Приговор

И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься.

От Матфея 11:23 

   Справедливости не существует. Это единственное, о чём мог думать Лайт Ягами, ещё вчера – великий Кира, гроза преступности, а ныне – жалкий калека, ползающий в луже собственной крови и зовущий на помощь тех, кого собственноручно отправил на тот свет. Опозоренный, низверженный “бог нового мира”. Идеальный мир, который так стремился создать Лайт, не допустил бы подобного обращения со своим повелителем. Возможно, мир и вправду слишком прогнил. На этот раз он действительно проиграл. Бежать было некуда, оправдываться бессмысленно. Повисло гнетущее молчание, прерываемое шумом лопастей огромного вентилятора и тихими всхлипами Мацуды в углу. Неожиданно тишину разрывает дикий, нечеловеческий вопль: разуверившийся в своём кумире Миками решает свести счёты с жизнью единственным доступным ему сейчас способом – при помощи ручки, той самой ручки, росчерками которой он оборвал не один десяток жизней. Только в этот раз вместо тетради – его сердце, вместо чернил – фонтаном хлынувшая кровь. На секунду все отвлекаются и, забыв о Лайте, бросаются к Миками, наперебой крича что-то про перевязку и наложение жгута. Нечто первобытное шевелится вдруг глубоко внутри Лайта, заставляя подняться на ноги и, воспользовавшись заминкой, проковылять к двери. Намеренно или нет, Миками всё-таки сослужил ему последнюю службу. Откуда-то в прострелянных руках берутся силы приотворить тяжёлую стальную дверь. Лайт исчезает в узком проходе, растворившись в полосе вечернего света, и с ловкостью – удивительной, с такими-то ранами – бежит прочь без цели и направления. Буря эмоций захлёстывает его: ярость, страх, паника, по-детски нелепая обида. Кажется, он не испытывал такого калейдоскопа чувств никогда в своей жизни, да и вообще не предполагал, что он на такое способен. В другой раз одного этого было бы достаточно, чтобы сойти с ума. Но сейчас в Лайте говорил первобытный инстинкт – желание выжить, и Лайт слепо ему подчинялся. Позади него доносятся крики и топот: его обличители наконец обнаружили пропажу и готовы были кинуться в погоню, когда к звуку их голосов прибавился ещё один, – спокойный, уверенный, почти мальчишеский. Топот ног ненадолго стихает. До Лайта доносятся лишь обрывки того, что говорит Ниа. – ... с такими ранами он далеко не уйдёт. Забьётся в какую-нибудь щель и сдохнет. – цедит Ниа со смесью гнева и тихого презрения в голосе. Последнее слово задевает слух Лайта, проходит по его взбудораженному сознанию, как пуля по касательной. Он едва не спотыкается. “Сдохнет”. Неужели этого слова он достоин? Он, своею рукой вершивший правосудие, очистивший мир от такого количества гнили и грязи? Как же случилось, что он вынужден спасаться бегством от кучки примитивных недоумков, на ходу зализывая раны, как какая-то подзаборная шавка? Впрочем, уголком сознания Лайт понимает: зализывать раны слишком поздно. Нечто осознанное мелькает в затуманенном взгляде Лайта; зрачки его расширяются от ужаса перед неизбежным. Звук шагов за его спиной возобновляется, и остатки инстинкта самосохранения побуждают Лайта двигаться вперёд, относительно здоровой рукой держась за прострелянное плечо. Этот идиот Мацуда постарался на славу, изрешетив ему полтела и заставив танцевать под выстрелами, как прокля́тую тряпичную куклу. Пять свинцовых пуль – вот и всё, чем мир отплатил Лайту за все его благодеяния. Лайт жмурится, глядя на румяное зарево закатного неба. Где-то за ангарами, встрепенувшись, в небо взмывает стая ворон. Свет тускнеет: огромная чёрная туча на несколько секунд перекрывает солнце. Лайт поднимает голову и замечает, как один из крылатых силуэтов – слишком крупный для птицы – отделяется от остальных и улетает в другом направлении. “Знай, – эхом звенит голос в голове Лайта, – я не твой союзник. И наступит день, когда я запишу твоё имя в свою собственную тетрадь.” Этот силуэт всегда был сам по себе. Лайт отлично это знал, но слишком поздно это понял. Трепет десятков крыльев разносится далеко вокруг, отражаясь от водной глади. Оголтелые птичьи крики оглушают, как тревожный набат. На мгновение Лайту и вправду мерещится в них неслаженный перезвон. “Так вот о каком колоколе говорил тогда Эл”, – проносится у него странная, почти чужеродная мысль. Постепенно птичья стая растворяется в небе, растянутой тёмной полосой влившись в оранжевый горизонт. Вороний гвалт, шум крыльев, отдельные людские крики где-то вдали – всё затихает. Кажется, каким-то чудом ему удалось оторваться. Неожиданно Лайт замечает, насколько пронзительна окружившая его тишина. Может, тишина оказывается слишком, невыносимо пронзительной, а разум понемногу начинает галлюцинировать, ибо Лайт почти убеждён, что в тишине раздаются гудки проезжающих автомобилей, хотя на километры вокруг – ни единой машины. До его слуха долетают беззаботные разговоры прохожих о том о сём. Лицо Лайта обдаёт свежий ветер, пьянящий ощущением весны и лёгкости, – должно быть, ещё один мираж утомлённого мозга. Лайт будто снова проживает тот самый день. День, определивший его судьбу и поделивший жизнь на до и после. День, когда он нашёл тетрадь смерти. Навстречу Лайту, подобный призраку, проплывает овеянный светлой дымкой силуэт юноши с учебником в руках. Юноша увлечён чтением настолько, что проходит мимо, не обратив на бегущего, истекающего кровью Лайта никакого внимания. Обернувшись, Лайт вглядывается в его лицо, внимательно рассматривает очертания. Из сумки юноши виднеется тетрадь. Не оружие судного дня, попавшее в руки Лайта по воле провидения (ибо несмотря на заверения Рюка, что это была случайность, Лайт до последнего отказывался в это верить), а обычная тетрадь с домашним заданием по английскому языку. Сейчас юноша вернётся домой, где мать наверняка уже приготовила что-то вкусное, поможет младшей сестре с математикой, сделает задание на завтра и ляжет спать. Он готовится к выпускным экзаменам, а потому день его расписан едва ли не по минутам. Позже юноша сдаст экзамены, с отличием закончит университет и сделает блестящую карьеру, – скорее всего, пойдёт по стопам отца-полицейского, и проживёт долгую, внешне благополучную и счастливую жизнь, до конца дней втайне томясь от невыразимой скуки. Иными словами, это будет очередной ничем не примечательный человек, бесцельно коптящий небо. Ничего не сумевший подарить человечеству и ничего у него не отнявший. Губы Лайта трогает самодовольная улыбка. Всё-таки хорошо, что тетрадь смерти попала именно к нему. Никто другой не смог бы достичь того, чего добился он. Ни у кого ещё не хватило бы духа стать Кирой!.. И всё же... его разум тонкой, лёгкой иголочкой покалывала мысль о том, как сложилась бы его жизнь, не подбери он в тот день заветной тетради. Улыбка меркнет. “Мне не о чем сожалеть”, – обрывает сам себя Лайт, но на душе у него отчего-то становится нестерпимо горько. На запятнанную потом и кровью рубашку падают горячие слёзы – первые искренние слёзы в его жизни. Первые и последние. Лайт замедляется, двигаясь скорее по инерции, нежели из желания спастись.   Он с трудом передвигает ноги; силы почти оставили его. Дохромав до заброшенного дома в переулке, Лайт пробирается внутрь, бредёт по пустынным коридорам и наконец останавливается перед залитой светом пыльной лестницей. Облокотившись на перила, он делает шаг наверх, но ноги его подкашиваются, и Лайт падает, разодрав ладони о ступени. Боли он, впрочем, больше не чувствует. Опустившись на колени, Лайт продолжает карабкаться на четвереньках, но на середине пути вновь спотыкается, после чего молча признаёт своё окончательное поражение. Этот рубеж ему уже не преодолеть. Ценой невероятных усилий Лайт заставляет себя перевернуться на спину, подставив лицо лучам уходящего солнца, и больше не пытается подняться. Его грудь тяжело вздымается. Всё кончено. Смерть где-то рядом, внимательно следит за каждым его вздохом. Лайт чувствовал её дыхание на своём лице и заранее знал, какая у неё будет ухмылка – акулья, с длинными острыми зубами на жуткой гримасе. И Смерть уже вынесла свой приговор. “Умри же здесь”, – объявляет Смерть, занося своё орудие казни. Спустя ровно сорок секунд сердце Лайта Ягами совершает последний удар.