Руки Преисподней

***

Тварь. Мерзкая тварь, не похожая ни на что другое, что он видел за прожитые столетия. Его голос, поведение, и улыбка. Улыбка, которой хотелось распороть вены к хуям собачьим. Эта улыбка, словно он просил, чтобы ему набили рожу, превратиив её в кровавое месиво, в котором невозможно было бы разобрать ни одно очертание бывалого, блять, ангельского лица, хотя он был бездушным, бессердечным и бессмысленным в своем существовании демоном. Он был очарователен. Очарователен до такой степени, что каждый раз, когда его ребра дробились по мелким осколкам внутри его раздавленной грудной клетки, царапая внутри все, что можно было, он все равно оставался таким же чарующим. Очаровательно было и его тело. Тело его казалось недосягаемым, как что-то то, что было сплетенено Святыми и спрятано за тусклой ледяной дымкой, режущей глаза. Бледная, даже болезненно белая кожа, податливо натягиваясь на его кости, тяготила все больше и больше. И все это он думал о том, кто сейчас почти бездыханно валялся у его ног, как извращенно растерзанный кем-то труп соблазнительного юноши.

***

“Не трогай меня своими грязными лапами, ты, буддистское отродье.” Кокушибо сам не знал, что говорил, но отчетливо осознавал, что хотел больше его прикосновений. Доума выдавил слабую улыбку на своих разбитых губах, жалко выдерживающих эту гримасу, когда услышал эту болезненную фразу, произнесенную его милым мужчиной. “Я все равно вижу в твоих глазах, как ты хочешь больше этого. Не прячь себя и своих желаний, дорогой,” — Снова, снова и снова. За такие слова он вновь получил нещадный пинок в собственный распоротый живот. Наверное, органы блондина уже давно валялись где-то в другом месте, ведь его глаза расфокусировались, словно в стеклянной пелене. Было ли это пыткой? Скорее, это было выдержкой его личности и ярое желание выявить его чувства, вывести его на чистую воду. Он давно потерял счет времени, но ему это и не нужно было. Он с огромным трудом взглянул на эти пылающие шесть глаз, чувствуя неоспоримую привязанность. Кокушибо лишь прищурил взгляд, приподняв подбородок своего мученика носком своей ноги. “Ты очарователен... Но не более. Что же движет твоей живучестью, а, больной ублюдок?” Демон в незаметном легком отвращении повернул голову в сторону, когда Доума начал крепко держать его за икру, впиваясь в черные штаны своими когтями, желая расцарапать ткань, — “Ох... Не смеши меня, лорд Кокушибо. Моя любовь позволяет мне терпеть тебя.” Любовь, да? Любовь... Этот ебучий псих был не тем, кто был в более лучшем положении, чтобы говорить что-то такое. Кокушибо вынул клинок из ножен, небрежно водя бордовым лезвием по органам Доумы, которые все же оказались внутри своего хозяина, а не где-то еще, превращая и так не особо приятный внутренний вид раны в невообразимое, блевотное месиво. Выглядело мило. Мило, что они оба были возбуждены от этого, как два конченых извращенца, и ощущение узкости штанов в области паха было удушающим. Он присел на корточки рядом с его вялым телом, будучи словно опьяненным тем, что сам натворил с этой хрупкой, как ледяной хрусталь, фигуркой. “Заткнись. Ты все равно мне противен. Противен до тошноты. Но твоё тело... Оно — произведение искусства, Доума.” Тело. Все его необычайные изгибы, тонкая лебединая шея, острые колени... Это все сводило его с ума, как дикого животного, запертого в маленькой клетке. Он хотел просто сжать его в своей хватке и дать всем своим выблядским желаниям вырваться наружу. Кокушибо двигал рукоятью клинка, как искусный художник, умело управляющий своей рукой и кистью, нанося с каждым разом более красный и густой мазок краской. Размазанная кровь будто была везде, окрасив все пространство своим привлекательным оттенком. Доума снова позволил какому-то звуку из болезненного крика и плотских стонов вырваться из своей растерзанной глотки, раскашлявшись. Его горло было перехерачено этим красивым лезвием, а глубокие рваные раны напоминали ожерелье, украшавшее его шею. Каждый комплимент заставлял его бледные щеки расцвести пунцовым оттенком, даже несмотря на то, что его смущение явно было фальшивкой. Блондин вздрогнул при моменте дивного поцелуя со своим “любовником”, закатив свои глаза, переливающиеся радужным мерцанием их оттенка, смешанным с кристальными слезами и слабым намеком на кровь лопнутых капилляров. “Я люблю тебя. Люблю... Люби меня в ответ.” Просьба была эгоистичной и довольно лирической, произносимой от такой ядовитой души, если у Доумы она вообще присутствовала. То, как клыки старшего демона впивались в его и так обкусанные, обмякшие от грубости губы, возбуждало его до седьмого неба. Было много слов, которые они оба так и не решились сказать друг другу. Тускло-голубые острые когти впились в пурпурное кимоно Кокушибо, цепляясь за плотную ткань в попытке притянуть мужчину к себе еще ближе, чем раньше. Длинный клинок так и остался торчать в животе Доумы, напоминая о том, что он был жалок по сравнению с тем, кто воткнул его в него. “Любить тебя? Никто не любит таких конченных, свихнувшихся с ума бестий. Ты – никто, но ты моя пустота, Доума,” — Сколько раз он уже сказал, что его существование было бессмысленным? Наверное, нельзя было этого сосчитать даже за несколько беспечных вечностей, подаренных им Буддой. Демон резко вынул меч из рваной раны другого, засунув руку внутрь этого пиздеца, щупая и сжимая органы, истекавшие кислой остывшей кровью, загрязняя его мозолистые, холодные руки, обхватывая красным оттенком до запястья. Любовь, страсть, похоть, да без разницы! Они оба сами не знали, почему их тянет друг к другу, как двух плешивых псин в адской течке. Доума задыхался в крови, издавая непонятные сухие и прерывистые звуки из расхераченного горла, его глаза совсем немного расширились от вида открывшегося его взору стояка Кокушибо. Крайняя плоть медленно пульсировала, выступающие вены показывали готовность к соитию. “Как... Как мило, лорд Кокушибо...” Он растерзал свою нижнюю губу до конца, превратив её в окровавленную херню, даже непонятно, на что похожую. Первая Высшая Луна положил одну свою руку на основание своего члена, введя его в мясную кашу, состоящую из органов блондина в этой глубокой, необычайной дыре в его чреве. Ощущение остывшей плоти и слегка пульсирующих внутренностей, которые еще немного подавали признаки функционирования, обхватили его собственный орган, создавая странные, но ожидаемые впечатления. “Заткнись. Твои стоны, или что бы это ни было, больше похожи на звуки крехтящей, старой скотины,” — Обидно? Нет, нисколечко. Это заводило Доуму до безумия, и трение члена другого демона об его уже перемешанное кошмарное месиво, вводило его в экстаз, не похожий ни на что другое. Только если он не притворялся, разумеется. Возможно, это было безумно. Несуразно. Скорее, абсурдно. Вся эта ситуация плохо складывалась в незрелых умах тех, кто случайно узнал об их увлечении друг другом в четырёх стенах. Половой орган терся в ране все быстрее и грубее, хотя никому боли не причинял. Кровь и растертое в кашу мясо хлюпали от каждого своеобразного толчка, когда Кокушибо продолжал ебать, вталкиваться и двигаться, словно отбивая себе лучшее место внутри блондина в буквальном смысле этого понятия. Кровь служила чем-то, что могло бы заменить смазку, каждое прикосновение и ощущение было тяготящим, как что-то такое глубокое и непонятное даже им. Семя демона разлетелось на поверхность внутренностей, неровной струей впитываясь в обезображенное месиво, делая его еще более противнее. Кокушибо, будучи охваченным эйфорией, схватил Доуму за шею, впиваясь пальцами в тонкую кожу, чтобы мужчина под ним не издавал больше ни звука, а лишь слабые кряхтения и всхлипывания в собственной крови, задыхаясь и пытаясь ухватить ртом кислород, заставив напряжение растекаться от макушки до кончиков пальцев. Напряжение. Удушающее чувство, когда его крепко сжимают в области шеи, как тисками или петлей его собственной, но навязчивой похоти, и вместо крика из горла выходит сухой звук, напоминающий лай псины. Была ли эта любовь, или снова что-то, что ему навязали?