Горькая Батата

Луз стояла напротив Филиппа Виттебейна, и леденящий ужас сковывал её движения. В ушах всё ещё стоял отчаянный плач мамы, а перед глазами дрожало искажённое отражение из Междумирья. Она только что была там, в сером пространстве среди кубов, крича сквозь водную гладь и сжимая в руке угасающий кусок портала. Она пообещала. Пообещала Камиле, что вернётся домой навсегда и навсегда оставит мир демонов, как только найдёт способ. Но Белос нашёл её раньше. Самодельный портал из крови Титана и хлама окончательно развалился, отрезав путь назад. Его глаза больше не были просто холодными. В них полыхала чистая, животная ненависть человека, который видел в ней олицетворение ведьмовской «заразы», посмевшей осквернить человеческий род. — Ты всегда была помехой, — произнёс Белос низким, полным презрения голосом. — Маленькая человеческая букашка, которая предала свой вид ради этого проклятого места. Луз хотела улыбнуться. Хотела бросить что-нибудь дерзкое, защититься глифами, как делала всегда. Но силы покинули её. В голове мелькали лица: Эмити, державшая её за руку перед уходом, Кинг, Ида, Уиллоу, Гас… И мама. Мама, которая теперь знает всю правду. «Я обещала… Я обещала ей прямо там, у зеркала, что вернусь и останусь…» — мысль обожгла больнее любой магии. Она не просто не сдержала обещание. Она оставила маму одну с этой правдой. Магия Белоса ударила резко, безжалостно, не оставляя шанса на спасение. Обжигающая боль пронзила тело, словно тысячи раскалённых игл. Луз вскрикнула, но крик быстро превратился в хрип. Она почувствовала, как её сущность, её воспоминания о лете, о тёплом доме и о Кипящих островах разрывают на части. Душа раскалывалась, как хрупкое стекло тестового портала. Мир закружился кроваво-чёрным вихрем. — Эмити… Мама… Прости… — прошептала она едва слышно, прежде чем тьма поглотила всё. Луз Носеда рухнула на холодный камень. Последнее, что она увидела — торжествующее лицо Филиппа. А потом — ничего.

***

Скарлетт очнулась в чужой комнате. Полуразрушенные стены, облупившаяся краска, тусклый свет сквозь грязные занавески. Всё серое. Безжизненное. Это место пугающе напоминало то самое Междумирье, где она застряла между двумя мирами. Она села, тяжело дыша. Тело было чужим — тяжёлым, непослушным. Память приходила рваными, болезненными обрывками: искренние глаза Эмити, испуганное лицо Ви, занявшей её место в человеческом мире, мамины слёзы на той стороне отражения… и Белос. Его триумф. Её смерть. Скарлетт подошла к потрескавшемуся зеркалу. Но вместо водной глади, сквозь которую можно было увидеть маму, на неё смотрело чужое лицо. Блондинистые волосы, холодные голубые глаза, бледная кожа. Красивая. Абсолютно чужая. Она коснулась стекла дрожащими пальцами, словно надеясь, что оно снова станет жидким и покажет ей кухню в Коннектикуте. — Я умерла… — тихо произнесла она хриплым, незнакомым голосом. — Портал уничтожен. Я оставила маму там, за чертой… и не сдержала слово. Внутри бушевала буря. Часть неё — та, что всё ещё была Луз — кричала от тоски, вины и разбитого сердца. Она помнила, как сильно хотела остаться с Эмити, и как сильно разрывалось её сердце от необходимости выбирать между двумя мирами. Теперь выбора не было. Белос лишил её всего. Но другая часть, рождённая в агонии предательства, кипела первобытной яростью. К Филиппу. К миру, который заставил её страдать. К самой себе — за наивность и слабость. Скарлетт сжала кулаки. Из свежих порезов на руке снова потекла кровь, пачкая подоконник, но она не обратила внимания. — Я больше не буду той испуганной девочкой, которая плакала перед отражением и умоляла о прощении, — прошептала она своему новому лицу. — Я заберу всё назад. Я найду способ восстановить портал. И я вернусь к маме… даже если для этого мне придётся сжечь Кипящие острова вместе с Белосом к чертям. Она взяла бордовую помаду и медленно накрасила губы. Цвет был тёмным, почти кровавым. В глазах отражения загорелся холодный, опасный огонь. Смесь любви и ненависти. Нежности к тем, кого она потеряла, и жажды мести к тем, кто это устроил. — Я иду за тобой, Эмити, — прошептала Скарлетт, и её голос больше не дрожал. — И на этот раз правила этого мира будем устанавливать мы.