воздуха пружинит его, выталкивая назад. Тэхен хмурится, оборачивается, как в поиске кого-то осязаемого, и снова обратно.       Пусто. Пусто. Пусто.       В грудной клетке тесно, жмет, не давая повернуть назад. С губ обрывками сходят не ругательства, но ворчание — с ним невидимкой играют. Крутится, как юла по оси, будоражит крыльями воздушное пространство, теряет внимание. Ловит себя на глупости и запрокидывает голову вверх, попутно смахивая со лба капельки пота.       Все прекращается — щекотка, невесомые щипки и свист под ухом. Но на тишь и гладь не ведется, все равно снова оглядывается, сразу изгибая в недовольстве бровь, а следом и в удивлении — он больше не у границ.       Те потерялись, даже тенью не виднеются.       Начать бы паниковать, да не успевает. Когда поворачивает голову, прямо перед носом проносится что-то неуловимое, заставив зажмуриться и закашляться — как пыль пустили в лицо. Невольно проступили крохотные слезы, Тэхен наготове возмущаться — забывает, как.       Потому что он все-таки не ошибся.       Остров снова его нашел.       Никак по-другому. Кусок благоухающей земли парит вдали, но видно и заметно — на небесном пустыре бросается в глаза. Лишь слегка скрыт бледными завесами облаков, словно в стеснении. Ангел сперва не верит — часто-часто моргает, для верности растирая до красноты пальцами веки. Цветные мушки после совсем не стирают видение, наоборот, на контрасте выделяют парящий островной силуэт.       Тэхен делает взмах крыльями и шаг в открытую неизвестность.       Трепещет. Он и его душа. С каждым шагом. Электричество оседает на кончиках пальцев рук и ног, окутывает крылья. В нос пробивается запах пышущего энергией леса, тонкий флер диких ягод и речная свежесть. Необычно. Маняще. Пахнет жизнью.       Босая стопа робко касается золотистых колосьев. Щекотно. Тэхен с удивлением, ошарашенно смотрит по сторонам, впитывая с жадностью необычные, но такие красивые виды. Поле простирается вширь так, что не видно границ, по периметру кругом смыкается редкий лес, играя в свету бирюзовыми красками, а в его глубине перезвонами голосят птицы. Совсем неидеально. Здесь не так, как в сердце Рая. Но отчего-то привлекательнее.       В голове отсчитывает промежутки, решает, что еще есть время. Не держит в узде любопытство, продвигается вперед. Пушистые соцветия целуют неприкрытые туникой бедра, забираются под подол, чем вызывают игривую улыбку, затем смех. Кусает губу, правда, не в волнении и страхе, как прежде, а в радостном, каком-то детском предвкушении. Ступает мягко, как по ковру, чувствует гладкой, без изъянов кожей исходящее снизу тепло. Крылья волочатся сзади, проминая тяжестью выжженное жаром поле.       Четкого пути нет, дальше ведет обостренное чутье. Чувствует, ему нужно именно вперед, себе не препятствует. Наоборот, ускоряется, переходит на бег трусцой. Спустя минуту замечает столпы горячего пара, что исходят откуда-то снизу. Не теряется, но осторожничает — не знает, зачем пригибается, крадется, и все же делает это.       Перед глазами отступ, за ним — обрыв.       И что-то немыслимое, нереальное.       С противоположного выступа стекает бурлящий столп водопада, что пеной разбивается о поверхность кристально прозрачного озера, точно зеркала. Красивый, изящный, идеальный. Но за ним — истинное совершенство.       Сначала выглядывают они. Огромные, просто титановых размеров крылья. Величественные. Они, словно два могучих белых паруса, вздымающихся над покатыми оголенными плечами, созданы из света и нежности. Под струями взмокшие, но не теряющие грациозность, четкость силуэта. Каждое перо — изящное, остроконечное, будто выточенное из самого чистого снега, отражает солнечные лучи мириадами блесток. Крылья натурально светятся, мерцают алмазной крошкой вдоль контуров. А еще так дрожат, вибрируют.       Тэхен вибрирует вместе с ними.       И непонятно, от вида могущества или от него.       Другого ангела.       Лазурь с жадностью блуждает по полностью нагому телу. Подробностей не видит, но умело достраивает. Впрочем, хватает и вида сзади: белые отросшие кудри, на концах темно-серые от брызг; широкий разворот плеч, на которых по виду могут уместиться тяжелые валуны — и те выдержат; напряженные мышцы крепкой спины, что от движений лоснятся мощью; правильный изгиб поясницы, две ямочки ниже, куда стекает грузными каплями вода, следом упругие тренированные ягодицы. Молочная кожа вовсе как сливочное мороженое — манит облизать.       Высшие серафимы, что за мысли?       Когда взгляд ползет ниже, к бедрам, незнакомец резко оборачивается, и ангел неминуемо краснеет от абсолютно неприкрытого бесстыдства, что так опрометчиво бросается в глаза. Он жмурится до бликов и несдержанно выдыхает, стесняясь голой области паха. Еще такой… такой же внушительной.       Весь незнакомец внушительный.       Тянет подглядывать дальше. Тэхен прежде не видел подобного величия, оттого засматривается бесстыдно. Стойко держит глаза чуть выше, начиная вновь украдкой от косых мышц живота, скользит по четким кубикам пресса, переходит на вздымающуюся широкую, впечатляющую в мускулах грудь — по ней в соревновании стекают многочисленные струи воды. Выглядит… вкусно. Нелепым сравнением мысли уходят к мучным земным сладостям — так же манит укусить.       Сладок запретный плод, сладок.       Вместо кусает нижнюю губу, пуская наконец-то золотые капли крови. Те текут по подбородку, а он облизывается. Идет дальше, задерживается на адамовом яблоке, что дергается от рефлекторного глотка. И снова, и снова. Взгляд прыгает за ним, туда и обратно. Почему так гипнотизирует? Еле отрывается и дальше очерчивает острые линии челюсти, выставляя ладонь с дрожащими пальцами чуть вперед — повторяет траекторию на расстоянии, словно сам гладит подушечками, не просто рассматривает.       К искусству эфемерно прикасается.       Оказывается удивительно падким на совершенства. А эту находку он считает несомненно такой — совершенной. От прилива эмоций даже боится двигаться еще выше, потому что седьмое чувство вопит — там совсем пропадет.       Прекрасная бабочка с концами увязнет в дурманящей паутине.       И все равно делает это. Аж зрачки содрогаются. Натыкается на крошечную родинку на подбородке — и как замечает вообще? В память откладывает, крадется к губам — и все так же ведет по пути тонкими пальцами. Кажется, ощущает покалывание — в щеках и вдоль ушей. Смущается? И еще больше, когда налившиеся, влажные, точно лепестки диких роз, распахиваются, являя верхний ряд немного выпирающих белоснежных зубов. Ловит себя на мысли, что это невинно. Уверенность в чужой ангельской натуре крепчает, на корню убивая даже не успевшие родиться сомнения.       Щеки чуть припухлые, но не по-детски, ровная гладкая спинка носа. Все детали ревностно поглощает. Остается заветное — чужие глаза. Однако понимает — те не увидит, к нему прямо не повернуты, смотреть не станут. Он же скрывается. Умело, уверен.       Был уверен, пока все же не наткнулся.       Везение или проклятье?       Не по-ангельски дымчатые, чересчур проникновенные и давящие, цветом темного аметиста, что уходит оттенками в легкий красный. Невероятные глаза. И прямо на него — в душу, саму суть, выворачивая наизнанку все, что можно и нельзя.       К таким истинам он не готов.       От страха пригибается и закрывает ладонями рот — чуть возглас не усугубил уже и так очевидное присутствие. Пот прямо льется, делает тунику полупрозрачной — Тэхен водой будто обращается. Нужно срочно бежать. Забвение сыпется, ангел за ним. Ползет нелепо, не отрывая от земли туловище, пачкается в пыли, и плевать. Готов впервые в жизни позорно расхныкаться — и кем он себя проявил? Трусом, глупцом и до кучи бесстыдником. Еще в паху от живота идет напряжение. Что же такое? Срочно избавиться надо. Решает — достаточно черепашьих бегов, рывком поднимается и сразу стрелой устремляется в небо. Погода вторит ангельской буре в душе — поднимает воющий ветер, тучи сгущает и воздух разрядами тока питает. В ушах опять свист, что еле перекрикивает гулкий сердечный стук, во рту сухое стекло царапает слизистую, а тело добивает напряженная взвинченность. Молодой ангел — сам истинный ураган.       Поглощен и вокруг поглощает.       И точно от вихря не слышит далеко за спиной коварный умысел.       «Попался» — теряется в шелесте крыльев.       В Раю впервые за тысячи лет собирается гроза.

➷➷➷

      Когда приходит ночь, всякие тайные умыслы перестают ждать в тени стеснения, выползают изворотливыми ужами из глубоких черных дыр и тянутся языками к светлому, незащищенному. Доводят до рези в висках и бессонницы. Побуждают, толкают к греху.       Ангел завис над пропастью ошибок.       Крадется по укрытым сумраком коридорам, крыльями скрывается от безмолвной пустоши, лишь бы та не поймала и не отвернула от вспышкой задуманного. Уже невозможно. Изводит себя и ночью, и днем. Не выкинет никак из головы чужую совершенную красоту. Особенно проникновенные, противоречиво покрытые мглой аметистовые глаза и большие, раза в три крупнее, шире и наверняка сильнее, чем его, крылья.       Тэхен уже пропадает и время вспять повернуть не может.       Возможно, пылает болезнью. Вдруг умолчали именно про это: за границами вирус, что поражает разум и неожиданно сердце? Потому что… Из-за чего он больше не учебой увлечен, а историей небесного острова? Из-за чего спокойствия нет, а ангельское ядро трепещет и ждет непонятных вещей?       Загадки вьют пушистый кокон с двух сторон.       Шагает по коридорам тихо, старается крыльями не размахивать — ни к чему ему лишний шум. Ибо в мыслях очень неладное. Неправильное, против системы.       За это можно и покинуть с запретом стены ангельской академии.       На дурость толкает в который раз упрямый характер. Тэхен надеется, что только один он. Иных причин пока не готов признать. Разве что интерес — этого в нем чрезмерно. Специально дождался комендантского часа, где постовые сменяются, а Луна светит уже не так ярко, постепенно передавая бразды правления от ночи к раннему утру.       Теперь мышью полевой крадется, вслушиваясь в звуки спящего Рая.       Он, честно, пытался пресечь пагубное любопытство. После такого-то. Пробовал переждать, вдруг отпустит. Изводил себя тренировками до онемения крыльев, отдавался впервые на уроках раскрытия даров — и пусть, что безрезультатно; глотал тоннами любые наставления учителей, в конце и вовсе пробовал спать в библиотеке, среди книг — была слепая надежда, что знания выбьют все порочное. Не вышло. И, видимо, не выйдет.       Пока за нить клубок не распутает.       Ему нужно больше времени: на анализ, исследование, может, даже разговор. Интерес огнем сжирал — откуда на острове ангел? Да еще такой необычный, идеальный, но будто с секретом - глаза покоя все не дают. В них есть что-то такое, по-неправильному могущественное, не ангельское.       Но как не ангельское, если перед ним предстало лучшее божье творение?       И снова небо встречает с лаской. Теперь при полете всегда окружает родное тепло — нет ни ям воздушных, ни колкого холода по загривку, ни путающих солнечных зайчиков. Чувствует себя окончательно дома — хотя всего неделю назад плевался раздражением в сторону неугомонного ветра и погоды вечно не на руку.       Что-то неизбежно меняется, только вот что?       Мир или Тэхен?       Облачное течение в объятиях сумрака, даже бледнеющего, выглядит пугающе — больше, чем прежде. Вокруг ни души, и не ясно — к лучшему то или к худшему. Еле глотая давящий комок в горле, Тэхен делает это вновь.       Пересекает запретную грань.       Воздушная поступь, взмах за взмахом, пара опавших перьев.       И вот снова остров.       В этот раз показывается сразу, не прячется, не юлит. От него исходит легкий золотистый свет, как бы приглашая. И Тэхен уже готов сорваться — расстояние смешно, вовсе незначительно.       Но обстоятельства вмешиваются — уже закономерно.       Звук раскатистого грома раздается где-то над головой, так громко, что внутри все спирает. Он рефлекторно отшатывается, прикрываясь крыльями, и поднимает лазурный взгляд к источнику звука. Ожидает увидеть молнию, но видит нечто другое.       Что-то стремительное, подобное метеору.       Падающее.       Приглядывается, щурясь, и охает, после почти кричит — …откуда?       Падает ангел.       Правда, тот больше похож на адский сгорающий камень. Тэхен с трудом наблюдает, как вихрем закручиваются опавшие перья, как истекают и ноют от рваной боли такие красивые крылья, как летит разбиваться душа.       Его душа разбивается следом.       Оцепенение спадает, и Тэхен подается вперед, желая спасти. Сердце колотится бешено, когда замечает более страшные детали, пусть и мельком: почти иссохшую серую кожу, исполосованную, разодранную до костей, выдранные целыми кусками волосы и залитое кровью лицо — настолько, что и ангельским зрением не разберешь.       Гром раздается еще раз.       Вспышка, рывок, ветер ускоряется вместе с ним.       Сам превращается в воздушный поток, ощущает покалывание в конечностях и жгучий ток по венам. Летит так быстро, как только может. Сокращает расстояние в миллисекунды, идет на перехват такой же мощной кометой.       Здесь нельзя недосчитаться нескольких секунд.       Он бросается с раскрытыми руками на безвольно летящее тело, кажется, ловит, сжимая руками хрупкое страдание, и вдыхает едкий аромат сгоревшей плоти вместе с остатками пепла. В носу свербит, гадость — непоколебимо терпит.       Удар грома.       Глухая тишина.       Тэхен прикрывается крыльями, отсчитывая момент до столкновения — обманом еще чудится свист в ушах. Один, два… Три сорваться не успевает, колючие ветки хлестко бьют по голым лопаткам и кокону крыльев, кора царапает уязвленные шею и ноги — все, до чего не дотягивается перьевое укрытие.       Грубо впечатывается во что-то, похожее на гальку: расслабиться остров не дает, сразу катит ангельское тело по склону, на пути подставляя подножки из каменных выступов. Тэхен упрямо сжимает губы, глушит гортанные стоны и жгучую боль, прижимая к себе нечто важное, уязвимое, безмолвно молящее о помощи.       Почти сломленное.       Так кажется, пока собственное тело не утопает в пушистых колосьях — очень знакомых по ощущениям. Тогда получается расслабиться, но не сразу: еще несколько минут стискивает второго искалеченного ангела, страшась отпустить. Но когда намеревается проверить, жива ли спасенная душа, ведет рукой и внезапно ощущает…       …пустоту.       Не чувствует ничего.       Ни дыхания, ни энергии, ни тела.       Резко разводит крыльями в стороны до хруста, пораженно выпрямляет руки и упирается взглядом лишь в собственные бледные пальцы. Даже зачем-то щупает себя по груди, стучит, словно вытряхнуть ангельское ядро пытается — может израненный ангел прячется там?       А был ли тот вообще?       Как обухом по голове. Он начинает трястись, судорожно оглядываться, попеременно то цепляясь в сухие цветенья, то сгребая заостренными ногтями слегка твердую землю. Сладкая влага окропляет щеки, заливает скулы, подбородок, попадает на губы. Сверху сгущаются тени, набегает запах дождя — кажется, небо тоже собирается плакать. Тэхен значения не придает — а зря, продолжает с нервной одержимостью всматриваться то в гущу леса, то в открытые просторы острова.       — Падшего ищешь? — раздается тихим привлекательным тенором.       — …простите? — Тэхен смаргивает застывшие слезы, смотрит сквозь пелену, все еще оголтело, без осознания.       Но силуэт впереди улавливает.       — Понимаю, зрелище не из приятных, — ему коротко кивают и понимающе, по-доброму улыбаются. — Когда я впервые такого увидел, то сам чуть не умер.       — Правда? — шмыгает носом и окончательно промаргивается, — А вы…? — дыхание перехватывает, и Тэхен стопорится, теряя былую мысль.       Не может быть.       — Чонгук, — само совершенство произносит имя. Совершенство то самое, что с ума сводит и тайнами неистово влечет ни одну ночь, ни один день. — А тебя как величают, милый ангел?       — Я… Я-я, — запинается и запинается, неожиданно робеет. Милый ангел мягким касанием ласкает слух, пьянит небесными нектарами и будит в животе странные спазмы. — Я не…       — Оу, ты не ангел? — губы по-милому округляются. — Тогда архангел? — предлагает варианты, расценивая его состояние по-своему. При этом так плавно и завораживающе шевелит в такт движениям красивых сильных рук все такими же, как в тот раз, гигантскими крыльями: — Выглядишь очень молодо, прости, не признал.       — Нет, что вы, — щеки покрываются карминовой крошкой. — Вы верно подметили, я простой ангел, — на его реплику улыбаются еще ярче, шире. — И меня зовут Тэхен.       — Что же тебя привело на остров блуждающих душ, простой ангел Тэхен? — Чонгук играючи выделяет последние слова, а затем, о, высшие херувимы, протягивает ему свою руку.       Та очень теплая, даже обжигающая, и мягкая-мягкая.

Отпускать не хочется.

      — Случайный интерес, — прокашливается и неохотно поднимается, встряхивая перьями. — А вас?       — Давай без формальностей, я такой же ангел, как и ты, — смотрят с теплотой, но будто хитрым прищуром. — Меня — интересный случай. Скажем так, я специализируюсь на поиске падших ангелов, — Чонгук плавно двигается к лесу, подзывая жестом за собой.       — А разве такие бывают? — догоняет вприпрыжку, нетерпеливо трепеща сложенными за спиной крыльями. — Ну, падшие ангелы… Я, честно говоря, впервые с таким сталкиваюсь.       — Неудивительно, — слегка раздраженный фырк — Тэхен аж покрывается дрожью от неожиданности, но дальше, словно подумав, Чонгук продолжает легче, изначальным тоном. — О таком не принято говорить.       — Но почему? — смущение совсем отступает на второй план, освобождая место безмерному любопытству.       — Потому что это ошибка Рая, — говорит спокойно, но молодой ангел отчего-то ежится. — Такое принято устранять молча.       — Поэтому ты здесь? — он подбирается, сокращает расстояние, касаясь чужого голого плеча, и заглядывает в аметистовые глаза. Получает молчаливый, но красноречивый кивок, осмеливается предположить: — Секретная миссия?       — Если я отвечу, она перестанет быть секретной, — Чонгук поворачивается на него и щелкает пальцами по кончику носа, очаровательно улыбаясь и вызывая напротив такую же улыбку. — Лучше задавай следующий вопрос, я прямо вижу, как крутятся шестеренки в твоей голове.       — А откуда берутся падшие? — Тэхен и не думает униматься, раз ему даруют такую возможность.       — Это… сложно объяснить, — он видит, как Чонгук хмурит свои светлые острые брови, явно озадаченный. — Но чаще это отвергнутые Раем ангелы.       — Как Рай может отвергнуть собственных детей? — не без эмоций. — Мы же все вышли из-под крыльев Матери Прародительницы.       — Задай себе этот вопрос снова, когда посмотришь в конец рейтингового списка, — не грубо, скорее, с холодным четким наставлением — как неоперившемуся младенцу. — Как думаешь, что происходит с теми, кто считается Раем слабыми? Как складывается дальше их жизнь?       Мороз проходит по коже. Считаются слабыми. Погребенный под ангельским ядром страх как некстати иглами впивается под удлиненные острые ногти, и Тэхен судорожно выдыхает, останавливаясь. Чонгук же не останавливается рядом, продолжает путь — оно и понятно, Тэхен здесь в лице гостя, а не хотя бы равного соратника. Он смотрит на то, как удаляется широкая спина, как спокойно свисают светлые волосы, закрывая самое начало ярких белоснежных крыльев. Что-то беспокойное собирается внизу живота, тошнотворное, неправильное.       Как складывается дальше их жизнь?       — Да все с ними… — пытается выдать, хрипит и запинается. — …нормально.       Зерно сомнений начинает расти.       Решает сильно не задумываться. У него еще будет время. Поэтому Тэхен встряхивает плечами, и быстро нагоняет заметно отдалившегося Чонгука. Тот неизменен — по-прежнему шагает с гордо поднятой головой, смотрит прямо и поразительно легко волочит за собой огромный вес крыльев. Тишину первым не разбивает, а Тэхен и благодарен — пока он не знает, что сказать и как теперь себя вести.       Этот ангел кажется одновременно близким и таким далеким. Странные ощущения. К нему и хочется прислушаться, расспросить все тайны их Вселенной — уверен, тот обязательно все знает и на все ответит. И вместе с тем седьмое чувство настойчиво дергает струну сомнения — будто улавливается притворство, нечто инородное в совершенном образе. Да и как это, ему прямым текстом говорят усомниться в решениях Рая? В главных неоспоримых постулатах?       И это все твердит нормальный ангел?       В противовес в мыслях все равно всплывают только сейчас заметные в своей неправильности привитые суждения: когда пропадали слабые ангелы, тревогу никто в Раю не бил. Словно сдули пыль, а не потеряли часть братьев и сестер. И Тэхену становится противно от осознания, что и он сам не придавал этому значения. Порой совсем игнорировал. Но он просто…       Не хотел и не хочет быть на месте проигравших.       Нет, нет, нет, это же правильно. Поэтому слабые и пропадают — в их мире по-другому и не выжить. Слабые не смогут противостоять влиянию демонов. Слабые не смогут отразить атаки извне, не смогут банально запомнить гигантский поток сакральных знаний. Они, черт возьми, не смогут даже постоять за себя — что уж говорить о других ангелах, а тем более смертных, перед которыми они несут ответственность за сохранение баланса. Рай им не враг. Ведь и не он же стоит за убийством ангелов, зачем Высшим это?       Почему Тэхен вообще сомневается?       — Извини, я… — наконец-то подает голос. — Я не могу тебе поверить.       — Я и не настаиваю, — Чонгук отвечает спокойно, жмет плечами и не в полную силу разминает крылья, так, чтобы не задеть ни Тэхена, ни хрупкие для ангельских тел деревья. — Ты поступаешь разумно. Я бы тоже не поверил незнакомцу, даже будь он главным Серафимом, — с уст слетает мягкий смех, а Тэхен вдруг подвисает.       Магией окутывает, не иначе.       Из головы вылетают тревоги, сомнения, страхи — он слово попадает под чары сладких паров афродизиака. Чем глубже вдыхает, тем сильнее окунается в другого ангела. Опять так внезапно и крышесносно. До вибраций на пальцах конечностей и языке, до обильного слюноотделения. Натурально дуреет и забывает, зачем здесь вообще появился.       Как будто ради Чонгука.

Как будто тот здесь главная сакральная тайна.

      За разглядыванием чужого лика не замечает, как они минуют наконец-то лес и выходят… На то же самое место? Тэхен аж запинается, нелепо впечатываясь носом в подставленные крылья — те, к слову, оказываются неимоверно мягкими, как перина, и одновременно стойкими и крепкими — за такими не страшно и всю вечность провести, от любых бед укроют.       Еще бы укрыли от стыда, что опять его охватывает. Да что с ним? Цокает и сам подается назад, крепко сжимая кулаки — нутро протестует, магнитом обратно зовет, но Тэхен выбирает держаться подальше.              Правда, всякая решимость все равно улетучивается за порывом ветра, стоит краснеющим в обрамлении аметистам вновь уставиться в его густую чистую лазурь. Тэхену удивительно не вспоминается, что дьявольски чарующие глаза ловят его как прежде — за абсолютно бесстыдным разглядыванием.

      Так же не вспоминается и то, что он совсем недавно держал в руках раненого ангела.

      — Ладно, мне пора, тебе нельзя здесь так надолго задерживаться, — Чонгук начинает ласково, почти мелодией. Перья на крыльях того легонько поднимаются, можно сказать, трепещут. — Все-таки молодому ангелу опасно улетать одному надолго, — улыбка, затем короткие шаги ближе и ближе. — Но если захочешь узнать еще секреты, прилетай, только в качестве простого ангела, будь добр, — голос льется тихим ручьем, желанно обволакивая чувствительные барабанные перепонки — Тэхен готов слушать до бесконечности. — Не хочу видеть, как эти прелестные перышки увядают, — Чонгук делает нечто невыносимое — сокращает расстояние, встает почти впритык и, протянув плавно руку, подцепляет пальцами перья, точно шелковые лепестки, перекатывая их нежно, интимно.       Высшая степень доверия ангелов.       Допустить кого-то к своим крыльям и протянуть руки в ответ.       Тэхену тоже дозволяют, но он слишком заворожен, очарован и сражен, чтобы хотя бы двинуть запястьями — не то что позволить себе прикоснуться к этому совершенству. А так об этом грезил. Вынужден просто загнанно дышать, глубже глотая неосязаемые пленительные пары…       Влечения.       По телу и внутри будто пробегает обжигающий электрический разряд. Молодого ангела всего передергивает, подбрасывает на месте. Ярко выраженный концентрат озона опять режет по носовым пазухам, возвращая с земли на небеса. Поплывший взгляд становится не по силам резким, слух острым, а мышцы заряженными. Без слов Тэхен молнией воспаряет в небо, растворяясь в единении с освежающим ветром.       А в Раю вновь гремит гром.

➷➷➷

      Он начинает приглядываться. Тэхен не задумывается над тем, как странно и внезапно появились остров и Чонгук. Как странно и внезапно они связаны. И как странно и внезапно его туда влечет, уже стирая выгравированные на подкорке постулаты ангельского послушания.       Вместо этого он всматривается в стены академии. Те больше не кажутся ему оплотом безопасности. Наоборот, тревожность растет с каждым прожитым здесь днем. Спасают только полеты.       И Чонгук.       Это теперь их общая тайна на двоих. Просто в один момент неизменный поиск небесного острова после тренировок полета становится обыденностью, привычкой. Сначала Тэхен прилетает из вредности — не хочет в чужих глазах предстать жалким трусом. Позже из-за скуки — учеба уже в святых печенках сидит. Затем потому, что, кажется, во всей бескрайней Вселенной впервые появляется душа, которой можно довериться.

      И на периферии каждой из причин витает константой одно — интерес к его личному совершенству.

      Они теперь много говорят. Чонгук в большей степени. Тэхен безбожно соврет, если скажет, что его такой расклад не устраивает — на деле же более чем. Ему действительно открывают множество тайн — тех, что не расскажут страницы книг академии. Учат интересным приемам, показывают грациозные финты в полете. Раскрывают его с другой стороны. Дарят чувство истинной свободы. И если раньше Тэхен был закрытым, как адская колючка, то сейчас же…       — И ты после этого решил, что у тебя нет способностей? — удивление рассеивается звуком колокольчиков.       Они лежат на уже таком излюбленном лугу, пересчитывая плывущие вокруг облака и разговаривая обо всем на свете. Как обычно — открываясь друг другу. Тэхен теребит в руках сорванный колосок, а Чонгук, лежа рядом на животе, исследует цепким прищуром его лицо.       — Конечно, а как иначе? — Тэхен с шипением выпускает воздух из легких, из-за чего семена на золотистом цветении сдувает на собственные крылья. — Я неоперившийся уже ощущал, что с ядром что-то не так. А когда вырос и поступил сначала в школу, потом в академию, сколько бы не пытался, ничего не смог добиться.       — Но и ты ведь всего лишь первокурсник, — Чонгук кивает на очевидное головой. — Способности могут раскрыться на втором курсе.       — Это в теории звучит обнадеживающе, на деле я не знаю ни одного случая, когда ангелы получают что-то скрылсшибательное позже первого года обучения. Чаще все понятно еще в детстве, в академии лишь развивают потенциал, — складывает губы трубочкой и хмурится носом. — А сам-то когда раскрыл свои способности?       — Не сразу, — тянет лениво, — вообще-то, по правде говоря, я был в конце рейтинга. Так что… Было нелегко.       — Пф, ты ангел, и тебе не стыдно врать? Ни в вечность не поверю, что ты мог быть в конце списка, — Тэхен перекатывается на живот, упираясь локтями в землю, и вытягивает шею параллельно с крыльями — только те вдоль тела.       — Почему это? — Чонгук заливисто смеется, придвигаясь ближе.       — Ты себя видел? — Тэхен аж выпучивает глаза, и тоже подается ближе. — Твоими крыльями можно обхватить целую группу ангелов, еще и до кучи поднять, мускулами, я уверен, колоть орехи из райского сада, ты знаешь больше, чем наша библиотека, про красоту вообще молчу — и та бесподобна. Ты идеал, — говорит возбужденно, сбивчиво, а когда заканчивает, резко горит всем своим лицом.       Сам не ждал, что такое откровение слетит с его губ.       — Ох, мой милый ангел, я польщен, — в глазах Чонгука смешинки, за щекой скрученный валиком язык. У Тэхена кульбиты под ребрами от этого «мой милый ангел». — Увы, тебе придется поверить мне на слово, потому что я был почти худшим на курсе, — контрольным подмигивает.       — И что способствовало? — шепчет, облизывая губы.       Как-то Чонгук слишком близко.       А температура не то тела, не то солнца чересчур раскалилась.

Душно. Тэхену и вместе с ним райской погоде.

      — Мои способности, — Чонгук слегка скашивает взгляд вниз, после продолжает тягуче, низко. — Они… Слегка необычные. Их тяжело было обнаружить только потому, что в истории ангелов такое еще не встречалось. Возможно, твои тоже из таких, — поднимает темнеющие аметисты и пронзительно вперивается в его лазурь — делает это снова и снова.       — Может, — Тэхен отмахивается, ему сейчас интересно не это — но глаза не отводит, смотрит не менее пристально. — А какие твои способности? Я ни разу не видел.       — Дай свою руку.             С удовольствием.       Тэхену нравится касаться Чонгука. Это происходит редко, но в последнее время — все чаще и чаще.       В эту минуту вовсе творится нечто очень особенное: чужая ладонь гладкая, обволакивает уютным теплом, словно летнее солнце, и согревает его всегда прохладную кожу. Безумно приятно. Подушечки к подушечкам, пальцы лианами сплетаются. Ладонь Чонгука больше ненамного, но под ее весом Тэхен ощущает крепкую защиту. Уверенность. Искорки покалывают между плотно прижатыми пальцами, он следит с замиранием сердца — начинается истинное волшебство.       Переплетаются пальцы, а будто души. Тэхен ощущает, как по центру ладони внутри проходят нежные линии, гладят каждую полоску на коже, будто оставляя следом успокаивающие поцелуи — как маленький теплый ручеек в долине святых источников. До мурашек. Дышит хрипло, переменно, не может лазурь обратить на того, кто с ним это творит.       Но без взгляда ощущает, как Чонгук смотрит на него.       Не менее завороженно.       — Ох, — слетает внезапно.       Между переплетением их рук, от предплечий ползут теперь осязаемые линии. Те светятся холодным перламутровым огнем, только пугают возможным морозом, на деле же по-прежнему дарят тепло. Они опутывают запястья, повторяют рисунок просвечивающих сквозь молочную кожу золотистых вен, облизывают мерцанием хрупкие лишь в облике костяшки, достигают тонких пальцев и переходят на вытянутые острые ногти, на кончиках подмигивая голубым блеском.       В жизни красивее чудес не видел.       Их путь идет дальше, переходит на руку Чонгука, переливаясь серебристыми красками. И чем больше линии отдаляются, тем сильнее Тэхен утопает в чувстве свободы и блаженной неге. Его с крыльев до пяток будто укрывают мягким воздушным руном, под которым становится жарко, как в горячих источниках Сил, но дышится легче.       А потом набежавший жар вакуумом вытягивается из груди вместе со всякой тяжестью и одним коротким импульсом пробегает по сплетенным ладоням, рассеиваясь крохотными желтыми блестками.       — Это…       — Стало легче? — Чонгук игриво сжимает его ладонь.       — Вау… Как будто… — Тэхен хмурится, пытается определить. — Будто я все это время носил груз, даже не замечая, а теперь стало слишком хорошо, свободно. Что ты сделал?       — Моя способность в поглощении, — Чонгук говорит плавно, нараспев и отслеживает реакцию. Ничего негативного, только искреннее удивление и восхищение — трогает обоих. — Если ты почувствовал легкость, значит, у тебя есть способности.       — Как ты определил?       — Если их нет, те, кого я касаюсь, чувствуют сильное утомление. Не смертельное, знаешь, но такое, будто ты пролетел расстояние от Рая и до Ада за минуты три.       — Звучит хуже, чем смертельно, — Тэхен смеется громко, заливисто.       — Неправда, в Аду хотя бы после залета дают бесплатный нектар.       — Ты был в Аду?! — крик сотрясает природное спокойствие. — Расскажи!       — Слишком много вопросов и впечатлений, ангелок, — хмык. — Вот прилетишь завтра, может, расскажу, — заговорщически, щипая за нос. — А сейчас тебе пора, скоро начинаются занятия.       Тэхен вспыхивает праведным огнем, бурчит что-то смеющемуся Чонгуку и кидает напоследок о чужой бессовестности. Даже крыльями специально взмахивает так, чтобы поток воздуха сбросил на белоснежную макушку дождь из колосков.       А Чонгук и рад смущать молодого ангела.       Правда, беззаботная улыбка сходит с лица, а смех угасает, когда Тэхен растворяется изящным силуэтом в небе, а Чонгук остается один. Тот бросает пристальный, больше не такой добрый взгляд наверх, затем вытягивает руку вперед и перекатывает между пальцами голубые змейки, что с непривычки неприятно щиплют кожу. Щелкает, выстреливая напряжением, а в следующее мгновение на небе рваной линией рисуется молния.       — Жаль, ты угодил не в те руки, мой маленький ангел, — и как жаль, что Тэхен не слышит эти слова.       А Рай не сдерживает слезы по своему уже потерянному ребенку.

➷➷➷

      — Ким Тэхен, следующий!       Пульс бьет где-то в висках, отдает звоном в ушах. Стойкий. Мышцы пылают, связки натягиваются струнами, а шаги пружинят от каменной площадки. Терпеливый. Кругом десятки лиц, все смотрят остро, оценивающе, с явным презрением в глазах. Хладнокровный.       Весь из себя гордость и стать.       В этом его небесная суть.       В голове сборник упражнений и наставлений — но не от своего наставника, что провел с ним крыло к крылу весь семестр, а от Чонгука. Те, ожидаемо, приоритет. Новые нерушимые постулаты, единственно верный вектор направления.       — Готовность тридцать секунд!       Громко, Тэхену режет по ушам. Но он не морщится, только крепче впивается острыми ногтями в ладони, глядит собранно в небесную гладь. Там сегодня безоблачно и до противного ветрено. Под стать его настроению.       Волнующе и одиноко.       — Готовность пять, — вот и обратный отсчет, — четыре, — крылья раскрываются резко, теряют несколько перьев, — три, — желваки играют от напряжения, — два, — вибрация идет от пяток к носкам, — один.       Тэхен срывается ввысь.       Ветер покоряется сразу — ему единственному ластится под руки. Вихри обтекают легкое крепкое тело, выталкивают вперед. Ангел выставляет руки вперед, пропускает сквозь пальцы колючий холод.       Тот покорно и уступчиво не обжигает нежную, как шелк, кожу.       Наоборот, гладит, дарит чувство покоя, уверенности — не обидит. Поэтому Тэхен прикрывает веки и отдается на волю ощущениям.       Раскачанные мышцы крыльев двигаются отлаженно, выверенно, несут своего обладателя интуитивно. Тэхен долетает до порога нижних созвездий, описывает четкий плавный круг и устремляется назад, чтобы пальцами коснуться твердого гранита. Еще и еще. Пока не заходит на последний отрезок.       Голоса в голове начинают вопить, кричать. Путают, напоминают о том, что секунд опять может не хватить. И тогда точно с пьедестала наземь, и чтобы пища для самого себя — разочарование. До финиша так далеко. Но Тэхен делает то, чему его успел научить Чонгук за последнюю их встречу.       Распахивает глаза. Бесстрашно наполняет буйным кислородом легкие, воображает их парусами, что двигают тело вперед. Раскидывает в стороны крылья и прижимает плотно друг к другу перья. Слушает оглушающие удары сердца, среди них находит записанный на подкорку голос.       «У тебя есть право на ошибку»       Чонгук шепчет эфемерно.       «Это у ошибки нет права на тебя»

«Не позволяй обстоятельствам тобой владеть»

      Свист. Удар. Хлопок.       Кожу коленок саднит, костяшки сбиты. Приземление не очень удачное. Тэхен смотрит перед собой, вдыхает через нос, выдыхает через рот. Медленно поворачивает голову в сторону табло со счетом, где время продолжает идти в обратную сторону. Пять, четыре, три… Сначала до него не доходит, отчего он переводит взгляд на ангела секунданта, который что-то усердно записывает в блокноте, после находит и своего наставника, что тянет яркую улыбку и палец вверх.       …два, один.              Летный экзамен сдан на рекордное время.       Теперь он первый.

➷➷➷

      — И вот ты представляешь, я сижу весь в своей крови, растрепанный и с туникой набекрень, пытаюсь вообще понять, что произошло, а мне под нос суют какие-то пергаменты, кричат поздравления и пытаются запечатлеть меня на звездную сферу. Как думаешь, какое представление у потомков будет о «рекордсмене академии среди акробатического полета»? — Тэхен кривляется, в эмоциях жестикулирует руками и, не унимаясь, ходит из стороны в сторону, не успевая переступать собственные крылья.       — Правдивые, — Чонгук, сидя на выступе, болтает ногами и расслабленно наблюдает за его метаниями. — Труд не рождается в идеале, а вот идеал в труде — да.       — Тц, опять ты со своими наставлениями, — Тэхен останавливается и складывает руки на груди, затем сверху вниз глядит на нарочито милое лицо.       Чонгук определенно знает, как заставить молодого ангела трепетать.       — Они тебе, между прочим, помогли на экзамене, — Чонгук отводит правое крыло чуть вверх и в сторону, приглашая хлопком ладони по земле расположиться рядом. — И причем ты самолично мне выдал эту информацию, — смеется и не пытается сдерживаться.       — Кто же знал, что ты дотошный привереда, — не стесняется показать язык, только потом плюхается рядом, также вытягивая ноги в сторону пропасти.       — Ты прилетаешь сюда каждое утро и, если повезет, вечер, — напоминает, — по земному времени ты знаешь меня уже год, мог бы и выучить, что я дотошный привереда, — копирует в конце его голос, подается вперед и игриво клацает зубами рядом с щекой Тэхена, чем вгоняет в краску, но вызывает по воле улыбку.       — Ты скрытный! — он прогибается в спине, сохраняя дистанцию, но без зажимов переходит в бой — действительно, за время их знакомства стал раскрепощеннее, живее. — И про себя почти ничего не говоришь.       — У меня скучная жизнь, — Чонгук отвечает беззаботно, ленно.       — Ты живешь на запретных территориях, успел в статусе ангела побывать в Аду и на Земле, а еще ищешь и спасаешь падших, — бурно возражает. — И вообще, почему ты мне ни разу их не показывал? — говорит, возмущается, как с равным.       Хотя они никогда не были равными.       — А ты бы хотел, чтобы тебя кто-либо видел в уродливом и сломленном состоянии? — пресекает спесь строго, на корню — снова таит. — Не думаю. Да и ты просто не готов еще к такому зрелищу.       Тэхен заметно поникает, хотя делает вид, что слова Чонгука его совершенно не трогают. Очень даже. Вот сейчас отчетливо чувствует чужое превосходство. Совершенство, от которого Чонгук завидно отрекается. А он зрит в корень, знает, насколько ангел рядом превосходит его абсолютно во всем.       Рядом с ним Тэхен не первый.       И удивительно, грусть кроется не в этом.       На него не полагаются так, как полагается он.       — И сколько тебе осталось до первого места? — Чонгук аккуратно поддевает крыльями крылья Тэхена, стараясь приободрить и перевести тему.       — Я уже первый, — Тэхен расслабляется и осторожно придвигается, после облокачивается на чужое оголенное плечо, как бы говоря — все в порядке. — Но на следующей неделе состоится дополнительный тест на способности. Он уже точно решит, кто удостоится войти в ряды Высших уже сейчас, а кто попадет в резерв и присоединится с основным потоком. И я бы не нервничал, если бы между первым и вторым местом не был минимальный разрыв. А ты знаешь, мои способности все еще спят. Ничего не помогает.       Возможно, он звучит отстраненно. Просто впервые Тэхен устает. От бесконечной гонки, цель которой перестает оправдывать средства. От вечного райского холода, что не чета здешнему теплу. От правил, порядков и дисциплины. От самого Рая.       Но ни себе, ни кому-либо другому в этом никогда не признается.       — Быстро сдаешься, ангелок, — специально поддевает, чтобы растормошить. — Просто ты не пробовал все методы.       — Это какие же? — в сомнении изгибает бровь и по привычке выпячивает губы.       — Часто для способностей нужны сильные эмоции, — Чонгук наклоняется к нему и убирает маленькую прядку волос за ухо, говорит тихо, размеренно, чтобы его точно услышали и правильно поняли. — Как это обычно бывает у людей.       — Но ведь ангелам нельзя предаваться людским чувствам, о чем ты говоришь? В академии с самых первых дней говорят о важности холодного ума и…       — И по этой причине десятки молодых ангелов теряются в туманах Лимбо, — перебивает нагло, припечатывает хлестко. — Консервативный подход губит всякий прогресс и инновации. А еще смелость мечтать о большем. Твои способности и не раскроются, если будешь дальше следовать наставлениям учителей.       — И что ты предлагаешь? — не замечает, как принимает за истину любые слова, что произносит Чонгук.       Услышали бы небеса, разразились бы праведным гневом.       Как собственные дети смеют усомниться в вековом укладе?       — Какие три чувства чаще всего толкают людей на грехи? Не вспоминай страницы учебников, говори первое, что придет на ум, — отвечает вопросом на вопрос.       — Ммм… — Тэхен прикладывает палец к губам, слегка задевает острием ногтя тонкую кожу, почти ранит. Чонгук от него взгляд не отводит, всматривается пытливо, ждет заветных слов. — Страх, гнев и любовь?       — И что из этого для тебя звучит привлекательнее? — голос понижается, а сам ангел приближается.       Дыхание опаляет ушную раковину.       — Возможно, любовь…? — Тэхен не уверен, обращается полностью в мысли. Оттого не замечает, как его ловят в ловушку из рук и крыльев, нависая интимно, непозволительно для двух ангелов. — Я не совсем понимаю, как это, но должно быть прият…       Фразу обрывают чужие губы, что накрывают внезапно, без спроса. Те нежные, как лепестки небесных лилий, мягкие, как молодые облака, сладкие, как запретный плод в саду Эдема. Слегка влажные касания выбивают твердую почву, отправляют тело в полет невесомости. Может, это все игры разума? Тэхен теряется, не понимает, что происходит.       Что с ним делают.       Движения нарастают в настойчивости. Чонгук сминает верхнюю губу, посасывает, стремясь убрать скованность, кончиком языка проводит по замкнутой линии и переходит к нижней, не больно прикусывая. Кладет ладонь на его щеку, намертво фиксируя — током пробивает от властности. Мог бы что-то Тэхен, все равно бы не сделал — чужие действия дурманят, пьянят вином языческих богов из мифов. Он поддается, сам не знает чему.       И все же сдается.       Нечто тугое и по-приятному острое скручивается в солнечном сплетении, скользит ощутимо к животу, рассеивается у паха. Точно молния бьет в неожиданно чувствительное место. Внизу горячо, внизу напряжено и твердо. До безобразия стыдно. До совершенства желанно.       Вторая рука скользит на талию, а сильное крыло обхватывает спину подобно змею-искусителю. Он стонет, когда тиски затягиваются, а его оголенные участки кожи соприкасаются с чужими, точно такими же — тесно, слишком тесно. Сам с рвением хватается за ткань чужой ангельской туники, пытается держаться. Чонгук сжимает жадно, греховно, будто пытается соприкоснуться ангельскими ядрами — чтобы душа к душе, сердце к сердцу, огонек к огоньку.       Огонь давно общий на двоих, сжирает заживо обоих.       От нехватки воздуха и очевидной невинности Тэхен рефлекторно распахивает губы, чем непременно пользуются. Зачем-то проникают вглубь языком, так несдержанно и пылко. Так настойчиво и горячо. Чонгук языком творит что-то воистину нереальное, точно не существующее ни в каких Вселенных.       Это называют любовью?       Нега растекается по телу, будоражит золотую кровь и крапинками подгоняет ту раскрасить уязвимые до чувств места. Прямо как у человека. Все в нем пульсирует, нутро изворачивается, сам он трепещет, трясется.       Тэхен по-настоящему накаляется.       Крылья жжет, по рукам скользит что-то необузданное, сильное. Щипает фарфоровую кожу, дарит нелюбезно фиолетовые ожоги. Тэхен стонет от внезапной боли и отлипает от чужих губ, утягивая за собой ниточку слюны. Но хвататься за подол чужой туники не прекращает, в невыносимости ее когтями рвет.       Озирается потерянно, уязвимо ловит гордый и довольный аметистовый взор. Не понимает, что происходит — с ним и с ними, чувствует себя маленьким ребенком. Крылья сзади все еще щипает, такая же боль идет по рукам, не прекращает. Хочется позорно разреветься, прямо на глазах у своего идола. Тот все понимает, но притронуться больше не смеет — поддерживает одним лишь зримым присутствием.       По его телу начинают струится настоящие молнии. Фиолетовые, синие, местами и розовые — даже золотые и кристально белоснежные. Те ползут в поединке, крутятся по запястьям и ладоням, друг с другом кусаются, чем задевают Тэхена. От невозможности происходящего с ним он забывает о всякой боли, просто глупо глядит, изучает собственное тело.       Окутанное древней силой, которую в Раю не видели уже незнамо сколько лет.       Разряды электричества вспыхивают, ползут по груди и шее, обхватывают искусственными ладонями лицо — сила будто понимает, что причиняет хозяину боль, пытается утешить хоть немного, пока не найдет свою стабильность. Кружит еще, создает видимый светящийся купол. Давит носовые пазухи раскаленным запахом озона, переключает внимание ангела. А затем разом выстреливает красивой стрелой, прямиком в небо и к звездам, за собой призывая раскатистый гром.       Смертельно красиво.       Тэхен следует за яркими всполохами, с восхищением и шоком ловит первые капли дождя. Холодно. В самый раз. Облака мерцают пурпурными оттенками, затмевают солнце грузными тенями. Атмосфера тяжелая, горячая. Отлично передает настроение одного маленького, но не по лунам сильного ангела.       Небосвод блистает в угрожающем танце стихий, показывает, на что способен Тэхен. А он внезапно для самого себя пугается — того, что с ним сделала проснувшаяся сила.       Того, что с ним сделал Чонгук.       Чем быстрее вздымается грудная клетка, тем быстрее мигает огнями небо. Тэхен загнанно смотрит на Чонгука, как в первую встречу — пятится назад, дальше, к свободе и прежним границам.       Но те, увы, окончательно стерты, и как прежде уже точно не будет.       Плевать на шторм, плевать на Чонгука. Сейчас плевать на все. Тэхен позорно сбегает: падает, пачкаясь в грязи, упрямо поднимается, еле стоя на ногах, и наконец-то взлетает, не переживая о неспокойной погоде.       Та ему теперь подчиняется.       Опять в спешке теряет кое-что важное. Ну точно неоперившийся ангелок. Не слышит слова, решающие далеко не одну судьбу в их промерзшем Раю.       — Ничего, мой милый ангел, ты обязательно вернешься.       Рай с ума сходит от потери контроля.

➷➷➷

      Дни тянутся серной вязкой смолой, кажется, так же тянут за собой и душу молодого ангела — медленно, липко, засасывающе. На деле же несутся вихрями, кадры не успевают сменяться.       Случается многое.       Тэхен сдает тест на способности, благополучно поступает в Высший отряд, становится единственным и первым. Ожидаемого удовольствия это все еще не приносит.       Думал, отчуждение приведет все в порядок, в итоге теряет себя.       Причина тому — Чонгука нет рядом.       Непомерно долго.       — Ким, сегодня на оценку качества прилетает группа херувимов, будь к полудню готов.       Кивает машинально. Эмоций каких-либо нет. Обучение под присмотром архангелов на самом деле себя не оправдывает. Здесь одиноко и более пусто. Лютый мороз.       Окончательно замерзнуть не дают воспоминания.       О запретном, сладком и самом правильном.       Но лишний раз старается себя не тешить напрасными, теперь пустыми надеждами. Пессимистично? Отнюдь. Реалистично. Он прилетал перед тестом к острову — да вот только того не оказалось на месте. За границами впервые было по-настоящему пугающе, так, как написано на страницах исторических многотомников.       Истинная пустошь в облике Хаоса.       Вопрос тогда крутился в голове один единственный — неужели Чонгук от него отвернулся? Впрочем, с того дня он не летал проверять. Не решился. По правде говоря, он не был готов к скорой встрече. Слишком… Просто слишком.       Теперь изводится, мучается.       Живет в канители труда и порядка. Встает еще до захода Луны и сразу на ангельский полигон, отрабатывать способности и приемы. После на лекции, где привыкает к новым бесчувственным лицам. И опять на тренировки. Круг за кругом. День за днем.       Как же его тошнит от системы.       Время до назначенной встречи с комиссией проходит в очередных желудочных спазмах и с пасмурным небом. И все же проходит.       Полдень.       Тэхен перебежкой спускается по мраморной лестнице и, не сбавляя темпа, минует защищенный со всех сторон колоннами корпус. Крылья от измотанности ноют, плечи болят. Голова как затуманенная, с утра раскалывается — перед встречей совсем подводит. Тем не менее идет ровно, статно, не смотрит на провожающие завистью взгляды, не показывает и долю слабости. Спину держит, крылья расправлены, сбавляют мощь несущихся на скорости потоков воздуха.       Ветер сегодня нервный, возбужденный.       Свистит громко, что-то сказать будто хочет.       Увы, Тэхен мало кого последнее время слушает всерьез. Единственная душа, чьи слова долетали до сердца, сейчас далеко, наверняка забыла про него. Если бы не трусливая гордость и стыд за совершенный грех…       — Ким Тэхен? — вычурно, с излишним официозом.       На голос поворачивается, сразу кланяется, опускает глаза в пол. Снизу видит три силуэта, от которых исходит ярко-золотистое свечение, взгляд не спешит поднимать, не положено — всматривается в длинные подолы с вышитыми ангельскими заповедями по краям. Раньше мысленно представлял встречу с кем-то из Первого Лика, испытывал трепет и благое волнение.       Сейчас трясется от фонящей мерзлоты и дурного предчувствия.       — Благослови тебя Мать Прародительница, дитя, какой воспитанный молодой ангел. Давно нас не встречали такими поклонами, — смех мелодичный, но совсем не располагающий — искусственный. — Подними глаза и посмотри в лицо Престолам.       Нутро противится смотреть, но правила Рая не позволяют ослушаться.       Сталкивается одновременно с тремя парами истинно снежных, замерзших глаз. Это даже не земная Антарктида. Это слепая бездна, многоликое отражение Лимбо. Каждый его оценивает, сканирует до последнего перышка — пробирает до титановых костей. Таким глазам доверять не хочется. От таких хочется бежать.       Беги. Беги. Беги.       Набатом, что глушит. Немного выпячивает грудь, разводит крылья и складывает руки сзади замком — чтобы ненароком не выпустить молнии от страха и резкой неприязни. Лица напротив — маски, он надевает точно такую же.       Получается плохо, Первый Лик не обмануть напускным безразличием.       Его читают легко, вероятно, в этом и кроется причина следующих слов:       — Тэхен, слишком не переживайте, мы здесь всего лишь для того, чтобы оценить прогресс. Ничего вопиющего и сверх программы, это обычная процедура в рамках обучения, — говорит третий Престол, мягко-мягко, тонко-тонко, с улыбкой.       Зеркало из льда, что скрывается под веками, говорит красноречивее.       Словам ни грана веры.       Тэхен корит себя за подобные мысли и реакции. Зерно сомнений, посаженное не им, давно прорастает и пускает уже не первые соцветия. Здесь и сейчас особенно пышные, ядовитые. И все же на чужие слова кивает покорно и молча следует за роскошными, отдающими бледным пурпуром крыльями, плавно поднимаясь в небо.       Сражается сам с собой прямо в полете. Чем глубже они летят в густые облака, тем громче разум вопит — что-то не так. Температура стремительно падает, уходит совсем далеко за минус. Сам Тэхен тоже, покрывается голубым инеем, волнением призывает снег: снежинки одна за другой оседают на собственных крыльях, вуалью скрывают и лицо, чтобы не видел никто не ангельских эмоций.       Престолы останавливаются, он за ними. Неминуемо ежится в тонкой полупрозрачной тунике, что больше для отдыха, чем для дальних полетов, и перекатывается с пяток на носки, пытаясь спрятать босые ноги в одеяле из кучевых облаков.       — Вот здесь вам нужно будет продемонстрировать несколько упражнений, — Престолы оборачиваются синхронно и так же разводят руками, указывая на расчищенную область неба перед собой. — Оборонительную петлю, отражающий щит и по части ваших способностей — вихрь. И, будьте так любезны, начните с последнего.       — Хорошо, — хрипит, отчего прокашливается.       В глотке как стекла насыпали.       Пролетает мимо, крыльями чувствует обостренное к себе внимание. Неприятно. Перья встают на дыбы; на загривке, между лопаток и к пояснице пробегает рябь. Дурное знамение. Вопящие шестое и седьмое чувства.       Не поворачивайся спиной, не поворачивайся.       Опять миражом не своим, привычно родным — устами Чонгука. Отмахивается, как от надоедливой серебряной мухи в пик райской жары, концентрирует на кончиках пальцев отдающие пустынной крошкой маленькие воздушные воронки, вспоминает хранящиеся надежно под сердцем чувства, что каждый раз, как в первый, будоражат силу внутри и возводят ту в пик.       Разводит в стороны руки, ладонями к выси, за ними поднимает крылья, готовясь увязнуть в неизбежной, но с недавних пор щадящей боли.       Но вместо обыденной, уже привычной, чувствует иную — боль предательства в спину.

      От тех, кто клялся ему еще до рождения быть ближе, чем всякая Божья благодать.

      Происходит все за один короткий взмах ресниц. Он только успевает распахнуть губы, когда на него наваливаются с двух сторон, фиксируют титановой хваткой руки справа и слева, не забыв сковать и крылья. Больно до одури и раздирающего гортань крика.       Касания жалят змеиными укусами, он дергается, пытается закрутить ладонями молнии. Ему заламывают руки, мнут неаккуратно, совершенно без жалости такие красивые и прежде идеальные крылья.       И словно энергию начинают качать, пятная ожогами чистую невинность.       Страх затапливает, отрезает доступ к кислороду. Он не знает, что с ним делают, не понимает, какого дьявола тут творится.       Почему опять именно с ним Судьба играет в игры?       Так выглядит расплата за грехи?       Но в чем его вина?

В том, что будучи ангелом посмел испытывать чувства, или в том, что недостаточно сделал для Рая?

Стал угрозой для любого из случаев.

      Спереди подлетает третий Престол, опутывает телом впритык и цепляется в стремительно белеющие щеки когтистой рукой, сжимая до густо-золотых, уходящих в медь кровавых царапин. Точно ли это лицо божества, посланник их Матери Прародительницы? Больше выглядит чудищем, чьей-то проекцией — нереальной, отвратительной. Весь из себя испускающий смрад смерти костлявой. Вечную мерзлоту. Глаза Престола закатываются, наливаются белым, до конца безликими становятся — теряют даже зрачок.       — Не сопротивляйся, дитя, ты служишь воли семи серафимов, — тянет по-прежнему сладко, обманчиво мягко, чем в больший ужас вгоняет. — Все на благо Рая, просто прими свою Судьбу.       Ответить не может, захлебывается в хрипах и активно выделяющейся слюне. Чувствует, как кожа становится тонкой, высыхает, как начинает выпадать перо за пером, делая крылья облезлыми, беззащитными. Его неестественно побелевшую челку тянут назад такие же мерзкие руки, не чураются оборвать несколько нежных на ощупь локонов. На теле нет места, которое не жжет. Горит все. Ощущения, будто наживую скальп сдирают.       Страшно. Страшно. Страшно.       Кто-нибудь, помогите.       И точно на последнем издыхании, прежде чем к нему прислонятся губами, ядро внутри разрывается, мощным взрывом выплескивая непосильный даже для Высших заряд. Вспышка слепит, звук рвущихся заряженных частиц глушит, сотрясает весь Рай, импульсом доходя даже за границы запретных земель.       Прямиком к своему адресату.       Лишь благодаря чуду Тэхен еще соображает, как-то шевелит конечностями. Пользуется замешательством, пока никто не приходит в себя, срывается быстрее облачных стрижей, силовой волной выпуская в лица круговую молнию.       Паника выжигает легкие, лишая его возможности дышать. Она и не нужна — на голом адреналине держится, перебирает крыльями быстро. Те тоже жжет. Тэхен продолжает пылать. Заживо, даже внутри.       Очень больно, невыносимо.       Но сил нет даже на всхлип. Внутри магия затухает, мигает, заставляя оступаться в полете. Но он же упрямый. Лопатки сводит, вороновидными частями крыльев шевелит до изнеможения.       — Ты почти пал, дитя, нет смысла тянуть, — долетает издалека звучным хором, так громко, обезнадеживающе, — остановись.       Никогда.       Следует наощупь, по интуиции. Шарит слепо дрожащими обожженными руками, на которых все еще индевеют испугом кончики пальцев. Вены пульсируют, изнутри колются — хочется вырвать. Так больно. Больно. Больно. Больно. Застилает сознание, но сердце просит продержаться совсем немного.       Вот же оно, облачное течение.       Пожар с каждым взмахом крыльев усиливается. Даже верный спутник ветер не может подарить прохладу, не может помочь. Тэхен надеется и не в стихии отыскать свое спасение.       В небесном острове, где живет спаситель падших.       Пускай в прошлый раз тот на зов не откликнулся.       Беззвездная чернь за облаками. Светящаяся крошка за горизонтом. Та самая? Слезы катятся на грани облегчения и истерии. Мелькает мысль, что это последнее, что он видит перед собственной смертью. Перед падением. А Чонгук ведь просил падшим на остров не прилетать.       Границу пересекает практически падая, держа сознание на грани. Сзади к нему тянутся длинными крыльями, буквально дышат в затылок. Пожалуйста, всего пара метров… Вот остров, вот его спасительные объятия. Ну же, еще немного. Крылья ловят за крайние перья, поводьями тянут назад — почти вырывают.       Тэхен мутнеющим взором видит стремительно сближающийся силуэт, черный с крыльев до пят. Бредово знакомый. Ангельское ядро тянется навстречу, дрожит — его как раз отпускают.       Силуэт проносится истинным смерчем, собирает за собой столпы дыма. Где-то горит. Тэхен на автомате пролетает еще несколько метров, опирается руками на ветер, проминая ладонями едва ощутимую оболочку. Глаза застилает пот, собственная кровь и нескончаемые слезы.       Впервые делает вдох.       Поворачивается, скользя заплетающимися крыльями по фиолетовым тучам. Моргает раз, моргает два. Впадает в горячку, не иначе: видит летящие ошметки, видит разодранную плоть и вырванные силой лица. И много черноты. Вокруг собирается едкий туман с примесью кислого запаха, вдыхает и кашляет, привлекая к себе внимание.       Безумием кажется обеспокоенный аметистовый взгляд.       Будто вся Вселенная сужается, срывается к нему одновременно. Смазанные пятна попеременно гонятся друг за другом, остервенело цепляются до звериного рыка. И все ради него — во благо или во вред? Его мутит, Тэхен ведет головой. Снова моргает, смотрит вперед на два смольных крыла.       Кому они принадлежат, чьи они — свои или чужие?       Вспышка. Ослепительный столп электричества. Запах гари и оседающие на руках черные перья.       А в конце кромешная темнота под веками.       Он отключается и летит камнем вниз.       Вот так падают ангелы?

➷➷➷

      — Ангел мой, просыпайся, — слова льются ручьем. — Тебе пора возвращаться, — теплая большая ладонь зарывается в распущенные волосы, нежно и мягко массирует кожу головы, лаской будит.       Так не хочется открывать глаза. Повсюду пружинистая перина, ненавязчивый щебет певчих птиц и запах душистых трав. Нос немного щекочет. Он морщится, тянет улыбку, следом ленно и крылья. Их тоже любовно гладят, зарываются в перья, чешут гладкую кожицу, отчего хочется зажмуриться крепче и обратно провалиться в сон.       — Ну же, ангелок, — хриплый смех. - ты мне нужен.       Мелодичный тенор, до щемящего чувства под грудью знакомый. Притягательный. На него не может не откликнуться.       Тэхен так скучает.       Открывает один глаз, второй, тут же жмурит обратно — лазурь сразу же солнечные лучи собирает. Стонет, трется носом о что-то мягкое, точно перья, вдыхает сахарный запах и в конце улыбается.       Не хочет выбираться из укрытия.       Тогда в ход вновь идут чужие родные настойчивые руки. Поглаживания сменяются щекоткой, ненавязчивой, но ощутимой — тут уже не сдерживается, сразу заходится смехом, валится из мягкого кокона прямо на землю. От той исходит тепло, веет жизненной силой.       Так хорошо.       Замечательный сон.       Сквозь смех, не свой, слышит перезвон журчащей воды. Чувствует брызги на щеках — вот это на быль уже не похоже. На пробу вытягивает крыло в сторону звуков, окунает без страха — холодно, мокро.       Чересчур осязаемо для грез.       Распахивает глаза резко, натыкается на отдаленно знакомый и все же не до конца известный пейзаж. Мощные столпы водопада в нескольких метрах, огражденный мелкими гладкими камнями водоем, сверху вид на выжженное жаром поле, изученный уже до дыр.       Сердце заходится бешеным стуком, порыв ветра сразу закручивает челку.       Таит дыхание и оборачивается.       А там по-прежнему нежные и одновременно проникновенные глаза.       Таинственные аметисты, что наизнанку и душу, и тело.       — Доброе утро, Тэхен, — сколько не слышал имени из этих уст.       — Чонгук… — на грани сорванного вдоха, до волнений чуть ниже желудка.       — Стоило позволить тебе сбежать, так ты сразу угодил в передрягу, — слабая улыбка, плавное касание до кисти.       Тэхен хмурится спросонья, не понимает, о чем речь. Опирается ладонями в траву, сначала окидывает бегло невиданное ранее ответвление, что не прячут чужие крупные крылья: целый коридор, сокрытый ветками небесной ивы, рядом, только рукой потяни, углубление в виде полупещеры, что прилегает к песчаной скале, которая оказывается увитой снизу неизвестными символами; в пещере набросаны подушки, одеяла и ангельские перья - неужто это и есть его защищенное укрытие?       — Что произошло? — сипит, прокашливается, на что ему оперативно подают кувшин с водой — святая или нет, Тэхен ту выпивает залпом до конца, даже ловит пальцем стекающую с подбородка каплю и собирает губами.       Он словно перегрелся и теперь пытается избавиться от жара.       — Ты не помнишь? — Чонгук поджимает губы, садится на корточки напротив.       И смотрит так пристально, с сожалением.       Веки смыкаются. Боль. Веки распахиваются. Запах гари. Машет ресницами, дрожит ими. Падение. Вереница кадров проносится прытко, хлыстом бьет наотмашь, прямо по фарфоровым щекам.       — Нет, это дурной сон, не может быть, чтобы… — активно трясет головой, пальцами рвет траву.       — Ангелок, ты не поможешь себе отрицанием, это сладостный яд, — и смотрит так неоднозначно… Почему тот так смотрит? — То, что случилось…       — Нет, не говори, молчи, — принимается судорожно щупать себя, искать каждую незажившую рану, что на идеально чистом нетронутом теле все равно ощущается настоящей грязью. — Я не пал, нет, нет-нет-нет, — чередой лепета, сквозь навернувшиеся слезы.       С блестящим безумием в глазах принимается крутиться, цепляться за перья в поисках проплешин и чернеющих кончиков. Делает больно себе, порывается выдернуть кристально белоснежный покров. Не внемлет собственному зрению, видит картинки из недавнего прошлого, где его хотели убить.       — Конечно, ты не пал, — его останавливает крепкая хватка за плечи и твердый, но бережливый тон. — Не пал, — повторяет, чтобы точно отпечатать на подкорке. — Ты просто увидел истинное лицо Рая.       — М-м, — мычит в протесте, отказывается верить. — Нет, этого не может быть.       — Очнись, Тэхен, — голос повышает, встряхивает, хватку не разжимая. — Высшие сотворили это с тобой, ты был бы мертв, если бы я не успел, — делает акцент на нем специально, не пугает — пытается донести истину. — Рай уже давно не прежний.       — Это не по-настоящему, я просто устал, мне приснилось, — в груди громкое «тук-тук», «тук-тук». — Первый Лик никогда…       — Не веришь своим воспоминаниям, посмотри тогда на мои, — отстраняется резко, лишает тепла.       Тэхен замолкает, расширенными зрачками следит, как Чонгук отходит к водоему, следом погружается в тот по колени, взгляда не отводя. Разводит в стороны широкие крылья, натягивает их грузным навесом, бросая тени на водную гладь. Хрустит незаметно шеей — Тэхен замечает даже эту деталь.       Время замедляется.       Он смотрит вперед и не верит в то, что видит.       Он смотрит и не понимает, как ему дальше после этого жить.       Белые крылья, некогда сияющие светом, на глазах становятся воплощением прародителей тьмы. На белом полотне кляксой за кляксой появляются черные точки, мажут от кончиков, поднимаются выше, по первому ряду перьев, затем по второму и третьему, уходя вглубь под кожу. Тьма рисует узоры, будто заживо сдирает светлый окрас, как оказалось, неправильный. Белоснежная пленка лопается, змеей сбрасывает отмерший слой. Впредь ненужный. Чернь идет дальше, переходит на волосы, что из благородного золота вытекают в густую смолу, до корней охватывая. Вслед меняется и силуэт: Чонгук весь становится больше, внушительнее — не чета прошлому облику.       Этот Чонгук пугает.       Этот Чонгук будит то, что спало в его сердце за семью печатями.       Узел в животе до конца не закручивается. Все неуместные чувства улетучиваются, а Тэхен несдержанно охает, когда к нему поворачиваются спиной, по воде скользя тяжелыми крыльями.       От воды идет свет, от Чонгука — на выдохе хрип. С его затылка ползут глубокие черные полосы, зияющие до мышц разрезы, охватывают всю мощную спину, особенно лопатки и ниже, уродливыми шрамами грызут поясницу, из-под ткани виднеются и на ягодицах, спускаясь по ногам до самых пяток. Картина ужасная, трагическая и говорящая. Раны не просто молвят, кричат.       Мучали долго, на износ.       В этих линиях борьба не про жизнь — про настоящую смерть.       — Вот насколько жестоким бывает Рай.       Тэхен и секунды не думает, с разбега прыгает в воду, собирая мурашками контраст природной прохлады. Оставляет между ними полушаг, страшится по новой сделать больно — не ведает, что раны не свежие, давно уже не болят. И все равно аккуратен: мечется короткий миг, отслеживает интервалы чужого дыхания и обнимает в итоге за шею, робко, трепетно и с должной заботой, лбом соприкасается с чернявым затылком. Выдыхает в чуть серую по сравнению с собственной кожу, ведет по ключицам с другой стороны подушечками пальцев.       Не чурается запятнаться в грязи.       — Мне жаль.       Не его ошибки, не его поступки. И все равно ощущает вину. За то, что истинно верил в слепые идеалы. За то, что был частью этой системы. За то, что сопротивлялся и не прислушивался, когда ему между строк кричали не хуже, чем сейчас кричат былые шрамы.       — Не стоит жалеть, в том нет ни моей, ни твоей вины, — Чонгук склоняется к его ладони, трется щекой, и отстраняется, чтобы развернуться — и глаза в глаза, грудь к груди. — Это всегда больно, когда твои идеалы рушатся. Иногда это проходит бесследно, иногда — оставляет напоминания. Такие, как эти, — изгибает крыло и подносит к их лицам самый край, являя матовые переливы угольных перьев.       — Как ты пал? — Тэхен страшится, но спрашивает.       В груди все сжимает, так больно становится. И не за себя — за падшего напротив, прямо перед ним.       — Как все после меня. За то, что я другой, — аметисты смотрят в душу, привораживают. — Ты знаешь систему — в Раю не бывает ошибок. Не было, пока отлаженный механизм не повернул в другую сторону, — облизывает губы. — Я поглощаю чужие способности, а не вырабатываю свои. Этакий внезапный зигзаг в прямой линии. Помеха. Это напугало Первый Лик, — жмет обыкновенно плечами, словно обсуждает погоду, а не травматическую историю жизни. — То, на что я способен, не поддавалось их знаниям и установленным правилам. Проблему хотели решить просто, ты видел, каким образом.       Услышанное шокирует, захлестывает с головой. Тэхен цепляется за фразы и тихо, едва различимо сипит:       — Ты… — не может поверить в силу, что в живой плоти стоит перед ним.       — Я первый павший ангел, — хмыкает, затем тянет уголки губ в какой-то гордости. — Первый, кто осмелился пойти против правил и выжить.       — Как тебе удалось? — теперь он боится касаться не из-за возможности причинить боль.       Сам ее боится получить.       Перед ним такое могущество.       Неидеальный идеал.       — Благодаря чужому страху и неведению. Мои способности уже поглощают, Тэхен. Их нельзя поглотить в ответ. Но не скрою, ты видел, — кивает назад. — Просто не было. Сил от меня не получили, только безвольное тело, выбросили за границами и канули, видимо, надеясь, что я не продержусь в таком состоянии и минуты. Но я продержался. Смог создать этот остров, здесь же залечил себя. Дальше решил искать падших и пробовать спасти, как чувствовал, что история не раз повторится. Здесь я тебе не врал.       — Еще падшие действительно есть? — это теперь не интерес, настоящая обреченность.       — Увы, — перекладывает руки Тэхена на плечи и укрывает их в просторный купол из крыльев — вокруг сразу ночь наступила. — Не думаю, что ты захочешь вернуться назад. Я не пущу тебя. Поэтому скоро ты познакомишься с ними, сам убедишься.       Звучит не плохо. Но и не хорошо. Слишком много событий за короткие полтора месяца. Тэхен не знает, что думать, какие решения принимать. Он в растерянности. Все, в чем он лично уверен — в их связи, одной на двоих. Чонгук по-прежнему тайна, но единственно верный якорь. Надежный. С ним спокойнее, от него исходит единственный источник тепла в промозглом Раю.       И все равно это тяжело.

      Принимать решения, когда твой мир рушится, а сам ты лежишь под грудой его обломков.

      — Скажи, — цепляется за предплечья отчаянно, до вмятин на коже. — Как мне быть?       Завис над пропастью, не знает, кто он теперь. Отреченный ангел или падший, что так и не пал? Не с Раем, но и не один.       Парит где-то между.       — Позволь себе просто быть, — Чонгук отвечает до банального просто, — рядом со мной. Сейчас тебе кажется, что ты потерял все, но я обещаю тебе — ты приобретешь гораздо больше. Под моими крыльями тебе ничего не грозит, мой милый ангел.       Слишком.       На него обрушивается то, что прежде он никогда не испытывал. Боль, страх, горечь, облегчение — стеной придавливает внизу. Ангельское ядро внутри снова резонирует, отдает по телу вибрациями. На небе собираются тучи, на его лице — слезы.       От новых эмоций рвет.       — Тихо, не дрожи, — проникновенным шепотом в губы, руками на щеках. — Почувствуй меня, — растирает пунцовеющую кожу, нажимает несильно на припухлость, подгоняет кровь. — Почувствуй мои касания, мой пульс, — пальцы задевают спинку носа, скользят под веки, стирая крохотные капли, ощупывают скулы, подбородок, губы. — Раздели со мной новое, не бойся.       Отпечаток вишневых губ на губах, аккуратный, невинный. Характерный чмок, несколько раз повторяет. Еще и еще. Поддевает верхнюю, языком лижет нижнюю. Мокро. Сладко. Хватает за затылок трепетно, нежно. Пятерней зарывается в густые пряди, слегка оттягивает, поворачивая голову. И проникает глубже.       Чужой язык сладостью на его. Вот это новое чувство — приятное. Скользит вперед и назад, старательно проходится по каждому рецептору, кончиком упирается в щеку, потом обратно. Сплетается, прижимая к себе, выбивает новый стон.       И так бестактно отстраняется.       Губы колет, кожицу немного щиплет — но Тэхену мало, он протестующе мычит и тянется следом за ниточкой слюны.       — Сделай, — сглатывает, хватается за ткань на груди и сжимает, — сделай так еще раз.       Приятно, сделай приятно.

Заставь забыть, каково стоять над пропастью.

      — Поцеловать? — обжигает ушную раковину, поддевает лбом висок. Тэхен что-то мычит нераздельное, пока в голове выводит красивые звуки «по-це-ло-вать». Кажется, это что-то из людских грехов. Такое же привлекательное. — Ответь, дай дозволение.       — Целуй, — поддается пороку, снова творит нечто неангельское.       Требует.       К нему бросаются с напором, он робко, но тоже делает первые шаги — цепляется в чужие пряди, пропускает меж пальцев точно черный шелк, и подается языком навстречу.       Их губы сталкиваются немного нелепо, неаккуратно — задевают подносовой желобок, красят мокрым отпечатком под подбородком. Но в итоге друг друга неизменно находят — встречаются в желанных, горячих — словно карательное пламя на одре Страшного Суда — касаниях.       Чонгук жадно, голодно жмет его к себе, словно поглотить, растворить целиком в себе жаждет. Одну ладонь перемещает на щеку, другую — аккурат между лопаток, на самое уязвимое ангельское место. На основание крыльев. Коленом раздвигает сжатые ноги и фактически садит себе на бедро изящное, но истинно сильное тело. Стискивает ревностно, от напора движений расплескивает воду, отчего нижние ткани обоих с концами мокнут и прилипают к горячим телам, подчеркивая их бесстыдство.       Тэхен весь гудит, не знает, куда деть бурлящую в нем энергию. Хватается то за крепкую шею, то остротой ноготков проходится по литым мышцам спины. В итоге осуществляет давнее озорное желание, что лишь пугливыми мыслями мелькало под покровом ночи — цепляется в сильные, напряженные под собственным весом крылья. Больше не ослепительно белые, но и без этого не менее великолепные. Непризнанный шедевр, написанный в истоках Хаоса и Тьмы.       Перья мягкие, нежные, немного прохладные. От глубокого дыхания Чонгука дрожат в такт, вздымаются вместе с грудной клеткой. Подушечками гладишь, снизу поддеваешь — очень легкие. Но потянешь одно, непременно почувствуешь текущую крепость и силу в корнях, где живет настоящая ангельская стать. Могущественная, древняя, способная на себе держать все мироздания.       Тэхена натурально мажет.       Нетерпеливо проезжается пахом и ягодицами по твердым мышцам, неминуемо от этого робеет. Но не может прекратить тянуться навстречу, отдавать то, что собственнически берут.       Они не говорят, с легкостью общаются без слов — через несдержанные прикосновения, через приглушенные всхлипы и мокрые хлюпающие звуки меж истерзанных губ. В груди опять растет что-то опасное, уже непосильное для тисков — вот-вот и взорвется. До расщепления частиц магии совсем ничего — не хватает лишь малой детали.       Как хорошо, что у него теперь есть тот, кто всегда безошибочно угадывает все его настроения.       Падший смыслит в человечности гораздо больше, чем их вместе взятый Рай.       — Позволишь, ангелок? — Чонгук поддевает указательным пальцем узелок на тунике, тянет по плечу и опускает к предплечью — медленно, чтобы его могли остановить.       Но Тэхен не останавливает.       Ему сейчас слишком до звезд под веками и горячей череды ослепительных молний.       — Я теперь полностью в твоих руках, — Тэхен откидывается на чужое крыло, что так и продолжает поддерживать сзади, и расслабляется, позволяя стянуть с себя верх, оголиться. — И твоих крыльях. Я доверяю тебе.       Громче всех Райских заповедей.       На лице Чонгука довольная улыбка — широкая, яркая. Мажет губами в благодарность по щеке, тянет ткань дальше и за ней по пятам прокладывает влажную дорожку. На шее, груди, в центре живота натурально горит — но не болезненно, не обреченно, как на грани смерти. Напротив, исцеляюще, с рассеивающимися по телу томлением и колючим приятным напряжением.       Прохлада воды под ласками ветра робко кусает за щиколотки, икры и внизу живота. Когда умелые руки доходят до области паха, Тэхен утыкается лицом в изгиб шеи и кусает губу, в голове очередное — слишком, слишком, слишком.       — Как называется то, что мы делаем? — борет робость искренним интересом, от неизведанного зажимается.       Не признает, но страх неизвестности глубоко сидит в груди.       — Любовью. Это называется любовью.       Лю-бо-вь.       Повторяет вслед слог за слогом, чуть искажает звук в конце — слово ему не знакомо, знакомо чувство. Это оно теплится между ребер, ускоряет темп сердца и притягивает творить бесчинства? Очень похоже.       — То есть мы не грешим? — прежние установки всплывают на задворках сознания, срываются с уст быстрее, чем он успевает пресечь.       — Да разве же любовь считается грехом, мой милый ангел? — большими пальцами массирует косточки таза, сгоняет к паху кровь, дальше легким движением стягивает газовую ткань и плавно пускает ту по воде, теперь имея наглость лицезреть полностью нагое, в отличие от собственного — идеальное тело.       Друг в друге не видят погрешностей, как удивительно.       Тэхен кивает, бурчит в ключицы невнятное. Но неожиданно черпает силы — точно ангельское ядро рвется наружу, подтягивается вверх за крылья, чтобы приподняться с вытянутого бедра и ухватиться за промокшую насквозь от их напористых движений белую тунику, почти такую же, как секунду назад у себя. Уверенно, с ощутимым рвением сдергивает, рвет ту окончательно, ладонями припадает к упругой сильной груди — обнажен теперь не только он.       Вязнет пальцами в песке под водой, нуждающе тянется к распахнутым устам с застывшей ухмылкой. Тянет такую же в ответ — ему понравилось целоваться. Вода от постоянных передвижений исходится волнами, громкими хлопками бьет тела. Тэхен не рассчитывает, опрометчиво мажет постыдно оголенной плотью по напряженному прессу, сам шипит от соприкосновения бархатной головки со стянутой от влаги кожей, вызывает зеркальное шипение — Чонгук тоже отзывчивый, тоже горит от невинных касаний неискушенного ангела.       Что же с ним будет, когда он искусится?       Ядро не выдерживает. Вместе с проступающей перламутровой жидкостью, что густо пятнает чужой живот и грузными каплями падает на лобок, высвобождает удушающую энергию, импульсами устремляет ту в небо через своего проводника. Тэхен стонет от смеси жалящей боли, стыда и открывшегося наслаждения. Удлинившимися когтями рвет серебристую кожу, пачкаясь в темно-золотистой крови, дергает резко крыльями, на которых уже вихрится оглушающей мощью ураган, не может прекратить испускать электрические заряды, освещая все пространство фиолетовыми вспышками.       — Много, — пытается удержать захлестнувшую силу, запрыгивает на Чонгука, опираясь всем весом — его колотит, переполняет под самый край — кажется еще чуть-чуть, и он устроит Раю апокалипсис.       — Давай, ангелок, не сдерживай себя, — Чонгук целует под скулами, под линией челюсти, растирает обнаженную спину от дрожи и поглощает лишнюю силу, напитываясь. — Я не дам тебе взорваться.       Протяжный стон. Тело к телу. Его обнимают крыльями, пускают по ним серебристые нити, сажают на цепь прорезавшийся бескрайний поток. Ладони скользят к ягодицам, сжимают — гром раскатистым выстрелом сотрясает небосвод, молнии слепят глаза. Тэхен прогибается в пояснице, подставляется под руки по-нежному грубые, плавится от запретных касаний. Те нарастают в настойчивости, оттягивают упругие мышцы в стороны, мнут, проскальзывают между и массируют крайне чувствительное, уязвимое.       Спину остаются держать только крылья, руки блуждают самостоятельно, изучают желанное тело: Чонгук одной продолжает ласкать бледные ягодицы, дразня пульсирующий от возбуждения анус, а второй скользит между их животами, обхватывает твердую плоть — его и собственную, двигает коротко кистью вверх, потом вниз.       Разорвет. Его сейчас точно разорвет.       Глубокий поцелуй. Холодящие объятия чужих светящихся неоном нитей. Они так интимно близко друг к другу, откровенны в проявлении чувств. Тэхену голову дурманит. Настойчивые касания бурю внутри унимают, разжигая другую — не магией, страстью.       Любовью.       Чонгук сбавляет напор его силы, не дает перегреться. От столкновения двух противоположных полюсов расходятся искры, что все же подбрасываются рваным потоком ветра и достигают небес, проливая освежающие капли дождя.       — Почему это… — стон, — …так приятно?       — Потому что между нами связь, — движения кисти ускоряются, давление усиливается. — И так на Земле люди ее проявляют, — губами прислоняется к плечу, всасывает тонкую кожу и снова целует. — Тебе нравится?       — Да, — сбивчиво, глотая случайно сладкую небесную влагу. — Но там все так горит, — стесняется говорить прямо, но знает, что его прекрасно поймут.       — Ох, мой милый ангел, — шипит искусителем, — сейчас мы это исправим.       Все прекращается. Опять около грани, когда вот-вот — и нега. Тэхен сразу хмурится, приподнимает в недовольстве веки, но тут же смыкает обратно, когда чувствует, как опора уходит, а его подбрасывают ввысь.       Одним движением так, словно вес его не больше пера.       Не обращает внимания, как нелепо барахтает в воздухе руками и шевелит крыльями, только успевает ртом хватать кислород, грузные капли и легкую панику. Его застают врасплох. Полно, что ангел, у которого крылья, полно, что внизу уже ожидают объятия и на самый крайний вариант — гладь воды.       — Ч-чонгук! — вскрикивает, призывает новую вспышку. Жмурится, осознает, что крылья подставить под ветер не успевает, падает, но его ловят — всегда будут ловить.       Никогда не позволят пасть.       Черные крылья навесом скрывают от разразившегося ливня, позволяют дышать и прийти в себя. Тэхен смаргивает с ресниц дождевую росу, выдыхает с хрипом и упирается ладонями в купол, будто под крышу. Вдох, выдох, вдох. Вдруг осознает, в каком положении он находится, стонет — снова в стыде. Огромном и до бесконтрольного мощном.       От откровенной позы, в которой он восседает на крепких плечах.       Чонгук на него глядит снизу, из-под смольной челки мерцает хищно аметистами, по-доброму смеется. Сразу опаляет дыханием всю область паха и все еще твердый член. Тэхену не только щеки, вместе шею, грудь и плечи печет от такого разврата: его бедра идеально вмещаются на чужие плечи, его плоть, которой он даже сам никогда не касался, в миллиметре от малиновых губ. Те растягиваются в довольстве, неком нахальстве, что Тэхен прежде в чертах Чонгука не видел, ловят молочную каплю предсемени, дальше смакуют языком и мычат от наслаждения.       Высшие силы, что с ним хотят сотворить?       — М-ха, Чонгук, — кусает губу, высоко и громко стонет, перебивая почти криком грозу.       По невинно-розовой, аккуратной головке члена пускают слюну, облизывают подобно запретной сладости — так же голодно, с торопливой одержимостью. Гибкий язык проходится по уретре, поддевает дальше крайнюю плоть, отодвигает и начинает облизывать быстро. Капли густо текут, по крыльям над головой усиленно стучит ливень — это звучит в мыслях так стыдно, так порочно, но Тэхен не перестает получать удовольствие от того, как чувствует его природа.       Мокро, душно и влажно ему.       И совершенно зеркально ей.       Снизу все чавкает, течет — он боится даже мельком взглянуть на это похабство. Плоть обволакивают влажные стенки полости рта, он весь трясется, опять стремится к разрыву. Только этот больно не делает.       Приятно. Очень приятно.       С характерным чпоком его член выпускают из хватки, удовлетворенно облизываются и хлопают мягко по пояснице, заставляя перевести взор.       — Приподнимись, — сипло, но четко. Тэхен смотрит потерянно, в упор, не понимает, зачем и куда ему приподняться — он же и так уже в высшей точке, вон, макушкой упирается в чужие крылья. В поисках ответов бегает от алеющих фиолетовых радужек к запачканным в его выделениях губам, подвисает еще сильнее. Чонгук отрезвляюще прикусывает рядом с паховой складкой и отвешивает короткий шлепок по ягодице.       — Ты… — возмущенная карминовая крошка высыпает на щеках.       — Не стесняйся, мы не делаем ничего постыдного. Давай, я хочу успеть тебе показать каждую возможность в нашем новом, — выстанывает нетерпеливо буквы. — Просто приподнимись, я тебя направлю.       Он подчиняется, не успевая разойтись в сомнениях.       Зато растворяется сразу же в блаженных судорогах, когда его подтягивают под ягодицы и усаживают на свое лицо.       — Черт! — ругается вслух впервые за жизнь — у него с Чонгуком все впервые.       Чужой язык сразу же проникает глубоко, не дает опомниться. Тэхен змеей начинает извиваться, ерзает, отчего делает лишь до одури хуже, хочет уйти от чрезмерно стимулирующих движений. Его распирает. Мышцы под настойчивым напором растягиваются, становятся податливыми, мягкими. Вход припухает от чмоков, посасываний и невесомых укусов, пульсирует и содрогается от поступательных движений.       Он не выдерживает, когда нос упирается в мошонку, а губы втягивают вакуумом края. Кричит, снова выгибается дугой и выбросом энергии сбивает плетение черных крыльев, окуная их обоих в дождь. Ствол пульсирует, содрогается, и из уретры вылетает вязкое семя. Вот она, долгожданная нега. Столпы ливня быстро скрывают следы наслаждения, смывают плотные послеоргазменные выделения — те пеной теряются в бурлящих потоках.       — Вот так бывает хорошо, когда позволяешь себе просто жить.       Оба ангела намокают, но не чувствуют странность от влаги. Без того вспотевшие, растрепанные, они только ярче сияют чувствами в бликах многочисленных капель. Крылья становятся еще тяжелее, столпы воды тянут их вниз, с особой настойчивостью — стихия словно просит разошедшиеся души заземлиться.       Тэхен, не дожидаясь особой учтивости, ловко спрыгивает с плеч в воду, окунает их волнами и шаловливыми брызгами — хуже не станет, они мокрые до оснований перьев.       Ополаскивает горячее лицо, сбивает температуру на щеках и лбу. Хочет обернуться, но к нему тихо подбираются сзади, окольцовывают талию и ненасытно прижимаются вплотную, твердой плотью проходятся меж бедрами — ненамеренно, но вновь дурманяще.       — Я еще не показал тебе главное, а ты уже убегаешь? — Чонгук игриво кусает мочку уха, когда Тэхен настойчиво отстраняется и разворачивается к нему лицом, чтобы следом обнять за шею, но сохранить немного расстояния.       — Ты разве не устал? — он сам — еще нет, хоть и накатывает невесомая ленность.       За чужое состояние просто не может не переживать.       Не после увиденного и лично пережитого.       — От тебя невозможно устать, — ластится, — особенно когда ты такой отзывчивый, мой милый ангел.       — И все же, — ладонью упирается в чужой лоб, пресекает попытки зайти дальше. — Твоему организму нужен отдых, ты так долго, — запинается, — держал меня на весу. Это кажется, что все отлично, на деле…       Отговорки не срабатывают.       — Тэхен, посмотри сюда, потрогай, — обхватывает его ладонь и ведет к своему возбуждению, дает почувствовать каждую складку, каждую вену. — Серьезно думаешь, что мое тело устало?       Перед ним не ангел падший, дьявол-искуситель.       — Ладно, но делать это под дождем и на открытой местности, — и снова не дают выдумать причину, перебивают.       — В чем дело, ангелок? — обращением уже не смущают, только душу ласкают. — Когда я тебя вылизывал, тебя не смущала обстановка вокруг.       — Да тише ты! — шикает и пальцами смыкает нахальный рот. — Думаешь, раз теперь не надо скрывать свою сущность, я от тебя все стерплю? — стерпит, но брови все равно сдвигает к переносице, являя недовольство.       — Ау, оказывается, у моего ангела не только острые ноготки, но еще и зубки, — строит умилительную мордашку и выпячивает губы, но после сразу меняется, возвращает собранность, твердость. — Если серьезно, Тэхен, то в чем дело? Не скрывай от меня ничего, это важно.       — Следы от моих ногтей еще не сошли, — а вот и причина резкой зажатости. — Не улыбайся, здесь нет ничего веселого. Я забываюсь и причиняю тебе боль.       — Нисколько, — Чонгук перехватывает его худое запястье и подтягивает ладонь к лицу, губами прислоняется к подушечкам в уверенности. — Смотри, — и хитринки в глазах.       Специально насаживается губой на тонкое острие, разрывает кожицу. Золотистая, темная от высокой концентрации силы кровь тут же срывается крохотной каплей, бежит по подбородку и теряется по шее. На глазах Тэхена рана сразу затягивается, а Чонгук в конце слизывает собственную кровь с острого кончика и погружает палец в рот. Головой насаживается медленно, облизывает тщательно, словно кожа нектаром пропитана. И нравится же ему смаковать… Тот смотрит лукаво в затуманенные поволокой глаза, открыто провоцирует.       А Тэхен уже и так готов пойти ради него на все, что угодно.       Потому что видит в аметистовых омутах — там такие же намерения.       — Видишь, все в порядке, — плавно проговаривает. — На любой другой поверхности моего тела они заживут так же, просто чуть медленнее. С падения больше никто не смеет оставлять на мне шрамы.       На последних словах небо дрожит уже не по воле Тэхена.       Чонгук зачесывает мокрую челку по направлению к затылку, слегка ту прожимает и отходит назад, недалеко, всего лишь на шаг. Опять приковывает к себе все внимание. Тэхен даже не пытается что-то сказать, смиренно лазурью считывает грациозные взмахи, ждет, когда Чонгук сотворит задуманное.       И в первую встречу это во взгляде угадывалось — у того всегда получается.       Вымокшие под ливнем иссиня-черные крылья с хлопком распахиваются, скидывают фонтаном мерцающие капли, оставляя лишь мизерные алмазные крапинки на каемке плотного покрова перьев. Несколько рядов тех, вплоть до пуха, встают на дыбы, топорщатся, пропуская по жилам на коже притупленный пурпурный свет. Он выползает за пределы силуэта, идет кругом по берегу, за собой обращая все в звездное небо. И чем дальше простирается, тем выше вытягиваются крылья, наяву растут вширь, хлопками подгоняя рост.       Теперь они кажутся неподъемными, несуществующими, по-королевски величественными. Крылья Тэхена на фоне этих махин смотрятся шуткой, как если бы голубя посадили рядом с беркутом. И он от этой разницы, от тяжелых, но уверенных взмахов и громких хлопков, от зрелища целиком…       …возбуждается.       Примагничен, окончательно пленен.       — Что это? — томно, охрипше.       — Иллюзия. Чтобы нас ничто не беспокоило, — Чонгук толкается языком в щеку и расправляет руки.       Вокруг только тьма и бескрайняя чернь космоса. Только сверху неизменно продолжает идти дождь — но теперь более сдержанный, теплый и ласковый. Два тела в покрове искусственной ночи и звездных бликов сталкиваются вновь — будто им еще до сотворения мира предписали друг друга.       Крылья сплетаются, теряются взаимно в объятиях: свет и тьма перекликаются в танце, борьбу не ведут, взаимно дарят поддержку. Поцелуи по мокрой коже дымом испаряются, следами впитываются до внутренностей. Отдаются страсти забвенно, требуют остальной мир подождать.       Пальцы с легкостью проникают в нутро. Растягивают мышцы сильнее, томят. Тэхен глушит стоны чужими губами, ловит в ответ более тихие, но протяжные. Истома проступает на лицах, зажатая меж животами плоть истекает сильнее, гуще, чем прежде. Головку натирает, он от этого хнычет, потому что много, чертовски много: семя снова стреляет, сдержаться не успевает, однако Чонгук и не думает замедляться, трет комочек нервов изнутри, раскрывает еще одну грань нового.       Тэхен не знает, сколько раз он излился — в паху все липнет, вязкими следами тянется меж тел. И времени сколько прошло, тоже не ведает — теряется в падшем и в родной темноте на двоих. Голос срывается, конечности дрожат, а ангел держится лишь из-за стальной хватки на талии. Обессиленно утыкается лбом в твердую грудь, на большее не способен — только губами редко сцеловывает с гладкой кожи дождевые капли да растирает на животе тугое напряжение.       На грани усталости, когда он почти сходит с ума от наслаждения, пальцы сменяются твердой плотью. Горячей, пульсирующей, распирающей. Стенки плотно обволакивают сначала головку, потом проскользнувший ствол. Чонгук проникает глубоко, сразу попадает в припухшую от стимуляции железу. Тэхена накрывает всего от двух толчков — содрогается в наслаждении, но еле-еле испускает жемчужные капли.       — Вот так любят люди, — Чонгук дышит загнанно. — Вот так я люблю тебя, мой ангел.       Шлепки бедер. Сквозь негу разбитые слезы и отчаянные касания. Тэхен не признается в ответ, но то лишь потому, что слова для чувств еще очень хлипки в памяти. Тяжело ангелу слагать эмоции в буквы, он делает по-другому. Крыльями нежно накрывает чужие, перьями притирается — уязвимо, открыто. Рисует узоры на призванной стихии, ласкает на пару с дождем тугие мышцы. Целует, целует, целует. Глубоко с языком, коротко в одном робком касании, многочисленно россыпью по темным родинкам — и с отдельным трепетом в ту, что под губой. Гладит рубцы от шрамов, тянется к рваным следам в исцелении, дует.       А вот так любит он.       Когда тела наконец-то устают от влаги, а кожу стягивает с легкими щипками, продолжают уже в ворохе одеял — и под куполом тьмы там. Тэхен принимает, в ответ отдает все до последнего. Из него истинно все силы высасывают, впитывают до последних судорог. Толчок за толчком. Выбивают плохое, заставляют уверовать в совместное лучшее.       — Ты навсегда мой, ангелок.       Тэхен жалобно скулит, сжимает чужие ладони замком. Мышцы в последний раз каменеют, сокращаются — уже на остатках резерва, устало. И до безумия хорошо. Изведенный, кончает так, что и капли жидкости не выходит. Содрогается пусто, сухо — всего себя отдает. Сил не остается, он проваливается забвенно в негу, скрывается под прочным черным щитом из крыльев.       В голове приятная дымка, думать ни о чем не хочется. Только отдаться во власть неправильной, грешной для Рая заботы. Но самой лучшей для него одного.       Идеалы пали, вчерашний день сменился туманным будущем. Тэхену хочется верить, счастливым. Заслуженным. Вдали от совершенства. Вдали от гонки и пустых целей. Только вот так на двоих — близ водопада, сгоревшего поля и в тени от крыльев.       И никакой Рай им не нужен.       Они свой сотворили.       На потерянном во мраке небесном острове, где тайны живут и легенды о падших прячут.       — Прости, что тебе пришлось это пережить, ангелок, — Чонгук шепчет, не страшится быть услышанным — в его объятиях спят сладко, крепко, ни одна сила не пробудит. — По-другому было нельзя.       Иначе Рай никогда не познает цену собственных ошибок.