Ночь

      Ночь — время одиночества. Романтика заката уже прошла, улицы опустели, окна в домах постепенно друг за другом гасли. Тихий, не раздражающий скрип качели и монотонное жужжание цикад — разве это не лучшее музыкальное сопровождение для того, чтобы сидеть под луной на детской площадке и думать о чём-то глубоком, философском и личном.       Едва различимо трещит фонарь, вокруг которого кружат мотыльки. Они ищут солнца и не знают, что могут спалить свои крылья, если прикоснутся к лампочке. Иногда, очень редко, можно различить звук колёс проезжающих автомобилей, но он плохо доносится сюда, во дворы одинаковых многоэтажных домов, куда не доходит даже ветер. Ночью и голос собственного сознания будто бы замолкает, и ты просто сидишь, глядя прямо перед собой, не отрывая ног от земли, раскачиваешь качели и глубоко дышишь прохладным свежим воздухом.       Когда до твоего носа долетает запах табака, ты даже не морщишься, безмолвно принимая его. Почему-то, именно ночью не так уж и важно, будешь ли ты пассивным курильщиком или попросишь такого же одинокого прохожего не курить на площадке.       Чужой голос тоже заметно приглушён — никто не хочет нарушать законы ночной тишины. Именно из-за того, что он такой, звук не режет чувствительный сейчас слух. — Давно здесь? — голос знакомый. Ему, наверное, следовало бы быть более настороженным, надо было бы встать и спешно уйти, но ночь слишком располагает к меланхоличному, безразличному, умиротворённому настроению. — Да, — отвечает Танидзаки. Ночью, отчего-то, совсем не хочется ни увиливать от ответа, ни отмахиваться, ни лгать. — Не думал, что ты бываешь без сестрицы, — клуб дыма от сигареты Тачихары уже можно заметить краем глаза: видимо он подошёл прямо к качели. — Не часто. Я хочу побыть один, уйди, пожалуйста, — он говорит монотонно, не окрашивая голос ни единой эмоцией. Ему, на самом деле, всё равно, останется здесь Мичизу или нет, но, когда ты не один, ночь ощущается иначе. Она располагает к тихим разговорам по душам, а Джуничиро не знает, хочет ли он сейчас говорить хоть что-то. Хочет ли он говорить с ним.       Однако Тачихара не уходит. Он тушит сигарету о металлическую балку качели, опирается о неё одним плечом и тоже смотрит вдаль, на луну и коричневые облака.       Тишина длится несколько минут, но это время проходит одновременно и быстро, и медленно. Медленно, потому что, когда голова пуста, секунда ощущается как десять минут. Но быстро, ведь тишина всё же прерывается. — Почему ты здесь? — он не спрашивает, "Отчего один?", ведь в таких местах редко ценятся компании, и не задаёт вопрос "Почему ночью?", так как днём ты менее расположен к подобному. — Устал, — этого достаточно. И так ясно, что речь идёт не про физическую усталость, ведь, в таком случае, Танидзаки бы давно спал в обнимку с Наоми. Да и видно, что парень просто заебался. Другие слова не нужны. — Расскажешь? — не то, чтобы ему интересно. Просто ночь располагает. Да и, по-хорошему, Тачихара не против выслушать. Он ведь и сам здесь не просто так. — Сам не знаю. Захотел... Да и сон не идёт.       Спустя небольшую паузу, Мичизу ответил. — Знакомо.       И они снова замолчали. Но теперь, после этого короткого диалога, хотелось продолжить. Ночью часто так бывает: поговоришь немного, и тишина уже ощущается странно, не так, как до этого. Разговоры пугают её, она уходит, и вернуться ей бывает очень тяжело. — Ты здесь из-за работы? — в этот раз начинает Танидзаки. — Нет. Из-за тебя, — он закончил, но, поняв, что его могли не правильно понять, добавил, — Увидел тебя в окно. Мы, оказывается, недалеко живём. Захотел подойти. Сам не знаю, для чего. Потянуло, — оба хмыкнули, после чего коротко переглянулись боковым зрением. — Ясно. Я то подумал, собираешься свести со мной счёты. — Я тоже так думал. Если так хочешь, могу вернуться к этим мыслям, — голос приобрёл крупицу злобного озорства, но тут же снова стал безэмоциональным, — В другой раз. Не будем нарушать тишину стрельбой.       Оба чуть улыбнулись. Такую улыбку обычно называют грустной, но здесь она была скорее меланхолично-задумчивой. Впрочем, едва ли заметной в свете одного лишь фонаря, стоящего поодаль, не на само́й площадке, а на тротуаре за заборчиком.       Где-то залаяла собака. Может в соседнем дворе, а может у дороги, заметив проезжающий автомобиль. — Убить или быть убитым? — вопрос прозвучал немного громче, чем тот уровень голоса, на котором они говорили ранее. Он был так неожиданнен и неуместен, что Танидзаки рассмеялся. Не раскатисто, не громко, но слышно, — Я серьёзно. — Не знаю даже, — ему потребовалась пара мгновений, чтобы вновь стать серьёзным, хотя полуулыбка с лица не спа́ла, —Смотря какая ситуация. Я не хотел бы убивать кого-то, но, если бы этим я мог помочь Наоми, например — я бы убил. — Я бы в любом случае убил. Само наличие выбора значит, что противник слабее. А я таким не дамся.       Они снова коротко переглянулись, но в этот раз их взгляды зацепились на немного больший промежуток времени — они оценивали реакцию на ответ. — М, кошки или собаки? — это спросил уже Джуничиро. Видимо, ему понравилась эта игра. — Собаки, — они ответили почти одновременно, и теперь уже оба тихо смешливо хмыкнули. — Время суток? — интонация была похожа даже не на вопросительную: он будто хотел удостовериться в том, что уже знает правильный ответ. — Ночь. Конечно ночь...       Тачихара кивнул, таки убедившись в своих предположениях.       Цикады продолжали стрекотать. Они продолжали смотреть прямо перед собой. Луна всё так же освещала город белыми лучами отражённого солнца. Иногда её ненадолго перекрывали небольшие коричневые облачка. Но вот тишина исчезла. Теперь всё было таким громким: и колёса, и лай, и потрескивание лампочки. И мысли. Они вновь заполнили опустевшую было голову.       Ночь — время близости. Платонической, телесной — не важно. Единение с самим собой — тоже близость... — Двигайся, я тоже качаться хочу.       Танидзаки не сразу понял, чего от него хотят: качель была самой обыкновенной, рассчитанной на одного, куда ему двигаться? Но, стоило Тачихаре оттолкнуться от балки, обойти качель и встать со спины, он понял. Джуничиро подсполз, так, чтобы и сидеть было удобно, но и чтобы место сзади освободить. Мичизу встал ногами на качель, уперевшись голенями в чужую спину, и начал медленно раскачивать их за счёт движений корпусом.       Качель заскрипела сильнее, протяжнее, громче. Теперь этот звук не так уж и умиротворял.       Но было так хорошо.       Радостно, но спокойно. И давящие в лопатки коленки не раздражали.